Текст книги "Острова в океане"

Автор книги: Эрнест Миллер Хемингуэй

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 26 страниц)

– Добавь в него фосфора. Только, по-моему, это будет вредно. У нас на Кубе бывает, что люди совершают самоубийство, наевшись спичечных фосфорных головок.

– И выпив tinte rápido. А что это такое «быстрые чернила»?

– Это такая жидкость, ею красят обувь в черный цвет. Но девушки – те, кому не повезло в любви или кого обманули женихи, сделав с ними нехорошее и так и не женившись на них, чаще всего обливаются спиртом и поджигают себя. Это классический способ самоубийства.

– Да, знаю, – сказал Томас Хадсон. – Auto da fe.

– Это уж наверняка, – сказала Умница Лил. – При этом не выживешь. Вся голова в ожогах, и обычно ожоги и по всему телу. Быстрые чернила – это чаще всего просто красивый жест. Йод au fond[57]57
  В сущности (франц.).


[Закрыть] тоже чаще всего красивый жест.

– О чем это вы, упыри, тут болтаете? – спросил бармен Серафин.

– О самоубийствах.

– Hay mucho[58]58
  Их много (исп.).


[Закрыть], – сказал Серафин. – Особенно среди бедного люда. Я не припомню, чтобы кто-нибудь из богатых кубинцев кончал с собой. А ты?

– А я помню, – сказала Умница Лил. – Было несколько таких случаев. И все хорошие люди.

– Уж ты запомнишь что надо и что не надо, – сказал Серафин. – Сеньор Томас, а вы не хотите заесть чем-нибудь свой дайкири? Un poco de pescado? Puerco frito?[59]59
  Что-нибудь рыбное? Жареную свинину? (исп.).


[Закрыть] Закуски?

– Sí, – сказал Томас Хадсон. – Давайте, что у вас найдется.

Серафин поставил перед ним блюдо с хрустящими коричневыми ломтиками жареной свинины и блюдо с красным снеппером, запеченным в тесте так, что розоватокрасная кожица его была покрыта желтой корочкой, а под ней белела нежная мякоть. Серафин был рослый малый, не очень-то церемонный на язык, и ступал он тоже не церемонясь, потому что носил башмаки на деревянной подошве, постукивающие на мокром полу за стойкой, где всегда было что-нибудь расплескано.

– Холодное мясо подать?

– Нет. Хватит с него.

– Бери все, что ни предложат, Том, – сказала Умница Лил. – Ты же знаешь здешние порядки.

Про этот бар было известно, что даровыми коктейлями тут не угощают. Зато гости могли получать бесплатную горячую закуску, куда входили не только жареная рыба и свинина, но и кусочки жареного мяса и гренки с сыром и ветчиной. Кроме того, бармены смешивали коктейли в огромных миксерах, и после разлива там всегда оставалось по меньшей мере еще порции полторы.

– Теперь тебе не так грустно? – спросила Умница Лил.

– Да.

– Скажи мне, Том. Что тебя так огорчает?

– El mundo entero[60]60
  Весь мир (исп.).


[Закрыть].

– А кого же не огорчает то, что творится во всем мире? И день ото дня все хуже и хуже. Но нельзя же только и делать, что сокрушаться из-за этого.

– Законом это не преследуется.

– А зачем законы, мы сами понимаем, что хорошо, что плохо.

Дискуссии с Умницей Лил на этические темы не совсем то, что мне требуется, подумал Томас Хадсон. А что тебе, дьяволу, требуется? Тебе требовалось как следует напиться, и ты, вероятно, уже пьян, хоть и не замечаешь этого. Того, что тебе нужно, ты получить не можешь, и твои желания никогда больше не исполнятся. Но ведь есть различные паллиативы, вот и воспользуйся ими. Действуй, Хадсон. Действуй.

– Voy a tomar otro de estos grandes sin azucar[61]61
  Еще одну двойную порцию без сахара (исп.).


[Закрыть], – сказал он Серафину.

– En seguida, don Tomas[62]62
  Сию минуту, дон Томас (исп.).


[Закрыть], – сказал Серафин. – Вы что, хотите перекрыть свой же рекорд?

– Нет. Я просто пью, и пью спокойно.

– Когда ставили рекорд, вы тоже пили спокойно, – сказал Серафин. – Спокойно и мужественно, с утра и до вечера. И вышли отсюда на своих на двоих.

– Плевал я на свой рекорд.

– Имеете шанс побить его, если будете много пить и мало закусывать, – сказал ему Серафин. – Тогда шансы у вас есть.

– Том, побей рекорд, – сказала Умница Лил. – Я буду свидетельницей.

– Не нужны ему свидетели, – сказал Серафин. – Я свидетель. А кончу смену, передам счет Константе. Помните тот день, когда вы поставили рекорд? Так вот вы уже сейчас его перекрыли.

– Плевал я на свой рекорд.

– Вы в хорошей форме, пьете отлично, без перерывов, и пока на вас ничего не сказывается.

– К матери мой рекорд.

– Ладно. Como usted quiere[63]63
  Как хотите (исп.).


[Закрыть]. Счет я веду на всякий случай, вдруг вы передумаете.

– Со счета он не собьется, – сказала Умница Лил. – Чеки-то у него с копиями.

– Тебе что нужно, женщина? Тебе нужен настоящий рекорд или фиговый?

– Ни то и ни другое. Я хочу highbolito con agua mineral.

– Como siempre[64]64
  Как всегда (исп.).


[Закрыть], – сказал Серафин.

– Я коньяк тоже пью.

– Мне бы лучше не видать, как ты пьешь коньяк.

– Знаешь, Том, я однажды, когда садилась в трамвай, упала и чуть не погибла.

– Бедная Лил, – сказал Серафин. – Какая у тебя жизнь – полная опасностей и всяких переживаний!

– Уж лучше твоей – с утра до вечера стоишь за стойкой в деревянных башмаках и угождаешь пьяницам.

– Это моя работа, – сказал Серафин. – А угождать таким выдающимся пьяницам, как ты, для меня большая честь.

В бар вошел Генри Вуд. Он стал рядом с Хадсоном – высокий, весь потный, взволнованный переменой в ранее принятых планах. Что может доставить ему большее удовольствие, подумал Томас Хадсон, чем внезапное изменение планов!

– Мы едем к Альфреду в его «Дом греха», – сказал Генри. – Хочешь с нами, Том?

– Вилли ждет тебя в «Баскском баре».

– Пожалуй, на этот раз Вилли нам брать незачем.

– Тогда так и скажи ему.

– Хорошо, я ему позвоню. А ты поедешь, Том? Будет очень весело.

– Тебе надо бы поесть.

– Я закажу себе большой сытный обед. Ну, как твои дела?

– Мои дела хорошо, – сказал Томас Хадсон. – Отлично.

– Будешь перекрывать свой рекорд?

– Нет.

– Вечером увидимся?

– Вряд ли.

– Если хочешь, я приеду и переночую у тебя.

– Нет. Развлекайся. Только поешь чего-нибудь.

– Я закажу себе великолепный обед. Даю честное слово.

– Не забудь позвонить Вилли.

– Вилли я позвоню. Можешь не беспокоиться.

– А где у Альфреда этот «Дом греха»?

– У него великолепно. Дом смотрит на гавань, хорошо обставлен, и вообще там замечательно.

– Я спрашиваю адрес.

– Адреса я не знаю, но я передам с Вилли.

– Ты не думаешь, что Вилли обидится?

– А что поделаешь, Том? Не могу я пригласить его туда. Ты знаешь, как я люблю Вилли. Но есть места, куда я не могу таскать его за собой. Ты знаешь это не хуже меня.

– Ладно. Только не забудь позвонить ему.

– Честное слово, позвоню. И даю слово, что закажу себе шикарный обед.

Он улыбнулся, похлопал Умницу Лил по плечу и вышел. Для такого гиганта походка у него была удивительно красивая.

– А какие у него девочки в «Доме греха»? – спросил Томас Хадсон Умницу Лил.

– Да нет их, все разбежались, – сказала Умница Лил. – Там есть нечего. И выпивки, по-моему, тоже маловато. Куда ты поедешь – туда или, может, ко мне?

– К тебе, – сказал Томас Хадсон. – Но попозже.

– Расскажи мне еще что-нибудь веселое.

– Хорошо. Но о чем?

– Серафин, – сказала Лил. – Дай Томасу еще одну порцию двойного замороженного, без сахара. Tengo todavia mi highbolito[65]65
  У меня еще есть немного (исп.).


[Закрыть]. – Потом, обратившись к Томасу Хадсону: – Вспомни, когда тебе жилось всего веселее. Только чтобы без запахов.

– Без запахов не обойдется, – сказал Томас Хадсон. Он смотрел, как Генри Вуд прошел через площадь и сел в спортивную машину очень богатого сахарного плантатора по имени Альфред. Генри Вуд был слишком громоздкий для такой машины. Громоздкость ему во всем мешает, подумал Томас Хадсон. Но есть кое-какие дела, где она не помеха. Нет, сказал он себе. Сегодня же у тебя свободный день. Пользуйся своим свободным днем. – О чем же тебе рассказать?

– О том, о чем я тебя просила.

Он смотрел, как Серафин наклоняет миксер над высоким бокалом и как шапка дайкири завитками переливается через его край на стойку. Серафин надел на бокал снизу картонный кружок, и Томас Хадсон поднял его – тяжелый, холодный – за тонкую ножку и сделал большой глоток, и, прежде чем проглотить, задержал дайкири во рту, холодя им язык и зубы.

– Хорошо, – сказал он. – Самые веселые дни в моей жизни были те, когда я мальчишкой просыпался утром, и мне не надо было идти в школу, и не надо было работать. По утрам я всегда просыпался очень голодным и чувствовал запах росы на траве и слышал, как ветер шумит в верхушках деревьев, если было ветрено, а если ветра не было, тогда я слышал лесную тишину и покой озера и ловил первые утренние звуки. Первым звуком иногда был полет зимородка над водой, такой спокойной, что его отражение скользило по ней, а он летел и стрекотал на лету. Иногда это цокала белка на дереве около дома, подергивая хвостом в такт своему цоканью. Часто это был голос ржанки, доносившийся с холмов. И всякий раз, когда я просыпался и слышал первые утренние звуки, хотел есть и вспоминал, что ни идти в школу, ни работать не надо, мне было так хорошо, как никогда больше не бывало.

– Даже с женщинами?

– С женщинами я был счастлив. Отчаянно счастлив. Невыносимо счастлив. Так счастлив, что самому не верилось – казалось, ты пьян или сошел с ума. Но такого счастья, как с моими мальчиками, когда они были со мной, или как по утрам в детстве, я никогда больше не испытывал.

– Как это может быть? Один, без людей – и счастлив не меньше, чем с людьми.

– Это все ерунда. Ты сама просила меня рассказать первое, что придет в голову.

– Вовсе нет. Я просила, расскажи мне веселую историю о самом приятном, что у тебя было в жизни. А какая же это история? Проснулся человек, и ему стало приятно. Ты расскажи настоящую.

– О чем?

– Чтобы там была любовь.

– Какая любовь? Небесная или земная?

– Да ну тебя. Просто настоящая любовь и чтоб было весело.

– Об этом могу рассказать очень интересную историю.

– Вот и рассказывай. Еще порцию заказать?

– Сначала дай эту допью. Так вот. Это было в Гонконге, в городе замечательном, где я веселился вовсю. Там очень красивая бухта, а на материковом ее берегу стоит город Каулун. Сам Гонконг расположен на холмистом острове, покрытом густыми рощами, наверх там ведут извилистые дороги, всюду разбросаны виллы, а город внизу, у подножия холмов, как раз напротив Каулуна. Между Гонконгом и Каулуном курсируют современные быстроходные паромы.

Каулун красивый город, тебе бы он очень понравился. Чистый, хорошо спланированный, рощи подходят к самым его окраинам, а рядом с двором женской тюрьмы прекрасный участок для охоты на лесных голубей. Мы ходили охотиться на этих голубей – они крупные, красивые, с прелестным лиловатым оперением на шейке, а полет у них стремительный, сильный. Охота шла в сумерках, когда они прилетали на ночлег к огромному лавровому дереву, которое росло у побеленной стены тюремного двора. Иногда мне удавалось подстрелить голубка, быстро летящего по ветру над самой моей головой, и он падал на тюремный двор, и я слышал, как арестантки поднимали из-за него драку, кричали, визжали от восторга, а потом опять крик и визг, когда охранник-пенджабец, разогнав их, подбирал птицу и, как человек обязательный, выносил ее нам из служебной калитки.

Район на материке за Каулуном называется Новые Территории. Среди холмов в рощах там водилось много лесных голубей, и по вечерам бывало слышно, их перекличку друг с другом. В этих местах мне часто приходилось видеть, как женщины и дети копают землю у обочин дорог и ссыпают ее в корзины. Увидев человека с ружьем, они убегали и прятались в лесу. Как выяснилось, землю они копали потому, что в ней был вольфрам. В те годы вольфрам очень ценился.

– Es un росо pesada esta historia[66]66
  Это немного тяжелая история (исп.).


[Закрыть].

– Нет, Умница Лил. Эта история совсем не скучная. Подожди, не торопись. Сам по себе вольфрам действительно pesado[67]67
  Тяжелый (исп.).


[Закрыть]. Но это все очень любопытно. Добывать его, оказывается, легче легкого. Копай землю и вывози ее или собирай камни. В Эстремадуре, в Испании, есть целые деревни, где дома сложены из камней с высоким содержанием вольфрама, и каменные изгороди в полях тоже из этой руды. А тамошние крестьяне живут бедно. В те времена вольфрам был в такой цене, что мы использовали транспортные самолеты «ДС-2» – сейчас они летают отсюда в Майами – для доставки его с полей Нам Янга в Свободном Китае в аэропорт Кай-Так в Каулуне. А оттуда его морем вывозили в Соединенные Штаты. Вольфрам – редкий металл, он считался жизненно необходимым в нашей подготовке к войне, так как его употребляли при изготовлении стали, а на Новых Территориях любой мужчина, любая женщина выкапывали столько земли, сколько могли унести в плоской корзине на голове, и сгружали эту землю в большом сарае, где ее продавали из-под полы. Я выяснил это на голубиной охоте и довел до сведения людей, которые были заняты скупкой вольфрама на материке. Моими сообщениями никто не заинтересовался, но я продолжал свое и пошел с докладом выше, и наконец один крупный военный, которому не было никакого дела до того, что вольфрам на Новых Территориях расхищается, сказал мне: «Друг мой, вы же знаете, разработки в Нам Янге ведутся». Но по вечерам, когда мы охотились около женской тюрьмы и видели, как старый двухмоторный «Дуглас», только что перелетев через японскую линию фронта, появляется из-за холмов и идет на снижение к аэропорту, груженный мешками с вольфрамом, нам странно было представить себе, что многие женщины в женской тюрьме отбывают срок за незаконную добычу вольфрама.

– Sí, es raro[68]68
  Да, это странно (исп.).


[Закрыть], – сказала Умница Лил. – Но когда же будет про любовь?

– Когда захочешь, тогда и будет, – сказал Томас Хадсон. – Но если ты послушаешь про места, где все это происходило, тогда мой рассказ произведет на тебя еще большее впечатление.

Около Гонконга много островов и заливчиков и вода в море чудесная, чистая. Новые Территории – это холмистый, заросший лесами полуостров на материке, а остров, где построен город Гонконг, лежит в большой, синей, глубокой бухте, протянувшейся от Южно-Китайского моря до самого Кантона. Зимой погода там была как у нас сейчас, когда норд переходит в ураган с дождями, и спать там было прохладно.

Я просыпался по утрам и даже в дождь шел на рыбный рынок. Тамошняя рыба почти такая же, как наша, а основное, что идет у них в пищу, – это красный групер. А еще там были бочковатые, мокро поблескивающие помпано и огромные креветки, я таких громадин нигде больше не видел. Рыбный рынок особенно хорош был рано утром, когда туда приносили свежую, только что выловленную, мокро поблескивающую рыбу. Неизвестные мне сорта попадались, но мало, а кроме рыбы, там торговали и дикими утками, пойманными в силки: шилохвосты, чирки, свиязи – и селезни и уточки – в зимнем оперении, а такого нежного, сложнейшего, как у наших вальдшнепов, узора оперения я у диких уток никогда раньше не видел. Я любовался этими птицами, их невероятным оперением, прекрасными глазами, любовался жирной, мокро поблескивающей, только что выловленной рыбой и прекрасными овощами, выращенными на человечьих экскрементах, именующихся там «ночной подкормкой», а овощи были такие красивые – что твои змеи. Я ходил на рынок каждое утро и каждое утро испытывал наслаждение.

Еще по утрам на улицах всегда встречались похоронные процессии. Провожающие были одеты во все белое, оркестр играл веселые мотивы. В тот год на похоронах чаще всего можно было услышать «Минуты счастья вновь пришли». Днем эта песенка все время стояла у тебя в ушах, потому что люди мерли как мухи, а ведь на этом острове, по слухам, жили четыреста миллионеров, не считая тех, что обосновались в Каулуне.

– Millonarios chinos?

– Да, главным образом миллионеры-китайцы. Но были и всякие другие. Я сам знал многих миллионеров, и мы часто обедали вместе в знаменитых китайских ресторанах. В Гонконге было несколько шикарных ресторанов, не уступающих самым известным в мире, а кантонская кухня великолепна. В тот год среди моих лучших друзей были десять миллионеров, которых я знал только по их инициалам – X. М., М. Я., Т. В., X. Ж. и тому подобное. Так именовались все важные китайцы. Кроме того, я дружил с тремя китайскими генералами, один из них приехал из Уайтчепела в Лондоне и служил инспектором полиции – замечательный был человек; и еще с шестью летчиками Китайской национальной авиакомпании, которые получали баснословные деньги, но стоили того; еще был у меня знакомый полисмен, и не совсем нормальный австралиец, и много англичан офицеров, и… Но не буду утруждать тебя перечислением всех моих друзей. Стольких хороших, близких дружков у меня больше не было ни до, ни после Гонконга.

– Cuándo viene el amor?[69]69
  Когда начнется про любовь? (исп.).


[Закрыть]

– Я все думаю, какую amor пустить первой. Ладно. Вот тебе одна моя amor.

– Только чтобы было интересно, а то мне немножко надоел твой Китай.

– И напрасно. Ты бы влюбилась в него так же, как я.

– Почему же ты не остался там?

– Нельзя там было оставаться, того и гляди, могли прийти япошки.

– Todo está jodio por la guerra[70]70
  От войны все в дерьме (исп.).


[Закрыть].

– Да, – сказал Томас Хадсон. – Согласен. – Он никогда не слышал от Умницы Лил такого крепкого словца и, услышав его, удивился.

– Me cansan con la guerra[71]71
  Надоела мне эта война (исп.).


[Закрыть].

– Мне тоже, – сказал Томас Хадсон. – Я здорово устал от нее. Но вспоминать Гонконг никогда не устаю.

– Ну, так расскажи мне о нем побольше. Это bastante interesante[72]72
  Довольно интересно (исп.).


[Закрыть]. Но я хотела послушать про любовь.

– Да знаешь, там все было так интересно, что времени на любовь почти не оставалось.

– А кто у тебя была там первая?

– Первой была очень высокая и красивая китаянка, сильно европеизированная, эмансипированная, но она не хотела приходить ко мне в гостиницу, говоря, что тогда все об этом узнают, и ночевать у нее дома тоже не позволяла, потому что тогда узнает прислуга. Но ее овчарка уже знала о нас. Она сильно нам все осложняла.

– Тогда где же вы с ней сходились?

– Сходились, как молокососы сходятся, – там, где мне удавалось ее уговорить, главным образом в машинах, в лодках.

– Бедный наш дружок мистер Икс!

– Конечно, бедный.

– И тем ваша любовь и ограничивалась? Вы так-таки и не провели ни одной ночи вместе?

– Нет.

– Бедный Том. А стоила она таких терзаний?

– Кто ее знает. Кажется, стоила. Мне, конечно, надо было снять дом, а не оставаться в отеле.

– «Дом греха» тебе надо было снять, как это здесь делают.

– Не люблю я эти «Дома греха».

– Да, знаю. Но если уж она так тебе была нужна.

– Это все как-то обошлось. Тебе еще не надоело слушать?

– Нет, Том, что ты! Про такое не надоест. Чем же это все кончилось?

– Однажды мы ужинали с этой девушкой, а после ужина долго катались в лодке, и это было замечательно, только не очень удобно. У нее была чудесная кожа, все, что предшествует тому самому, очень возбуждало ее, и губы у нее были тонкие, не отягощенные любовью. Потом мы вышли из лодки и пошли к ней в дом, а там эта овчарка, и надо было стараться, чтобы никто не проснулся, и наконец я ушел к себе в отель, неудовлетворенный, усталый от споров, хотя она и была права. Но зачем тогда эта дурацкая эмансипация, если нельзя лечь в постель с мужчиной? Если уж провозглашать эмансипацию, тогда надо прежде всего дать свободу простыням. Словом, я был настроен мрачно и frustrado[73]73
  Подавленно (исп.).


[Закрыть].

– Я никогда не видела, чтобы ты был frustrado. Это, наверно, очень смешно.

– Нет, не смешно. Я был злющий в ту ночь, все мне казалось отвратительным.

– Ну, рассказывай дальше.

– Взял я ключ у портье с таким настроением, что к черту все на свете. Отель был большой, и мрачный, и мрачно роскошный, и я поднялся на лифте, зная, что меня ждет большой, и роскошный, и мрачный, и неуютный номер и не ждет прекрасная китаянка. Прохожу по коридору, отпираю массивную дверь своего огромного мрачного номера, и как ты думаешь, что я там вижу?

– Что ты там видишь?

– Трех совершенно прелестных молодых китаянок, таких прелестных, что моя китаянка, которую мне не удалось в тот день заполучить, рядом с ними выглядела бы школьной учительницей. До того они были хороши, что просто выдержать невозможно, и ни одна из трех ни слова не говорила по-английски.

– Откуда же они взялись?

– Один из моих миллионеров прислал. Они мне передали записку от него. Записка была на толстенной бумаге в веленевом конверте, и там было сказано только: «С приветом от С. В.».

– И что ты стал делать?

– Я ведь совершенно не знал их обычаев, поэтому я сперва поздоровался с каждой за руку, потом перецеловал всех по очереди, потом предложил пойти вместе под душ, чтобы лучше перезнакомиться между собой.

– На каком языке ты им это предложил?

– На английском.

– И они поняли?

– Я им все очень хорошо объяснил.

– А что было дальше?

– Я не знал, как быть, мне еще ни разу не приходилось ложиться в постель с тремя девушками сразу. Две – это еще куда ни шло спьяну, хоть я знаю, что ты этого не одобряешь. Но три – это уже целая компания, и я просто не знал, как быть. Я спросил, не желают ли они выпить, но они не пожелали. Тогда я выпил сам, и мы все вчетвером сели на кровать – по счастью, кровать была огромных размеров, а девушки маленькие. А потом я выключил свет.

– Ну и как это было?

– Чудесно. Никогда бы не думал, что можно обнимать трех девушек сразу. Но оказалось, что можно. Тем более в темноте. Мне даже спать не хотелось. Но в конце концов я заснул, а когда проснулся, они все три спали и при утреннем свете были так же хороши, как накануне. Это были самые красивые девушки, каких я когда-либо видел.

– Лучше, чем я при нашем первом знакомстве двадцать пять лет назад?

– Нет, Лил. No puede ser[74]74
  Этого не может быть (исп.).


[Закрыть]. Но ведь они были китаянки, а ты знаешь, как китаянки могут быть хороши. У меня и раньше бывали китаянки.

– Но целых три сразу.

– Да, три – это многовато. Для любви нужна только одна, это я согласен.

– Ты не думай, что я ревную. Ты ведь их не искал сам, и потом, это был подарок. Вот ту, что с собакой, что не захотела с тобой спать, ее я ненавижу. Но скажи мне, Том, как ты себя чувствовал утром?

– Я себя чувствовал так, как будто меня выжали. Как будто во мне ничего не осталось, одна пустота. Спина у меня не гнулась, поясница болела так, что не прикоснись, и я чувствовал себя развратником до мозга костей.

– И первым делом ты выпил.

– Первым делом я выпил, и тогда мне стало немного лучше, а на душе так совсем хорошо.

– А потом что ты сделал?

– Посмотрел на них, как они спят все втроем, и пожалел, что у меня нет фотоаппарата. Прелестная получилась бы фотография. Но я все еще чувствовал себя выжатым, и меня мучил голод, и я подошел к окну посмотреть, какая погода, и увидел, что идет дождь. Я обрадовался, решив, что можно будет весь день проваляться в постели. Но сперва нужно было позавтракать и позаботиться о завтраке для девушек. Я заперся в ванной, принял душ, потом потихоньку оделся и вышел из комнаты, осторожно притворив за собою дверь, чтобы не хлопнула. Внизу, в утреннем кафе при отеле, я плотно позавтракал – ел копчушки, булочки с джемом, шампиньоны и бекон. За завтраком я выпил целый чайник чаю и двойную порцию виски с содовой, но ощущение пустоты не проходило. Я просмотрел утреннюю гонконгскую газету на английском языке и при этом все думал: в котором же часу здесь встают? Потом я прошел через вестибюль к главному подъезду и выглянул на улицу. Дождь лил еще сильнее. Я хотел было зайти в бар, но он еще не открылся. Виски к завтраку мне приносили из служебного буфета. Дольше ждать не хотелось, и я поднялся к себе в номер. Отпер дверь и увидел, что китаянки исчезли.

– Какая жалость.

– Вот и я тогда так подумал.

– Что же ты стал делать? Выпил, наверно.

– Да. Я выпил, а потом еще раз принял душ, хорошенько вымывшись с мылом, и тут меня стали вдвойне одолевать сожаления.

– Un doble remordimiento?

– Нет, не двойное сожаление, а два рода сожалений. О том, что я спал с тремя девушками, и о том, что они исчезли.

– Со мной по утрам тебя тоже, бывало, одолевали сожаления. Но ты быстро с ними справлялся.

– Верно. Я со всем умею быстро справляться, такой я человек. И я всегда был подвержен сожалениям. Но в то утро в отеле сожаления были просто гигантские, и притом вдвойне.

– И ты опять выпил.

– Как это ты догадалась? Да, а потом позвонил своему миллионеру. Но его нигде не было. Ни дома, ни в конторе.

– Наверно, он был в своем «Доме греха».

– Скорей всего. И туда же отправились мои китаянки, рассказать, как у нас прошла ночь.

– Но где он сумел раздобыть трех таких красивых девушек? В Гаване теперь трех красавиц не раздобудешь. Ты не представляешь себе, как я сегодня намучилась, чтобы достать что-нибудь сносное для Генри и Вилли. Правда, утром это еще труднее.

– Ну, у гонконгских миллионеров это было поставлено по-деловому. Их агенты рыскали по всей стране. По всему Китаю. Совсем как антрепренеры бейсбольной команды «Бруклин Доджерс» в поисках пополнения. Только в каком-нибудь городе или деревне объявится красавица, они уже тут как тут – купили и доставили для обучения, выхаживания и подготовки.

– Но как эти девушки могли выглядеть утром не хуже, чем вечером, ведь, наверно, у них были прически muy estilizado[75]75
  Вычурные (исп.).


[Закрыть], как у всех китаянок. А чем сложнее прическа, тем трудней сохранить ее после такой ночи.

– А у них вовсе не было сложных причесок. У них волосы были подрезаны и распущены по плечам, как носили в то время американки, да и теперь еще многие носят. И чуть-чуть завиты. Так этому С. В. нравилось. Он бывал в Америке и, наверно, смотрел американские фильмы.

– И больше они у тебя не появлялись?

– Появлялись, но уже по одной. С. В. посылал их мне время от времени в виде подарка. Но трех сразу больше никогда не посылал. Они были новенькие, понятно, что он их приберегал для себя. И кроме того, он говорил, что не хочет подрывать мои моральные устои.

– Наверно, хороший был человек. А где он теперь?

– Его, кажется, расстреляли.

– Бедняга. Мне очень понравилась эта история, Том, и ты ее рассказал по возможности деликатно. И вроде бы сам немного развеселился.

Вроде бы так, подумал Томас Хадсон. Ну что ж, для этого я сюда и пришел. Разве нет?

– Слушай, Лил, – сказал он. – Не хватит ли нам пить?

– А как ты себя чувствуешь?

– Лучше.

– Подай Томасу еще двойной замороженный, без сахара. А я уже немножко пьяненькая. Мне больше ничего не надо.

Я действительно чувствую себя лучше, подумал Томас Хадсон. То-то и странно. Всегда тебе становится лучше, все в конце концов преодолеваешь. Только одного нельзя преодолеть, это – смерти.

– Ты была когда-нибудь мертвая? – спросил он Лил.

– Конечно, нет.

– Yo tampoco[76]76
  Я тоже (исп.).


[Закрыть].

– Зачем ты так говоришь? Мне страшно, когда ты так говоришь.

– Я не хотел пугать тебя, милая. Я никого не хочу пугать.

– Мне приятно, когда ты называешь меня милая.

Все это без толку, подумал Томас Хадсон. Неужели нельзя придумать что-нибудь другое, не менее действенное, чем сидеть и пить во «Флоридите» с потасканной старушкой Лил на том конце стойки, где обычно сидят старые шлюхи и напиваются в лоск? У тебя только четыре свободных дня, неужели же нельзя провести их как-нибудь получше? Где? – подумал он. У Альфреда, в его «Доме греха»? Тебе и здесь неплохо. Где найдешь лучшую или хотя бы равноценную выпивку, а раз уж ты взялся пить, так пей, братец, на всю катушку. Этим ты сейчас занят, и пусть это занятие будет тебе по душе – по душе на всех частотах. Ты всегда одобрял и любил это занятие, так что изволь любить и сейчас.

– Люблю, – сказал он вслух.

– Что?

– Пить. Не просто пить, а пить вот эти двойные замороженные, без сахара. Если бы выпить столько, сколько я выпил, да с сахаром, пожалуй, стошнило бы.

– Ya lo creo[77]77
  Я думаю (исп.).


[Закрыть]. А если бы кто другой выпил столько, сколько ты, да без сахара, он, наверно, умер бы.

– Может, я тоже умру.

– Еще чего! Ты просто побьешь свой рекорд, а потом мы пойдем ко мне и ты заснешь и на самый худой конец будешь храпеть.

– А я храпел последний раз?

– Horrores[78]78
  Ужас (исп.).


[Закрыть]. И называл меня десятью разными именами.

– Извини.

– Ничего. Мне было смешно. Я кое-что узнала о тебе, о чем раньше не догадывалась. А другие девушки не обижаются, когда ты называешь их по-разному?

– Других девушек у меня нет. Жена – есть.

– Я изо всех сил стараюсь, чтобы она мне нравилась, стараюсь не думать о ней плохо, но это очень трудно. Ругать ее при себе, конечно, никому не позволяю.

– Я ее буду ругать.

– Нет. Не надо. Это пошло. Я терпеть не могу две вещи. Мужчин, когда они плачут. Я знаю, плакать им иногда приходится. Но я этого не люблю. И еще не терплю, когда они ругают своих жен. А почти все этим занимаются. Так что ты свою, пожалуйста, не ругай, мне так хорошо с тобой, не порть мне удовольствия.

– Ладно. Пошла она к черту. Не будем о ней говорить.

– Том, прошу тебя. Ты же знаешь, я считаю ее красавицей. Она и есть красавица. Правда. Pero no es mujer para ti[79]79
  Но она тебе не подходит (исп.).


[Закрыть]. Но не будем ее ругать.

– Хорошо.

– Расскажи мне еще что-нибудь веселое. Если тебе будет весело рассказывать, тогда можно и без любви.

– Нет у меня веселых историй.

– Зачем ты так говоришь? Ты их сотни знаешь. Выпей еще одну порцию и расскажи мне веселую историю.

– А ты почему ничего не расскажешь?

– Что же мне рассказывать?

– Что-нибудь для укрепления этой, как ее, морали.

– Tú tienes la moral muy baja[80]80
  У тебя очень низкая мораль (исп.).


[Закрыть].

– Конечно. Я это прекрасно знаю. Но ты бы все-таки рассказала мне что-нибудь такое для укрепления.

– Этим тебе надо заниматься. Сам знаешь. Все другое, все, что ни попросишь, я сделаю. И это ты тоже знаешь.

– Ладно. Так ты правда хочешь послушать еще одну веселую историю?

– Да, пожалуйста. Вот твой бокал. Еще одна веселая история и еще один дайкири, и тебе станет совсем хорошо.

– Ручаешься?

– Нет, – сказала она и заплакала, глядя на него, заплакала легко и естественно, будто вода забила в роднике. – Том, что с тобой? Почему ты мне ничего не говоришь? Я боюсь спросить. Это?

– Это самое, – сказал Томас Хадсон. Тогда она заплакала навзрыд, и он обнял ее за плечи при всем честном народе и стал успокаивать. Она плакала некрасиво. Она плакала откровенно и сокрушительно.

– Бедный мой Том, – сказал она. – Бедный Том.

– Возьми себя в руки, mujer, и выпей коньяку. Вот теперь мы с тобой повеселимся.

– Не хочу я веселиться. Я никогда больше не буду веселиться.

– Постой, – сказал Томас Хадсон. – Видишь, как бывает, когда расскажешь людям все как есть.

– Сейчас я развеселюсь, – сказала она. – Подожди, дай мне минутку. Я схожу в уборную и успокоюсь.

Да уж, будь любезна, подумал Томас Хадсон. Потому что мне очень плохо, и, если ты не перестанешь плакать или заговоришь об этом, я отсюда смоюсь. А если я смоюсь отсюда, куда мне, к черту, деваться? Он понимал, что возможности его ограничены и что никакой «Дом греха» тут не поможет.

– Дай мне еще двойного замороженного дайкири без сахара. No sé lo que pasa con esta mujer[81]81
  Я не знаю, что происходит с этой женщиной (исп.).


[Закрыть].

– Она плачет, как из лейки льет, – сказал бармен. – Вот кого бы пустить вместо водопровода.

– А как там дела с водопроводом? – спросил Томас Хадсон.

Его сосед слева – веселый коротышка со сломанным носом (в лицо Томас Хадсон его знал, но ни имени, ни политических убеждений вспомнить не мог) – сказал:

– Это cabrones[82]82
  Бранное слово (исп.).


[Закрыть]! За воду они всегда деньги вытянут, потому что без воды не обойдешься. Без всего прочего можно обойтись, а воду ничто не заменит. Без воды как ты обойдешься? Так что на воду они деньги у нас всегда вытянут. И значит, хорошего водопровода здесь не будет.