Текст книги "Лэшер"

Автор книги: Энн Райс

– Нет, я ровным счетом ничего не видела. Но мне бы хотелось дозвониться до Майкла. У Майкла была возможность рассмотреть его как следует. Язвонила ему множество раз, но так и не сумела его застать. И это очень меня тревожит. Думаю, мне пора идти…

– Ты не выйдешь из этой комнаты одна, – непререкаемым тоном заявил Пирс. – Без меня ты никуда не пойдешь.

– Вот и замечательно. Значит, ты меня проводишь.

Лорен характерным для нее жестом постучала ручкой по столу, привлекая всеобщее внимание.

– Давайте вернемся к делу, – предложила Лорен. – Итак, все женщины семейства Мэйфейр извещены о возможной опасности.

– Все или не все – нам неизвестно, – пробормотала Энн-Мэри. – Господи помилуй, откуда нам знать, кто на самом деле принадлежит к семейству Мэйфейр, а кто – нет. Думаю, эта тварь тоже этого не знает.

– Ив Новом Орлеане, и в Хьюстоне ведется поиск возможных свидетелей, – пропустив ее замечание мимо ушей, продолжала Лорен.

– Скорее всего, никаких свидетелей нет и быть не может. Никто не видел, как он входил в дома к своим жертвам или выходил прочь.

– Тем не менее нам известно, как он выглядит, – возразила Мона. – Об этом рассказал доктор Ларкин. И те, кто встречал его в Шотландии. Майкл тоже его видел.

– Лорен, как бы то ни было, нам остается лишь одно: ждать, – заметил Рэндалл. – Мы уже сделали все, что могли. Теперь следует держаться вместе. Это существо не собирается сдаваться. Рано или поздно оно появится вновь. И мы должны быть готовы к встрече.

– И как же нам готовиться? – спросила Мона.

– Эрон, надеюсь, ваши люди в Амстердаме и Лондоне сумеют нам помочь? – Голос Райена прозвучал еще тише, чем обычно. – Ядумаю, подобные случаи находятся как раз в сфере ваших интересов и вашей компетенции. Помнится, Гиффорд без конца повторяла: «Эрон это знает», «Поговори с Эроном».

Свои слова Райен сопроводил печальной и рассеянной улыбкой.

Пирс никогда прежде не замечал подобной улыбки на лице своего отца. Никогда прежде не слышал в его голосе столь жалобных интонаций.

– Не знаю, что именно она имела в виду, но, полагаю, все же сумею быть вам полезен, – откликнулся Эрон. – Надеюсь, что история мэйфейрских ведьм известна мне достаточно хорошо, хотя, разумеется, некоторые обстоятельства и детали по-прежнему остаются тайной. Несомненно, люди, связанные с нашим орденом, имеют полномочия проводить свои расследования, независимые от моих. Из нашего офиса в Лондоне я до сих пор не получил вразумительного ответа. Мне было дано единственное распоряжение: ждать, пока со мной вступят в контакт. Признаюсь, сейчас я пребываю в полной растерянности и не знаю, что вам посоветовать. Во всем этом деле столько путаницы.

– Вы не можете бросить нас на произвол судьбы, – воспротивилась Мона. – Забудьте об этих людях из Лондона, только и всего. Прошу, не лишайте нас своего содействия.

– Я бы всей душой рад вам помочь, – вздохнул Эрон. – Но в данный момент мне действительно нечего предложить.

– Наверняка это не так, – возразила Мона. – Кстати, может, кто-нибудь попробует дозвониться до Майкла? – добавила она, обведя взглядом присутствующих. – Яне понимаю, почему мы до сих пор не имеем от него никаких известий. Он собирался переодеться и вернуться на Амелия-стрит.

– Возможно, он так и сделал, – заметила Энн-Мэри.

Она нажала кнопку на маленькой коробочке переговорного устройства под столом и приглушенным голосом произнесла:

– Джойс, позвоните на Амелия-стрит. Спросите, не появился ли там Майкл Карри.

Взглянув на Мону, она добавила:

– Как видишь, узнать это несложно.

– Если вы хотите, чтобы я поделился с вами своими предположениями… – нерешительно пробормотал Эрон. – Если вы хотите, чтобы я сказал, как, по моему мнению…

– Да, да! – поспешно подхватила Мона. – Конечно хотим!

– Как я уже говорил, это существо, несомненно, ищет себе пару. И если оно сумеет это сделать, если оно сумеет зачать ребенка и дождаться его рождения, то получит возможность совокупиться со своим отпрыском. И в этом случае нам придется столкнуться с более чем серьезной проблемой. Я бы даже сказал, с поистине чудовищной проблемой…

– Полагаю, нам лучше думать о том, как его отыскать и поймать, – недовольно перебил Рэндалл. – Что толку запугивать себя всякого рода жуткими фантазиями?

– Не спорю, поймать его было бы неплохо, – согласился Эрон. – Но подумайте о том, что все мы узнали от доктора Ларкина. Вспомните, что ему рассказала Роуан. Неведомое существо обладает невероятной репродуктивной способностью. Вы понимаете, что это означает? Из поколения в поколение в вашей семье передавалась одна старинная легенда – легенда о призраке, мечтающем обрести плоть. Теперь мы имеем дело с созданием гораздо более опасным, чем бестелесный дух. У этого существа есть не только плоть, но и из ряда вон выходящие биологические особенности.

– Вы считаете, появление этого монстра было предопределено заранее? – спросила Лорен. В ее тихом невозмутимом голосе звенел металлический холодок, всегда появлявшийся в те минуты, когда Лорен бывала особенно опечалена чем-то или, напротив, настроена наиболее решительно. – Вы думаете, нашей семье было суждено не только взрастить это чудовище, но и предоставить в его распоряжение женщин?

– Этого я не знаю, – пожал плечами Эрон. – Зато я уверен в другом. Если у этого существа есть сильные стороны, значит, неизбежно должны быть и слабые.

– Например, запах, – заметила Мона. – Запах его выдает. Ведь этот запах невозможно скрыть.

– Нет, я имел в виду некоторые свойства его физической природы, – возразил Эрон. – Свойства, которые делают его уязвимым.

– Не думаю, что оно обладает подобными свойствами. Доктор Ларкин выразился на этот счет достаточно определенно. И ученые из Нью-Йорка тоже. Судя по всему, это существо наделено мощнейшим иммунитетом.

– А также способностью к безудержному размножению, которая позволит ему заселить своими потомками всю землю, – добавила Мона.

– Как же он, по-вашему, намерен использовать эту свою способность? – спросил Рэндалл. – И, простите, какое отношение…

– Мона абсолютно права. Он намерен населить своими потомками всю землю, – негромко изрек Эрон. – Если только мы его не остановим.

Глава 11
Продолжение рассказа Джулиена

Ах, Майкл, вы и представить себе не можете, как чудесно звучал ее голос. Я любил ее, любил всем сердцем, и мне было все равно, чья она дочь – Кортланда или кого-то еще. Подобную любовь мы испытываем лишь к существам, всецело нам близким, к существам, в которых видим собственное подобие. Но пропасть лет отделяла меня от этого юного создания. Отчаяние, сознание собственной беспомощности и бесконечного одиночества – все эти чувства захлестнули мою душу. Я опустился на кровать, и она села рядом со мной.

– Эвелин, дитя мое, я знаю, тебе открыто будущее. К тебе приходила Карлотта. Скажи мне, что ты видела?

– Я не видела ничего.

Голос Эвелин был таким же нежным, как и ее прелестное овальное личико, серые глаза, устремленные на меня, словно молили о понимании и снисхождении.

– Я видела слова, и я повторяла эти слова, – продолжала она. – Но я не знаю их смысла. Много лет назад я поняла, что мне лучше молчать. Эти слова должны умереть во мне. Не следует произносить их вслух.

– Нет, нет, дитя мое. Это не так. Возьми мою руку, прошу тебя. Скажи, что ты видишь? Какое будущее ожидает меня и мою семью? К чему нам следует готовиться? Или, может быть, у нашего клана вообще нет будущего?

Прикасаясь к руке девочки своими дрожащими старческими пальцами, я ощущал биение ее пульса, тепло, исходившее от юного тела. А еще я чувствовал то, что все мы издавна называем колдовским даром. Я видел крошечный шестой палец – неоспоримый знак. О, будь я ее отцом, я давно бы избавил ее от этого пальца, отрезал бы его, не причинив девочке ни малейшей боли. И подумать только, этот негодяй Кортланд, бросивший ее на произвол судьбы, приходился мне родным сыном. В те минуты мне хотелось его убить.

Но у меня были дела поважнее. Я крепче сжал нежную ладонь Эвелин.

Что-то дрогнуло в ее очаровательном личике; она вскинула точеный подбородок, так что длинная тонкая шейка стала еще красивее. А потом она заговорила. С губ ее стремительно срывались поэтические строчки, и тихий мелодичный голос, казалось, был порождением стихотворного ритма.

 
Явился один исчадием ада,
Явился другой, принесший добро.
Меж них нерешительно ведьма стояла,
И дверь распахнулась тогда широко.
 
 
Карались ошибки бедой и несчастьем,
Кровавый кошмар их в пути ожидал.
Цветущий Эдем осенен был проклятьем,
И нынче юдолью скорбящих он стал.
 
 
Расстаньтесь же с пришлыми вы докторами.
Беду и опасность чужой принесет.
Зло вскормлено будет чужими трудами,
Но ввысь лишь наука его вознесет.
 
 
Свой путь пусть поведает дьявол из мрака,
Представ словно Ангел святой в небесах.
Свидетелем мертвый восстанет из праха.
Алхимик же пусть обратится во прах.
 
 
Кто не человек, должен быть уничтожен.
На грубый предмет возложите сей труд.
И мудрый конец тогда станет возможен.
И души страдальцев покой обретут.
 
 
Рожденные дьяволом будут убиты,
Пусть жалость невинный в вас не пробудит,
Иначе в Эдем будут двери закрыты,
Иначе весь род наш в могиле почит.
 

Эвелин оставалась со мной в течение двух дней и двух ночей.

Никто не осмелился переступить порог моей спальни. Тобиас, разумеется, не замедлил явиться и принялся сыпать ругательствами и угрозами. Его сын Уолкер устроил шум у ворот. Не знаю, кто еще из членов их семейства удостоил нас своим визитом и что они все говорили. Не знаю даже, где происходили все эти разборки. Иногда мне казалось, что с лестницы доносится возбужденный голос Мэри-Бет. Судя по всему, она ругалась с Карлоттой. Ричард бесчисленное множество раз стучался в дверь, но я неизменно отвечал, что со мной все в порядке, и просил его уйти.

Мы с девочкой вместе лежали на моей кровати. Меньше всего мне хотелось причинить ей боль. И конечно, вся ответственность за то, что произошло, лежит только на мне. В свое оправдание скажу лишь одно: мы с ней качались на волнах сладчайшей нежности, и я упоительно долго ласкал ее и согревал в объятиях, пытаясь унять дрожь страха и одиночества, сотрясавшую это хрупкое тело. Конечно, то было чистой воды безумием, и все же мне казалось, я могу спасти ее своей любовью.

Однако же все еще жившее во мне мужское начало не позволило ограничиться столь простыми и невинными ласками. Поцелуи мои становились все более настойчивыми и страстными. Наконец девочка поняла, чего я от нее хочу, и с готовностью подчинилась этому желанию.

Остаток ночи мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, прислушиваясь к отдаленному гулу голосов, который стих только под утро.

Эвелин сказала, что моя мансарда нравится ей гораздо больше, чем чердак в том доме. А я с горечью подумал, что вскоре мне предстоит умереть в этой комнате.

Но об этом я не собирался говорить Эвелин. Я ощущал ее прохладную руку на своем разгоряченном лбу. Шелковые ее ладони слегка касались моих век.

Вновь и вновь она повторяла стихотворные строчки своего пророчества, и наконец я выучил их наизусть.

К рассвету я повторял их так уверенно, что Эвелин больше не было нужды меня поправлять. Записать стихотворение я не осмелился – в этом не было смысла. Язнал, что Мэри-Бет, мой злой дух, непременно найдет и уничтожит написанное, и сказал об этом Эвелин, попросив ее при случае прочесть загадочные стихи всем остальным. И непременно Карлотте. И Стелле. Но сердце мое, томимое тревожным предчувствием, мучительно ныло. Что ожидает всех нас? Каков смысл этих таинственных строчек?

– Я тебя огорчила, – печально заметила девочка. – Ты такой грустный.

– Дитя мое, до встречи с тобой я грустил постоянно. А ты, напротив, развеяла мою грусть. Подарила мне надежду.

Думаю, лишь в четверг к концу дня Мэри-Бет осмелилась наконец нарушить наше блаженное уединение и ворвалась в мою комнату.

– Да будет тебе известно, Тобиас и его банда собираются вызвать полицию, – сообщила она вместо извинения за свой бесцеремонный поступок.

Тон ее был на удивление спокойным и лишенным какого бы то ни было драматизма. Впрочем, она всегда была на редкость разумной особой и при любых обстоятельствах не теряла самообладания.

– Скажи, что им больше не удастся держать Эвелин взаперти, – отрезал я. – Она будет распоряжаться собой по собственному усмотрению. Будет жить там, где пожелает. И позвони Кортланду в Бостон.

– Он уже здесь, Джулиен.

Я распорядился прислать ко мне Кортланда Стелла тем временем отвела девочку вниз, в свою комнату. Я попросил ее не оставлять Эвелин ни на минуту и не давать ее в обиду. Чтобы обеспечить безопасность девочки, к ним присоединилась и Карлотта.

Итак, передо мной, повинно понурив голову, предстал старший и способнейший из моих сыновей, моя радость и гордость. На протяжении многих лет я изо всех сил скрывал от него то, что знал сам. Однако Кортланд был слишком проницателен, чтобы усилия мои увенчались полным успехом. Теперь он неизмеримо упал, в моих глазах. Я был слишком зол, чтобы думать о справедливости своих упреков. Именно Кортланду я поставил в вину все те лишения, которые пришлось претерпеть несчастному ребенку.

– Отец, клянусь тебе, я знать не знал о ее существовании. Да и теперь я не верю в то, что она моя дочь. Если хочешь, я расскажу тебе о том, что произошло той ночью. Хотя это темная история. Уверен, Барбара Энн подсыпала мне что-то в вино, так что я сам не понимал, что делаю. Она затащила меня в болота. Мы вдвоем сидели в лодке… Собственно, это и все, что я помню. А еще… Знаешь, она показалась мне очень странной… настоящей ведьмой. Поверь, отец, я ни в чем не виноват. Очнувшись, я обнаружил, что лежу в лодке, но уже один. Я отправился в Фонтевро. Однако они прогнали меня прочь. Тобиас вышел мне навстречу с ружьем в руках и во всеуслышание заявил, что пристрелит меня как бешеного пса. Я добрался до Сент-Мартинвиля и оттуда позвонил домой. Вот и все. Клянусь, больше я ничего не помню. Если Эвелин и в самом деле моя дочь, я искренне сожалею, что с ней так плохо обращались. Но мне никто не сообщил о ее рождении. Судя по всему, они не хотели, чтобы я об этом знал. Но обещаю, с этого дня я буду о ней заботиться.

– Прибереги все свои уловки и отговорки для судебных процессов! – рявкнул я в ответ. – А мне нечего пудрить мозги. Ты прекрасно знал, что у тебя родилась дочь. Разумеется, до тебя доходили слухи. Но сейчас не время ворошить прошлое. Ты должен защитить девочку, понял? Не допустить, чтобы эти негодяи вновь посадили ее под замок. Должен обеспечить ее всем необходимым, одеждой и деньгами. И, если она того пожелает, отправить в школу – подальше отсюда.

Сказав это, я презрительно повернулся к Кортланду спиной. Точнее, я повернулся спиной ко всему миру. Кортланд что-то лепетал в свое оправдание, но я не удостоил его ответом. Я думал об Эвелин, о том, как она объяснила причины своего долгого молчания. Мне казалось очень забавным лежать, повернувшись лицом к стене, и молчать. Пусть все думают, что у старика Джулиена нет больше сил ворочать языком.

Домашние входили и выходили. Эвелин увезли прочь, однако с ней отправились Карлотта и Кортланд. Они намеревались убедиться, что девочке обеспечили нормальные условия. По крайней мере, так мне сказали.

Лишь плач Ричарда проникал сквозь стену отчуждения, которой я отгородился от мира, и надрывал мне сердце. Чтобы не слышать этого плача, я все глубже уходил в себя, в тайники своего сознания, туда, где беспрестанно звучали загадочные строфы поэмы. Но все мои усилия постичь их туманный смысл оставались тщетными.

 
Свой путь пусть поведает дьявол из мрака,
Представ словно Ангел святой в небесах.
 

Что это могло означать? Особенно настойчиво в голове у меня вертелась последние строчки:

 
Иначе в Эдем будут двери закрыты,
Иначе весь род наш в могиле почит.
 

Мне было ясно как день, что род, о котором здесь идет речь, это, конечно же, мы, Мэйфейры. Эдем – это мир, в котором мы живем. Да, мы принесли в этот мир благоденствие и расцвет, и словечко «иначе» оставляло надежду на счастливый исход. Возможно, мы будем спасены. Возможно, томившее мою душу предчувствие неотвратимого конца не имеет под собой оснований.

 
Карались ошибки бедой и несчастьем,
Кровавый кошмар их в пути ожидал.
 

Да, вне всяких сомнений, в этих пугающих строках звучала надежда, и именно в этом состоял их главный смысл. Эвелин так упорно повторяла свою пророческую поэму, дабы пробудить надежду в моем сердце. Но удастся ли мне дожить до тех дней, когда пророчество станет явью? Что до фразы: «Кто не человек, должен быть уничтожен», то она внушала мне ужас. Если речь идет о неком создании, отличном от людей, какой же огромной силой обладает это существо. Возможно, здесь имеется в виду святой Эшлер, однако вряд ли это так. Когда он будет вновь рожден, станет ли он человеком? Или иным, куда более опасным, созданием?

 
Кто не человек, должен быть уничтожен…
 

О, какой рой тревожных мыслей вызвали к жизни эти слова. Они не выходили у меня из головы. Откровенно говоря, в голове у меня не было ничего, кроме невразумительных стихотворных строк и чудовищных образов, которые они породили.

В конце концов я впал в некое оцепенение. Дни проходили за днями. Явился доктор. Увидев его, я сел и понес такуючушь, что этот простофиля счел за благо оставить меня в покое. Со времен моего детства наука шагнула далеко вперед, но прогресс этот, по всей видимости, не коснулся тупицы-доктора. По крайней мере, он с важным видом сообщил моим домочадцам, что, судя по всем признакам, я страдаю от «затвердения артерий». Имеются также выраженные симптомы старческого слабоумия, заявил он. Именно поэтому я не реагирую на обращенные ко мне слова.

Услышав это, я с превеликим удовольствием поднялся с кровати и приказал доктору убираться вон.

Кстати, мне давно уже хотелось размять ноги. Я никогда не был большим любителем валяться в постели, и дни, проведенные без движения, утомили меня.

Ричард помог мне одеться. Я спустился на первый этаж и присоединился к своим домочадцам, которые как раз ужинали. Заняв место во главе стола, я опустошил тарелку супа из стручков бамии, обглодал, до костей жареного цыпленка, умял несколько кусков мяса и уничтожил множество прочей снеди. Я нарочно занимал свой рот едой, чтобы ко мне не приставали с расспросами. Кортланда я словно не замечал. Несколько раз он пытался заговорить со мной, но я не удостоил его даже взглядом. Бедный мой белокурый мальчик, из-за меня он чувствовал себя таким несчастным.

Собравшиеся за столом, как водится, болтали без умолку. Мэри-Бет разговаривала о хозяйственных делах со своим изрядно подвыпившим мужем, Дэниелом Макинтайром. Бедняга, как видно, был серьезно болен. От того крепкого парня, каким он был когда-то, остались лишь воспоминания. «Это мы, Мэйфейры, довели его до подобного состояния», – пронеслось у меня в голове. Ричард, преданная душа, не сводил с меня глаз. После ужина Стелла заявила, что, раз уж я поднялся с постели и чувствую себя неплохо, почему бы всем нам не поехать покататься на автомобиле.

Замечательная идея, подхватил целый хор голосов. К тому же машину починили, и теперь она в полном порядке.

– Что значит – починили? – встрепенулся я. Я ведь и знать не знал, что машина была сломана.

– Да вот, когда Кортланд брал автомобиль, чтобы съездить… – пустилась в объяснения Стелла.

– Заткнись, Стелла, не пори чушь, – оборвал ее Кортланд. – Уверяю тебя, mon реге, автомобиль в полном порядке.

– Мне плевать на автомобиль! – процедил я. – Скажите лучше, как обстоят дела у девочки – у моей внучки Эвелин.

Кортланд торопливо заверил меня, что Эвелин окружена заботой и вниманием. Недавно она ездила в город, обновляла свой гардероб.

– Вы, Мэйфейры, похоже, считаете, что это лучшее решение всех проблем, не правда ли? – язвительно осведомился я. – Съездить в город и накупить ворох новых тряпок!

– Ну, если это и так, отец, этому научил нас ты, – ответил Кортланд и едва заметно подмигнул мне.

Собственное малодушие поразило меня. Стоило мне увидеть полную любви улыбку, озарившую лицо моего сына, и я сразу сдался. Предпочел уступить.

– Так и быть, готовьте машину. Пожалуй, действительно стоит проветриться, – распорядился я. – Лайонел и Стелла, мы с вами устроим славный автомобильный пробег. А теперь все выметайтесь прочь. Карлотта, ты останься.

Карлотта молча кивнула в знак согласия. Мгновение спустя в просторной столовой воцарилась тишина. Теперь нас окружали лишь фрески. Дивные пейзажи Ривербенда были воспроизведены на них с таким искусством, что стоило взглянуть на изображение – и казалось, будто стены комнаты расступаются, а нас окружают зеленые благоуханные поля. О Ривербенд, земной рай, ныне исчезнувший навсегда!

– Эвелин прочла тебе стихи? – спросил я у Карлотты.

В ответ она снова кивнула. А потом медленно и раздельно произнесла строки, навечно запечатлевшиеся в моей памяти.

– Маме я их тоже прочла, – сообщила Карлотта.

Я бросил на нее недоуменный взгляд.

– Уверена, все, что здесь говорится, правда, – продолжала она– Иначе и быть не может. Или ты думал, что сможешь всю жизнь водить шашни с дьяволом и не поплатиться за это?

– Но я никогда не был уверен в том, что этот дух – дьявол, – возразил я. – Во времена, когда я родился, в Ривербенде не было ни Бога, ни дьявола. И я лишь использовал возможности, которые были мне предоставлены.

– И за эти деяния гореть тебе в аду, – завершила Карлотта.

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

Мне хотелось еще многое сказать Карлотте, убедить ее в том, что она ошибается. Хотелось поведать ей обо всем, что некогда произошло в этих стенах. Но она резко встала из-за стола и, бросив салфетку, словно это была дуэльная перчатка, вышла прочь.

Итак, она поделилась пророчеством с Мэри-Бет…

Когда немного погодя Мэри-Бет вошла в столовую, я бормотал себе под нос жуткие слова.

– Кто не человек, должен быть уничтожен…

– Дорогой, прошу тебя, хватит волноваться из-за пустяков, – проворковала она. – Тебя уже ждут в машине. Желаю приятной прогулки.

И действительно, когда я вышел из парадной двери, мой «штутц-бэркат» был в полной готовности. Бока его сверкали на солнце, Лайонел и Стелла нетерпеливо переминались рядом. Мы двинулись в город, проехали по Амелия-стрит, однако не стали останавливаться, чтобы повидать Эвелин, опасаясь, что наш визит принесет ей больше вреда, чем пользы.

Итак, мы отправились в Сторивилл, туда, где располагались публичные дома, которые я столь часто посещал в прежние времена.

Полагаю, домой мы вернулись лишь к рассвету. Ночь эту я помню с особой отчетливостью, ибо это была последняя из множества веселых ночей, проведенных мною в Сторивилле. Мы слушали джаз, пели, а потом я вместе со своими юными спутниками отправился прямиком в гостиную одного из борделей. Давние мои приятельницы были шокированы, увидев меня в таком обществе. Однако обитательницы борделей привыкли ко всему, и в таких заведениях за деньги можно удовлетворить любую прихоть.

Стелла была в восторге. «Вот это жизнь! – восклицала она. – Вот это жизнь!» Она осушала стакан за стаканом шампанского и танцевала без устали. Что до Лайонела, то он, похоже, пребывал в некоторой растерянности. Но меня это ничуть не волновало. Язнал, что смерть моя близка. Я сидел в битком набитой гостиной Лулу Уайт, слушал рэгтайм, исполняемый на раздолбанном фортепиано, и в голове у меня вертелась одна лишь мысль: «Я умираю… Умираю!» Подобная перспектива страшила меня точно так же, как и всякого другого человека. Я считал себя центром мироздания. Весь мир вращался вокруг Джулиена Мэйфейра. И Джулиен знал, что скоро над его миром разразится буря, но его уже не будет здесь, он ничем не может помочь тем, кто останется после него. Конец всем наслаждениям, приключениям и победам, которых Джулиен испытал немало. Вскоре он навсегда покинет эту землю. Как и любой другой человек, он будет покоиться в могиле.

Утром, вернувшись домой, я поцеловал мою милую Стеллу и сказал, что сегодняшняя ночь была на редкость чудесной. А потом вернулся в свою мансарду, чтобы уж более не покидать ее.

Ночь за ночью я лежал в темноте, погруженный в раздумья. Что, если после смерти я каким-либо образом смогу вернуться в этот мир? Что, если, подобно давнему моему знакомому, я обречен на то, чтобы скитаться здесь вечно?

Как бы то ни было, если этот Эшлер, один из многих Эшлеров, святой, король язычников, призрак, исполненный жажды мщения, просто человек… Вдруг в темноте до меня донесся шум. Кровать моя задрожала. Слова пророчества вновь пришли мне на память: «Кто не человек…»

– Зачем ты пришел? – спросил я. – Чего ты хочешь – потревожить или успокоить меня?

– Умри с миром, Джулиен, – донесся до меня его голос. – В первый же день, когда мы с тобой пришли в этот дом, я открыл тебе свои тайны. Я сказал тебе, что это именно то место, куда ты сможешь вернуться, вырвавшись из объятий вечности. Не случайно этот дом подобен старинному замку. Запомни фрески на стенах этого дома, Джулиен, запомни и сами стены. Сквозь дымку времени ты увидишь их с невероятной отчетливостью. Но тогда ты не внял моим урокам, Джулиен. Возможно, сейчас ты окажешься понятливее? Я слишком хорошо знаю тебя. Ты жив. А пока ты жив, ты не желаешь слышать о смерти.

– Не думаю, что ты много знаешь о смерти, – заметил я. – По-моему, ты куда лучше разбираешься в том, что значит жить, желать и добиваться своей цели. Но что такое смерть, тебе неведомо.

Я встал с кровати и повернул ручку виктролы, надеясь, что музыка, как всегда, прогонит его прочь.

– Да, вернуться в этот мир после смерти, – едва слышно прошептал я. – Я очень хочу вернуться. Я хочу остаться здесь, на земле, хочу стать частью этого дома. Но Господи, я клянусь, клянусь своей душой, причина этого желания вовсе не в том, что я слишком жаден до жизни и никак не могу насытиться ею. Я знаю, что история стремится к своему трагическому концу, неугомонный демон по-прежнему творит свои темные дела, и не могу оставить свою семью в такое время. Я хочу помочь им, хочу стать ангелом-хранителем, способным их защитить. О господи, как горько мне сознавать, что я лишен веры. Я не верю ни во что, кроме Лэшера и себя самого.

Закончив свою речь, я принялся расхаживать по комнате. Я ходил и ходил, а виктрола играла вальс Виолетты, мелодию, исполненную беззаботной радости, способную прогнать любую печаль.

А потом настал воистину уникальный момент, подобного которому я не испытывал прежде. За всю мою долгую жизнь никому и никогда не удавалось застичь меня врасплох. И вот это случилось впервые – случилось в тот миг, когда я увидел в своем окне личико девочки, безрассудного ребенка, забравшегося на крышу террасы.

Я поспешно распахнул отсыревшую, неподатливую раму.

– Эвелин, – пробормотал я.

Благоуханная, нежная, насквозь промокшая под весенним дождем, она оказалась в моих объятиях.

– Как ты попала сюда, дорогое мое дитя? – спросил я.

– Взобралась по решетке, дядюшка Джулиен, только и всего. Ведь твоя мансарда – это не тюрьма, правда? И я буду приходить к тебе. Буду оставаться у тебя надолго.

Мы занялись любовью. Потом мы говорили и не могли наговориться. Когда взошло солнце, мы лежали, сжимая друг друга в объятиях. Эвелин рассказала мне, что теперь домашние обращаются с ней гораздо лучше. Ей разрешают выходить, и вечерами она частенько гуляет по городу. Она несколько раз каталась на машине, а еще у нее есть теперь настоящие ботинки и много красивых вещей. Ричард накупил ей замечательных платьев. А Кортланд подарил пальто с меховым воротником. Даже Мэри-Бет сделала ей чудесный подарок: зеркальце в серебряной оправе и щетку для волос с серебряной ручкой.

На рассвете я завел виктролу. Мы с Эвелин танцевали вальс. То было сумасшедшее утро, подобное тем сумасшедшим утрам, что обычно наступают в танцевальных залах ресторанов и таверн после бессонных, пьяных и разгульных ночей. Однако мы с Эвелин танцевали в моей спальне. Наряд ее состоял только из нижней юбки, отделанной розовым кружевом, да розовой ленты в волосах. Мы кружились и кружились, заливаясь смехом, и вдруг кто-то – то есть, разумеется, это была Мэри-Бет – распахнул дверь.

Я лишь улыбнулся. Я знал, что Эвелин придется уйти. И знал, что ангелоподобное дитя непременно посетит меня вновь.

В темноте ночи я разговаривал со своей виктролой.

Я просил ее вновь сотворить чудо, хотя, разумеется, не верил в подобные вещи. На протяжении всей своей жизни я упорно отказывался даже мысленно допустить их существование. Однако теперь, срезав ногти, я засунул их под крышку виктролы. Туда же поместил и прядь своих седых волос. Потом, разрезав палец, я размазал кровь по стенкам виктролы. Таким образом, я превратил музыкальный ящик в свое собственное подобие, в нечто вроде ведьминой куклы, над которыми раньше потешался. После этого я закружился по комнате, напевая вальс.

Я кружился и твердил:

– Я вернусь, я вернусь. Когда я буду нужен в этом мире, я буду рядом. Когда меня позовут, я буду рядом. Я приду, я приду.

Тут мне явилось жуткое видение. Мне казалось, будто я уже умер и восстаю из могилы. Я видел луч невыносимого яркого света и, отвернувшись от него, простер вперед руки и начал ввинчиваться в воздух, который становился все более плотным, густым, как темнота. Я понимал, что навеки связан с землей. И догадывался, что в этой непроглядной тьме полным-полно призраков, подобных мне заблудших душ, не верящих в рай и страшащихся ада. А музыка играла и играла.

В конце концов я понял тщетность своих жалких попыток колдовства, понял, что успех магии зависит от способности сосредоточиться, сфокусировать силу, что колдующий совершает выбор и вкладывает в это всю свою страсть и огромную энергию. Я непременно вернусь! Я непременно вернусь! Эти слова я напевал на мелодию вальса.

Вернусь!

В опасную пору, когда над живыми нависнет угроза!

Да, в час тяжелых испытаний я вернусь!

 
Иначе в Эдем будут двери закрыты,
Иначе весь род наш в могиле почит.
 

Майкл, прошу вас, вспомните пророческую поэму, которую я вам прочел.

Без сомнения, она отпечаталась в вашей памяти так же глубоко, как и в моей. И смысл этих строк наверняка открыт для вас. Майкл, я уже говорил вам: если бы схватка завершилась, меня уже не было бы здесь. Вы прибегли к любви, Майкл, вы воспользовались ею и поняли, что этого недостаточно. Но есть другие доступные вам орудия. Помните слова: «На грубый предмет возложите сей труд». И когда вы увидите его, действуйте жестоко и неумолимо. Не позволяйте природной доброте одержать над вами верх.

Будь борьба окончена, разве мне позволили бы вновь вернуться сюда? Разве позволили бы вновь услышать вальс под этой крышей? Прошу вас, Майкл, время от времени заводите мою виктролу и ставьте пластинку с моим любимым вальсом. Пусть он звучит, когда меня здесь нет.