Текст книги "Душа мира"

Автор книги: Еремей Парнов

Соавторы: Михаил Емцев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Забытье было прервано возгласом Марии:

– Андрюша, Андрюша, ты жив, мой мальчик?! – только голос ее был по-незнакомому грубым и чужим. Пальцы скользнули по лбу Андрея и, задержавшись на глазах, осторожно подняли веко.

Андрей не удивился тому, что Мария рядом с ним. Она должна была быть рядом, раз ему так плохо. Он открыл глаза и огляделся. Марии, конечно, не было. Неподалеку распластался пьяный верзила. Прямо над Андреем склонился безногий нищий. По морщинистому лицу, обросшему седой щетиной, текли слезы. Андрей с ужасом видел, как толстые потрескавшиеся губы калеки зашевелились и из них вырвались слова:

– Андрюша, Андрюшенька...

– Нет! Нет! Только не это! – закричал Андрей, теряя рассудок и сознание.

Сеньор Риоли проснулся с трудом. Видеофон roтов был взорваться от возбуждения. Сигнальные лампы вспыхивали и гасли. Звонок трещая. Сдерживая зевоту, профессор включил аппарат.

Через несколько минут из разговора с начальником полиции он понял, что с Андреем случилась беда. Да, он, конечно, знает этого иностранца. Да, рекомендательное письмо адресовано именно ему. Это не подделка. Да, он сейчас выедет.

– Самое странное во всем этом, дорогой профессор, – говорил судебный медицинский эксперт профессору Риоли, – что совсем не очевидно, кто на кого напал. Ваш подопечный имеет три ножевых ранения в правом боку, не смертельных, но достаточно тяжелых. Напавший на него бандит скончался от сильнейшего шокового состояния. Причем он непрерывно жаловался на страшные боли в правом боку, в том же месте, куда был ранен русский. Произведенное только что вскрытие показало, что в районе печени у покойного образовались тромбы и произошла закупорка сосудов. Таким образом, нанося удары ножом другому, он убил себя.

– Почему вас это удивляет? – спросил Риоли.– У нас богатая практика в этом отношении. Сколько было случаев, когда избивающие ощущали всю боль наносимых ими ударов! Бандит нанес несколько быстрых ударов, сработал "эффект взаимонаводки", и напавший ощутил рану в своем боку. Наверное, там было больное место, и нервный импульс вызвал конвульсию, которая привела к шоку и к смерти. Попади он ножом в спину, возможно, для него все бы сошло гладко. Ничего, кроме боли, он бы и не почувствовал...

– Мы живем в справедливое время, – насмешливо заметил эксперт.

– Именно. Причем справедливость становится как бы материальной. Ее можно пощупать руками.

– Или ощутить в своем боку?

– Возможный вариант.

Риоли вошел в палату. Карабичев лежал с плотно закрытыми глазами, заметно оттененными нездоровой синевой. Изредка вместе с прерывистым дыхакием из его рта вырывались слова. Профессор прислушался. Речь шла о жене Марии, о каком-то безногом с площади Святого Себастьяна и о... глупости. Карабичев даже в бреду ругал себя, он не мог простить себе какой-то ошибки.

Риоли вышел из клиники. Занималось утро. Теплый радостный свет разливался по улице. Небо было чистым, воздух – свежим. Риоли вздохнул и пробормотал:

– Все будет хорошо. Справедливость и эволюция восторжествуют!

Внезапно он увидел человеческий обрубок, приютившийся под оградой больницы. Не тот ли это нищий, о котором бредил русский?

– Ну-ка, иди сюда, – поманил он пальцем калеку.

Униженно кланяясь и заранее благодаря "доброго сеньора", тот заковылял к Риоли.

– Ты знаешь сеньора Карабичева? – спросил профессор. Нищий недоуменно посмотрел на него и переспросил:

– Каррабиччо?

– Да, – кивнул Риоли.

Щека у нищего дернулась, по лицу побежали жалкие и горькие складки. Он отвернулся, и фигурка его сразу стала еще меньше, будто его сразу придавило к земле. Раздвинув лакированную листву олеандров, он пропал в иссиня-черной тени.

– Андрей, Андрюша! – как слабый вздох донеслось до Риоли.

Риоли с усилием зажмурился, провел ладонью от глаз к носу, точно снимая невидимую паутину.

Яркое свежее солнце уже начало припекать. Ослепительные ракушечниковые стены хранили влажность ночи. Они казались голубоватыми. Грязный голубь клевал высушенный окурок...

Профессор Риоли возвращался домой. Проезд на Виа Грассо был перекрыт, и шофер свернул в узкий переулок. Запахло жареной макрелью, оливковым маслом. Ноздри защекотал чад уличных жаровен. Полоски чистой голубизны и веревки с бельем делали небо похожим на старый матросский тельник.

Машина все петляла узкими темными улочками. Наконец, она выскочила на широкую мостовую, где ходили трамвай и автобус.

Старый открытый трамвай дребезжал и раскачивался, как моряк в незнакомом порту. Риоли здесь никогда не бывал. Он с живым интересом склонился к автомобильному стеклу. Когда Риоли заметил в конце улицы толпу, он не удивился. Ему только на миг показалось, что все стало зыбким и нереальным. Он опустил стекло. Запах гниющих овощей сразу же забил все остальные. Уличный гам тоже стал отчетливее. Гудки машин, детские крики, сварливая брань женщин. Постепенно сквозь этот шумовой фон начал прорезываться смутный, быстро нарастающий рокот.

И тут только Риоли понял, в чем заключалась та необычность, которую он подсознательно почувствовал. Она была в толпе, вернее, сама толпа была ею. Риоли с удивлением подумал, что первый раз за все это время он видит так много близко стоящих друг к другу людей.

"Неужели все опять стало как прежде? – подумал Риоли. Нет никакого "эффекта дубль-ве" и опять можно безбоязненно подходить к друзьям?"

В ветровое стекло уже видны были лица идущих навстречу людей. Они были спокойны и сосредоточенны. Замасленные комбинезоны, пыльники с темными пятнами, яркие косынки, большие береты, черный глянец волос. Толпа заняла всю улицу от тротуара до тротуара. Трамвай стоял. Пассажиры высунулись до пояса из никогда не знавших стекол окон. Кондуктор сидел на подножке и ел белую булку с маслинами. Шофер Риоли тоже затормозил и вышел наружу. Профессор остался в машине. Толпа раздалась, обтекая, и вновь сомкнулась, как большая спокойная река, которая легко и осторожно обходит камни, но гневно сметает плотины и завалы, кипя холодной водой. Она, казалось, закружила и понесла Риоли. Он завертелся в водоворотах, постепенно растворяясь и сливаясь с бегущим потоком.

За то время, пока мускулистые загорелые люди локоть к локтю прошли мимо Риоли, он понял все. Он стал каждым из них и всеми ими сразу. Он приобщился к их силе и заботам. Ощутил сам – именно ощутил, потому что знал об этом и раньше, убожество темных лачуг, плач неумытых детей, влажный жар зажатой в кулак монеты. Последней монеты.

Как на испорченном телеэкране, мелькали смещенные гротескные кадры. Длинные очереди у биржи труда, сколоченные из фанерных ящиков города, высокие немые ворота завода, закрытый шлагбаум порта, лохмотья в темной арке моста. Станки, лопаты, кучи мусора, портальные краны, пароходные трапы, гнущиеся под тяжестью грузчиков, – все проносилось мимо, просачивалось сквозь сердце и мозг.

Рабочие прошли. Риоли вновь стал самим собой. Но в нем еще жило ощущение единства и силы, которые минуту назад полностью поглощали его. Риоли долго искал подходящее слово, но так и не придумал его. Прозвенел звонок трамвая. Кондуктор завернул маслины в газету. Вернулся на свое место шофер.

– Здоровые ребята, а, сеньор?

Риоли не ответил. Он искал нужное слово. Оно нашлось само, точно выскользнуло откуда-то и легло в нужную ячейку.

– Солидарность, – неожиданно сказал Риоли.

– Это уж точно, сеньор. Скоро эта штука перестанет существовать. Люди смогут, наконец, спокойно жить.

– Я не о том... Я о солидарности.

– Да ведь и я о солидарности, сеньор!

Риоли подумал, что никакой "эффект дубль-ве" или любой другой не смог бы разобщить этих людей. И, наоборот, вряд ли бы он смог их спаять сильнее. "Эволюция и революция – это единый процесс", – подумал Риоли и вздрогнул. Ему показалось, что эти слова кто-то внутри него произнес голосом Карабичева.

Машина выскочила на прямую, как стальная линейка, автостраду. Запахло магнолией, лимоном, миртом. Как всегда, неожиданно открылось море. Оно млело в серебряной неге жидкого солнца, дрожащего на голубой зыби.

Белая линия прибоя окаймляла пляж. Купающихся было немного. Черная и серая галька казалась прохладной и влажной.

"...За то, что все сольются реки когда-нибудь в морскую гладь..." – вспомнил Риоли строки поэта.

ГЛАВА VI

Уже не раз, возвращаясь домой и проходя мимо комнаты Арефьева, Ружена замечала под дверью бледную полоску света. Однажды, она остановилась и прислушалась. Ей показалось, что в комнате Арефьева раздается негромкое жужжание.

Ружена спустилась вниз, взяла ключи и, возвратившись, открыла дверь в кабинет Сергея. "Я была права, там кто-то есть", – подумала она, входя в комнату. На пыльный, давно не метенный пол падал рассеянный розовый свет, но в лаборатории никого не было. Светился усилитель биотоков мозга, задвинутьнй Сергеем в дальний угол комнаты. Остальные приборы мертвой грудой лежали на темных столах. "Странно, – подумала Ружена, – его же никто не включал?"

Девушка выдвинула аппарат на середину комнаты и повернула регулятор настройки. Большой и малый излучатели засветились еще ярче. Жужжание перешло в радостное гудение. "А ведь прибор работает без питания", – подумала Ружена, увидев небрежно брошенные на пол провода. От этой мысли ей стало жутко. Она еще немножко покрутила рукоятку, торчавшую на блестящем пульте. Расплывчатый поток света превратился в густой лимонный луч. Гудение оборвалось. В комнате зазвучала нежнейшая музыка, печальная и далекая. Будто кто-то очень одинокий пел о неизвестном мире. Удивленная девушка привстала на цыпочки и заглянула в излучатель. Неожиданное чувство глубокого удовлетворения и счастья охватило ее. Тело стало необыкновенно легким, почти невесомым.

Девушка опустилась на стул, подставив лицо и грудь желтым лучам, льющимся из рефлектора.

– Как хорошо! – пробормотала она.

Постепенно комната, приборы и усилитель, волчком вертевшиеся перед ее глазами, исчезли из поля зрения, из памяти и сознания. Исчезла и она, Ружена Миракова, аспирантка Института телепатии, двадцати трех лет от роду.

Осталось только удивительное непонятное чувство призрачной легкости.

Ей казалось, что миллиарды невидимых ниточек, прикрепленных к телу, тянут в разные стороны и она становится все больше и больше. Было ясно, что сейчас произойдет что-то совершенно удивительное.

Прекрасный, чистый восторг наполнил душу Ружены Мираковой. Она увидела, – но это не то слово, которым можно передать ощущения Ружены, – она познала за сотые доли секунды жизнь своей планеты. Познала одновременно все многообразие чувств и мыслей человечества, весь его сложный и противоречивый дух. Себе она казалась невероятно большой, раздутой до чудовищных размеров. И в то же время она понимала, что где-то, в самой глубине, она остается прежней маленькой Руженой, но в ней кричали миллионы новорожденных детей и хрипели сотни тысяч умирающих, толпы людей смеялись и плакали, работали, отдыхали, думали, играли... Все они определялись одним словом – люди, и все они жили в ней.

Ощущать их в себе, в своей душе было большим неповторимым наслаждением, и оно убивало Ружену. Боль короткими молниями пронизала ее тело, обнимавшее Землю...

Длинный Щапов сердился и недоумевал. Он хмыкал, тряс головой и пожимал плечами.

– В чем дело, пресветлый? – спросила его маленькая пухлая соседка по комнате. Она на секунду оторвалась от микроскопа и, подняв очки, смотрела на Щапова усталыми бледно-голубыми глазами.

– Понимаешь, Тата, мне кажется, что я сошел с ума.

– По-моему, это произошло гораздо раньше, чем тебе стало казаться.

– Погоди, не остри, – он повертел в руках только что проявленную пленку и в сотый раз посмотрел сквозь нее на свет. – Знаешь, вчера, отправляясь на съемку, встретил в коридоре Миракову, эту аспирантку Ермолова. У меня был с собой аппаратик, и я предложил ей сфотографироваться. Больно подходящее освещение, косые лучи, пятна света на полу. Она девушка покладистая, согласилась. Уж я ее щелкал на все лады. И в фас, и в профиль, и на фоне окна, и в тени, и на солнце. Целую пленку извел. А сегодня проявил – и... вот.

Щапов протянул Тате пленку. Девушка просмотрела ее и удивленно спросила:

– Ты фотографировал пустой коридор?

– Вот именно!

Девушка покачала головой.

– Слушай, Щапов, у меня есть знакомый, хороший психиатр. Галлюцинации, бред наяву – его специальность. Он тебе поможет.

– Иди сама к своему психиатру!

В эти дни Ермолов сильно изменился. Черные брови изогнулись еще стремительнее и круче, пытаясь сорваться и взлететь со лба. Безумные желтые глаза прожигали собеседника нетерпеливым пламенем.

Три больших видеофона занимали четверть кабинета, и с них не исчезали человеческие лица. Ермолов говорил одновременно с несколькими сотрудниками, сидевшими в комнате и на экранах "видиков". Ермолов бурлил и пенился, как действующий вулкан.

Сергей Артамонович, старший инженер по оборудованию института, долго не мог пробиться к Ермолову. Он уже было решил пойти к директору, но внезапно у Ермолова выдалось несколько свободных минут.

– В чем дело, Сергей Артамонович? – спросил Ермолов, закуривая и пуская синие кольца сквозь солнечный луч, пересекавший комнату.

Инженер замялся.

– Вот какое дело, Иван Иванович, – сказал он, медленно подбирая слова. – Я хотел поговорить с вами относительно этой аспирантки, Мираковой...

– А что такое?

– Она работает по ночам.

– Как?

– Да уж не знаю как, только работает. Вчера я был дежурным и проходил по коридору. Вижу свет в сто восьмой комнате, подергал ручку – закрыто, постучал – не отвечают. Вдруг появилась Миракова. Она так внезапно вышла, что я даже, признаться, немножко испугался. "Что делаете?" – спрашиваю. "Работаю, – говорит, – у меня непрерывный опыт". – "Какой опыт, – говорю, – два часа ночи". – "Да вот так", – говорит. Нужно сделать ей внушение. А если есть необходимость работать по ночам, пусть получит специальное разрешение от дирекции...

– Погоди, Сергей Артамонович, – перебил старика Ермолов. – Ты что-то путаешь. Сто восьмая комната не Мираковой. Это помещение этого... как его... Арефьева. Он сейчас в отпуске.

– Тем более, – сказал инженер. – И вообще я тебе скажу, Иван Иванович, эта девушка производит какое-то неприятное впечатление. Что-то с ней такое...

Старик повертел в воздухе пальцами, пытаясь передать свою мысль яснее.

– Постой, сейчас, – быстро сказал Ермолов, крутнувшись на кресле. Он потянулся к одному из видеофонов и включил его. А вот и сто восьмая, – сказал он. – И там действительно что-то происходит.

Они увидели излучатель Арефьева, наполнявший комнату желтым светом. Спиной к зрителю сидела маленькая девушка, запрокинув голову на спинку стула. Виднелся чистый выпуклый лоб и копна золотистых волос.

– Миракова! Ружена! – позвал Ермолов. Девушка не шевелилась, руки ее безжизненно висели вдоль тела.

– С ней что-то... – пробормотал Ермолов, взглядывая на старика.

Сергей Артамонович встал. К этому времени в кабинете Ермолова уже набралось человек шесть народу. Все они с испугом разглядывали изображение на экране.

– Пошли, – быстро сказал Ермолов, выключая аппарат.

Они не пошли, а побежали по гулким коридорам института. Каково же было их удивление, когда они увидели Миракову, медленно направлявшуюся по сверкающему пластику пола в свою комнату. Ермолов окликнул ее, но она уже прошла в дверь. Они ворвались следом.

В комнате царило молчание. Слой пыли лежал на всем. Ружена стояла и смотрела на безмолвные приборы, у которых не светились шкалы и сигнальные лампочки.

– Ружена!

Девушка повернулась. Ермолова поразила бледность ее лица. Казалось, Ружена постепенно узнавала их, и несмелая улыбка тронула ее губы.

– Что с тобой только что было? – спросил Ермолов.

Брови, ее недоуменно поднялись, губы приоткрылись. И вдруг, круто повернувшись, Сергей Артамонович выбежал из комнаты. Повинуясь какому-то импульсу, все бросились вслед за ним. Последней вышла Ружена и медленно пошла за ними.

Остановившись напротив комнаты с цифрой "сто восемь", Ермолов резким ударом ноги распахнул дверь.

Из усилителя Арефьева лилось желтое сияние. Напротив аппарата на стуле полулежала Миракова. Широко открытые голубые глаза подернулись смертельной пеленой.

Ермолов резким движением схватил девушку за руку, но, ощутив ледяной холод трупа, выронил ее. Рука глухо стукнулась о дерево стула.

– Она мертва, – облизывая внезапно пересохшие губы, сказал он.

И тогда все обернулись назад и, предчувствуя что-то еще более ужасное, стали всматриваться в даль длинного институтского коридора. Их искаженные лица будто одеревенели. Они ждали.

Сначала никого не было. Коридор как коридор. С левой стороны – окна во всю стену, с правой – двери в лабораторные помещения. Ослепительно белый потолок, пластик пола в розовых крапинках. За окном – верхушки деревьев, вентиляционная вышка и подъемный кран для мелких работ на институтском складе.

Но вот на повороте появилась женская фигурка и медленно двинулась к ним. Это была она.

Когда девушка подошла и они увидели, что перед ними Ружена Миракова, у кого-то вырвался судорожный всхлип. Только Ермолов, бросив быстрый взгляд на тело, лежавшее на стуле, громко спросил:

– Что это значит, Ружена?

Девушка улыбнулась своей несмелой улыбкой и зашевелила губами. И здесь все поняли, что они не слышат ее слов. Звуков не было. Мысли Ружены проникали прямо к ним в мозг.

– Я умерла, Иван Иванович. Я умерла три дня назад.

С криком отчаяния и страха ринулись они к девушке. Их руки встретились в воздухе. Несколько секунд они сжимали и ощупывали ладони и пальцы друг друга. Наконец Сергей Артамонович не выдержал. Вскрикнув "о боже ж мой!", старик пробкой вылетел из комнаты. Ермолов и другие последовали за ним. Они бежали, как мальчишки, спасаясь от кошмара, ставшего явью. Но вот бег сменился торопливым шагом. Возле кабинета Ермолова они остановились. До сих пор никто не сказал ни .слова, Вокруг них постепенно образовалась толпа сотрудников. Молодежь с интересом наблюдала странное поведение своих руководителей. Ермолов достал большой клетчатый платок и вытер со лба капли пота. Кое-кто стал поправлять сбившиеся галстуки и расстегнутые воротнички.

– Немедленно... совещание... всех научных сотрудников, выдохнул Ермолов и скрылся в своем кабинете.

Толпа не расходилась. Передавался странный, нелепый слух. Люди возбужденно переговаривались.

– Видишь, Тата, – говорил Щапов крохотной блондинке с серыми глазами, – твой психиатр никак не может мне пригодиться. Я не сомневался в научной объективности фотопленки и был совершенно прав.

Кто-то предложил пойти и проверить, как обстоит дело. Толпа ринулась на третий этаж, где находились комнаты Арефьева и Мираковой. Но по распоряжению Ермолова вход в коридор был перекрыт, и жаждущие сенсации остались ни с чем. Напрасно всматривались они в матовую поверхность дверных стекол. Ни малейшего движения за ней не обнаруживалось.

В это время в кабинете Ермолова шло бурное совещание. Ермолов обрел свой обычный деловой вид.

– Конечно, мы выглядели смешно, – сказал он, – спасаясь бегством от... этой милой девушки. Но у нас были основания для тревоги. Факт смерти Мираковой еще не нашел своего объяснения. Мне представляется, что причина в этом проклятом излучателе, который и посейчас работает в комнате Арефьева. Так что наше бегство было своевременным. Иначе... иначе могло бы случиться несчастье, размеры которого трудно себе вообразить. Но мы ученые, и совесть ученого обязывает нас исследовать это загадочное явление. Однако проводить такое исследование надо осторожно, соблюдая, если можно так выразиться, основные правила техники безопасности, хотя нам, конечно, неизвестно, какие меры предосторожности здесь можно предпринять.

После долгих споров решили передать тело Мираковой медикам. Много противоречивых мнений вызвал излучатель Арефьева. Одни предлагали немедленно уничтожить его, другие – поместить в изолированную камеру. Не придя ни к какому твердому решению, договорились оставить все как есть, но вызвать из отпуска Арефьева. Пусть он сам разбирается в причудах своего аппарата.

Институт гудел, как потревоженный улей. Люди не принимались за работу, до хрипоты обсуждая проблему призрака Мираковой. Некоторым удалось прорваться на третий этаж и увидеться с Руженой. Они возвращались расстроенные и молчаливые.

...Стены института рухнули, и за ними обнаружился прекрасный черный мир. Камни выли звериными голосами, а колба Вюрца стала двоиться и троиться, как заурядная хромосома. Солнце потухло, словно его отключили от городской сети, и Земля заняла его место. Люди чувствовали огонь под ногами и поэтому ходили босиком. Природа была распластана на столе исследователя, подобно лягушке, и откупалась бриллиантами за свое освобождение. Счастье имело форму волчка, которым пренебрегали даже пеленашки...

Сумасшедший день Ермолова на этом не кончился. В конце дня ему принесли письма от Карабичева. Иван Иванович вскрыл заграничный конверт и быстро заскользил по строчкам.

Карабичев писал, что жену свою он отыскал в очень тяжелом и жалком положении. Подробности обещал рассказать по приезде. Винер Риоли, которого рекомендовал Лахутин, оказался чудесным человеком. Сейчас Карабичев заболел и валяется в больнице, надеется скоро выйти. Письмо он пишет с одной целью – ему хочется поделиться с Ермоловым очень важными соображениями.

"У меня сложилось твердое убеждение, – писал Карабичев, что наш многоуважаемый Иван Павлович, составивший карту распространения "эффекта дубль-ве", не прав. Дело в порочных предпосылках. Побывав здесь, в Бессано, я провел ряд наблюдений, которые навели меня на мысль о возможной ошибке в рассуждениях Ивана Павловича. Как он рассуждал?

Он считал, что главным параметром, характеризующим взаимонаводку, является ее мощность. И эту мощность он измерял расстоянием, на котором два человека начинали ощущать друг друга. Чем оно больше, тем, дескать, и мощность больше. На первый взгляд правильно. А в действительности все наоборот. В Бессано, по расчетам Ивана Павловича, "эффект дубль-ве" раз в пять больше, чем в Москве. И правда, здесь начинаешь чувствовать другого на расстоянии в два-три метра, а в Москве только – с полуметровой дистанции.

Но дело не в одном расстоянии. Важна еще интенсивность ощущения. В Бессано эффект возникает на большом расстоянии, зато он слабее московского ровно в пять раз. Таким образом, мощность излучения следовало определить, измеряя интенсивность его, а не дальность действия. Это соображение заставило меня пересмотреть карту Ивана Павловича.

Дорогой научрук, я пришел к потрясающим выводам! Источник излучения находится не в Тихом океане, возле мыса Горн, как думали мы раньше. Он расположен на юго-восток от Москвы, примерно в полутора тысячах километров от нее..."

ГЛАВА VII

Высоко вверху возник огромный диск. Он распался на тысячи хрустальных, вложенных друг в друга кругов. В центре диска родился огонь, ослепительный, сверкающий и нежный. Преломляясь в бесчисленных гранях, он наполнился тончайшими оттенками невиданной красоты. Отраженные мириадами зеркальных плоскостей лучи слились в единый радужный поток света, который упал на Сергея, подхватил его и куда-то понес на упругих теплых волнах.

Он нес его к славе, признанию, безоговорочной победе. Сергею грезились долгие часы совещаний и обсуждений, когда стоишь на трибуне с поднятой головой, скромный, горделивый, все понимающий. Затем долгие месяцы снисходительного разъясняющего отношения к другим, долгие годы почета, прочного уважения, непоколебимого авторитета...

Сергей взглянул на Эрика. По лицу того нельзя было сказать, слышит ли он фанфары славы, гремевшие в ушах Сергея. Вертикальная складка меж бровей показывала, что Эрик чем-то озабочен. Сергей вопросительно хмыкнул. После долгого молчания Эрик поднял глаза.

– Вообще это смешная штука, – задумчиво сказал он.

– Ты о чем?

– Ну посуди сам. Это какая-то сложнейшая и вместе с тем простая, как дважды два – четыре, система. Природа отражена в человеке, она "записана", если позволительно так выразиться, в виде чувств, мыслей, воспоминаний...

– Не путай, память и мысль – категории, свойственные только живому. Мертвой природе они неведомы.

– Ну хорошо, в форме ощущения. Природа отражена в человеке, в его чувствах. Это как бы первая ступень. Человек отражен в биотозе в виде импульсов, переданных каким-то субквантовым биополем. Это уже вторая ступень. Возможно, что...

– У нас будет столько хлопот со второй ступенью, что до третьей мы не доберемся, – беспечно отмахнулся Сергей.

– Да, конечно, но ты меня не понял, – сказал Эрик. Его глаза, казалось, совсем растаяли на бледном лице. – Чем выше ступень отражения, тем выше самостоятельность воспринимающего объекта. Вот в чем штука. Например, человек по отношению к камню...

Сергей напряженно всматривался в Эрика.

– Для этого нужно, чтобы биотоза была способна самостоятельно перерабатывать информацию. Кодировать сигналы, помнить, сравнивать и так далее, – сказал он.

– А почему ты думаешь, что она этому не может научиться? – заметил Эрик. Он говорил равнодушно и негромко; казалось, все это очень мало его занимает. Только по странной прозрачности глаз Сергей догадывался, что его друг пробивается сквозь какую-то мучительную умственную преграду.

– А зачем ей это нужно? – подумав, спросил Сергей.

– Такой вопрос не имеет смысла. Это то же, что спросить у природы, зачем она создала мыслящего человека. Здесь играет роль автоматика необходимых и случайных процессов...

Эрик помолчал. Он смотрел в окно, и Сергей смотрел туда же. Там, как маяк, светилась биотоза. Сергею свечение биотозы казалось ослепительным, обжигающим, как лучи экваториального солнца. Эрик смотрел и будто не видел мерцающего сияния, проникавшего сквозь стекла.

– Я боюсь, – сказал он, ворочаясь на своем ложе, – боюсь, как бы биотоза не стала по отношению к человечеству...

– Чем? – спросил Сергей.

– Тем же, чем люди стали по отношению к мертвой природе.

Доктор, утонувший в кресле и дыму, встрепенулся:

– Возможно ли это? Биотоза. создана людьми, и ее существование определяется общим потенциалом напряжения вашего гипотетического биополя, генерируемого человечеством...

– Люди тоже созданы природой и живут на ее иждивении, тихо возразил– Эрик, – но это не мешает им активно вмешиваться в дела мертвой и живой материи. Биотоза, если она приобретет самостоятельность, тоже может захотеть что-нибудь изменить.

Сергей с сожалением посмотрел на Эрика. Такой ясный глубокий ум и... такая трусость мысли.

"Время взлететь, – подумал Сергей. – Время оттолкнуться от сырой земли и умчаться ввысь, глядя, как расплываются лица и слезы провожающих..."

– Ладно, – сказал он, вставая, – я поеду.

– Сейчас? – спросил Эрик.

– Да, старик, нельзя терять ни минуты.

– Может, подождать до утра? – неуверенно спросил Эрик.

– Нет, надо торопиться. Биотоза развивается, каждое мгновение можно ожидать нового фокуса.

– Да, да, поезжайте, Сережа, – вмешался доктор, – расскажите всем там, в чем дело, и возвращайтесь побыстрее... Я побуду с Эриком.

– А к семье не потянет?

– Это уже не ваша забота. Действуйте и за Хокай-Рох не волнуйтесь. Здесь все будет в порядке. Сергей подошел к Эрику и взял его руку.

– Слушай, Серж, – сказал Эрик, поморщившись, – я еще не знаю сам, но... Но мне не очень нравится эта штука... – Он ткнул пальцем в окно. – Я не хочу капать тебе на мозги и прочее. Но нужно быть объективным. Мы не должны переоценивать наш успех. Понимаешь? Так что ты там не зарывайся, ладно?

– Ладно, ладно, не тревожься, дружище, – Сергей крепко стиснул руку Эрика.

Он быстро загрузил в багажник автолета папки с наблюдениями, фотопленки, диапозитивы, магнитофонные ленты, сел в машину и вылетел в кромешную мглу. Небо и земля были почти одинакового густого черного цвета.

Автолет скользил над землей на высоте тридцати метров. Сергей с нетерпением посматривал на стрелки, вздрагивающие на освещенных циферблатах.

"Прежде всего сделать сенсационный доклад. Раскрыть всем глаза. Это будет как взрыв бомбы!.. Большой ученый совет и специалисты со стороны... Затем – подать двенадцать авторских заявок по биотозе на наше с Эриком имя...

Впрочем, сначала заявка на открытие. Ведь это открытие! ...Пару больших статей в центральной прессе, одно-два интервью и... Все будет отлично... все будет хорошо... Наконец-то настоящее, подлинное открытие! Это вам не беспочвенное исследование влияния бесконечных влияний... Это настоящее! Великое! Ради этого стоило жить, мечтать, ошибаться... Жила, золотоносная жила!.. Хватит ходить у науки в пасынках!.. Держитесь, ползучие эмпирики!"

Через четыре часа Сергей подлетел к Москве, Хотя было раннее утро, автолеты на главной трассе шли в три этажа, и Сергей, с трудом пробился на нужную магистраль. Он оставил машину во дворе, уложив ее тяжелое тело на влажный асфальт, и бегом поднялся на свой этаж.

Отца дома не было. Квартира сохраняла теплый душный воздух ночи, запах табака. Все окна были закрыты, вентиляция отключена.

Сергей распахнул окна, включил кондиционку и полез под душ. Крупные холодные капли забарабанили по волосатой груди. Смуглая кожа натянулась и затвердела. Сергей сладко ежился, сплевывая искристые фонтанчики. Через десять минут он сидел в кресле, приятно расслабленный, и прислушивался, как по телу пробегают маленькие горячие молнии.

Город уже проснулся и заработал во всю свою миллионную людскую и машинную мощь. Похоже было, что он и вовсе не спал. Сергей слушал– гремящие звуки жизни, врывающиеся в окна, и думал о том, что вот он, маленький человек, одна десятимиллионная часть энергичной подвижной массы, живущей и работающей в городе, через какой-нибудь час станет известен всем. Всем, кто ходит, мыслит, понимает. Он представил себе, как миллиарды людей в разных местах и в разное время оставляют на миг свои дела – за станком, в конторе, в поле и в лаборатории, за рулем и на отдыхе – везде. И все лишь для того, чтобы услышать его имя.

Короткие и длинные радиоволны, пульсируя, передадут сигнал, сообщение, в котором будет его имя и имя Эрика. Этот сигнал помчится по земному шару, извлекая у людей вздох восхищения. Из этого города, из его неистребимой каменной, машинной и человеческой силы родится новая сила, новая мощь.

И все это сделает он, маленький человек, одна десятимиллионная клетка города, непризнанный деятель науки...

Внезапно ему пришла озорная мысль. А что, если он никуда не пойдет и никому ничего не скажет? Придет ли тогда в движение сложный механизм жизни?

Сергей подумал и решил – придет. Тайна биотозы станет известна. Не он, так Эрик, не Эрик, так кто-то другой. Люди в конечном счете всегда решали проблемы, которые ставили перед собой.