Текст книги "Наказание Красавицы"
Автор книги: Энн Райс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
ГРАНДИОЗНАЯ ПОТЕХА
Оставшись без жуткой конской упряжи, я почувствовал себя каким-то совершенно неподобающе голым и двинулся по дороге, постоянно ожидая, что вот-вот натянутся несуществующие поводья. Мимо нас грохотало по мостовой множество колясок, украшенных масляными фонарями и влекомых высоко задравшими голову рабами, как совсем недавно трусил рысцой и я. И теперь я даже не мог однозначно решить, какой из способов мне больше пришелся по вкусу. Теперь мне ведомы были лишь страх и желание, а также гордое осознание того, что мой любезный господин Николас, мой прекрасный хозяин, который так невообразимо строг к большинству невольников, шествует сейчас рядом со мной.
На лежащий перед нами участок дороги проливался особенно яркий свет. Мы приближались к самой окраине городка. Но когда я обошел, казалось бы, последние высокие здания, стоявшие мне по левую руку, я обнаружил не рыночную площадь, а некое широкое открытое пространство, наводненное людьми и ярко освещенное факелами и фонарями. В воздухе носился явственный винный дух, слышался громкий, безудержный пьяный хохот. Танцевали, взявшись за руки, парочки. Виноторговцы, водрузив на плечо полные бурдюки, настойчиво протискивались сквозь веселящуюся толпу, предлагая всем новоприбывшим свой товар.
Неожиданно мой господин остановился, сунул монету одному из торговцев и поднес мне ко рту чашку с вином. От благодарности я вспыхнул до корней волос и жадно набросился на вино, как можно аккуратнее поглощая его без помощи рук. К тому моменту от жажды у меня буквально горело горло.
Когда я, напившись, подняв взгляд, я понял, что нахожусь на своего рода ярмарке наказаний. Несомненно, именно об этом месте упоминал распорядитель торгов как о Позорищной площади.
По одну сторону тянулся длинный ряд столбов, к которым были привязаны несколько наказанных ослушников. Кого-то из невольников держали в тускло освещенных палатках с гостеприимно распахнутыми пологами, куда заглядывали – а где и задерживались – горожане, платя за посещение монетку. Еще несколько рабов бегали по кругу, привязанные к высокому шесту, точно «майскому дереву», и подгоняемые четырьмя энергичными шлепальщиками. Там и сям на площади ползали в дорожной пыли невольники, отыскивающие ту или иную кинутую вещицу, а молодые люди и девушки громко подзадоривали их, явно делая на победителя ставки. Чуть поодаль, у самой городской стены медленно поворачивались гигантских размеров колеса с распростертыми на них рабами, и в покрасневшие, воспаленные бедра и ягодицы привязанных людей летели из улюлюкавшей толпы яблочные огрызки, косточки персиков и даже сырые яйца. Тем временем несколько других невольников ковыляли вприсядку за своими хозяевами: два тугих кожаных ремешка тянулись у каждого от шеи к широко расставленным коленям, а в разведенных руках балансировал длинный шест со свисающими с его концов корзинами яблок. Две разрумянившиеся, блестящие от пота, пышногрудые принцессы дико выгибались и подскакивали на деревянных конях, насаженные вагиной на деревянный стержень. И пока я ошеломленно оглядывался кругом, а мой господин неспешно вел меня по площади, бегло, вскользь оглядывая ярмарку, одна из тех раскрасневшихся принцесс выгнулась и завопила перед всем народом в забытьи оргазма, определенно выиграв состязание и снискав дружные овации. Вторая, не столь удачливая, невольница, получила порцию шлепков, новое наказание и кучу оскорблений от тех, кто на нее ставил.
И все же главным развлечением здесь был большой поворотный круг на высоком помосте, где сейчас раскручивали невольника, охаживая его длинной, прямоугольной, обтянутой кожей лопаткой. При виде его у меня упало сердце. Сразу припомнились слова госпожи, угрожавшей мне публичным верчением.
К этой платформе как раз и вел меня господин Николас. Мы просочились сквозь плотную массу ревущих и гикающих зевак, расходящуюся чуть не на пятьдесят шагов от высокого постамента, прямехонько к стоящим на коленях рабам со сцепленными за головой руками, которых всячески поносили случившиеся рядом зрители. Те же молча ожидали своей очереди взойти на помост и получить свою порцию шлепков.
Еще не веря, что меня ждет та же участь, я, подталкиваемый хозяином, очутился в самом конце этой очереди, и смотрителю передали за меня монетки. Не в силах преодолеть страх, я от сурового тычка тоже встал на колени. Непрошеные слезы заструились по щекам, все тело затрясло как в лихорадке.
За что?!
Тут же десятки круглых довольных физиономий повернулись ко мне, отпуская язвительные насмешки:
– Ой, кто это у нас тут? Разве подобает настоящему принцу кружиться голым на вертушке?
– Вы только гляньте на его щекотун! Ха-ха! Неужто оказался таким негодным мальчиком?
– За что ж вы его решили отмутузить, господин Николас?
– За его милую наружность, – отозвался летописец с тенью какого-то мрачного юмора.
Я в ужасе посмотрел на лестницу, ведущую на верх помоста, однако, будучи на коленях, не смог ничего разглядеть, кроме потертых нижних ступеней. Откуда-то донеслась барабанная дробь, и толпа заголосила с новой силой. Я завертелся, пытаясь поймать взгляд господина. Вконец развеселившиеся зеваки принялись еще пуще улюлюкать и показывать на меня пальцами:
– Бедненький, несчастненький принц! Скучаешь небось по своей душистой ванне?
– Слушай, а королева самолично лупила тебя? Задирала кверху задом на колене?
– Смотрите, какой елдынчик! Ему срочно требуется хорошая госпожа и крепкие хозяйские руки!
Тут сильная рука ухватила меня за волосы, запрокинув голову, и сквозь слезы я увидел над собой красивое, гладкое, немного суровое лицо господина. Голубые его глаза медленно сузились, а зрачки в них, напротив, как будто еще больше налились чернотой. Он поднял правую руку и твердо покачал указательным пальцем, тихо, одними губами произнеся «нет». Я выдохнул.
Взгляд Николаса сделался ледяным и неподвижным, его левая рука разжалась, отпустив меня. Я сам вернулся в очередь рабов и сцепил за шеей ладони, снова дрожа и нервно сглатывая. Зрители же, сплоченные азартом издевки, с преувеличенным разочарованием громко и протяжно заохали и заахали.
– Ты ведь будешь пай-мальчиком? – выкрикнул один мужчина. – Ты же не обманешь наших ожиданий? А, парень? – подпихнул он меня сапогом под зад. – Даю десять пенни, что нынче вечером его выход будет самым впечатляющим!
– А кто рассудит? – тут же встрепенулся другой.
– Ставлю десять пенни на его шуструю задницу!
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я увидел, как следующий невольник всходит на помост. Затем пришла очередь еще одного, потом другого… Наконец я остался последним, и меня грубо поволокли по дорожной пыли к ступеням. От страха я весь обливался потом, голова шла кругом. Колени отчаянно горели. И даже в этот момент я все еще верил, что буду спасен, что мой хозяин смилостивится и переменит свое решение, поняв, что я ничего не сделал такого, чтобы заслужить это ужасное наказание. Иначе я этого просто не вынесу!
Толпа зашевелилась, подтянулась теснее к платформе, заголосила громче: усердно отшлепанная принцесса теперь принялась визжать и колотить ногами по крутящемуся деревянному кругу. У меня возникло внезапное желание вскочить и убежать, но я все же не двинулся с места. Между тем шум на площади разрастался все больше, усиленный новой барабанной дробью.
С принцессой закончили, я был следующим. Два надзирателя потащили меня по лесенке на помост, хотя я от всей души пытался высвободиться. И тут я услышал бесстрастный приказ своего господина: – Этого не связывать.
Не связывать! Тут, оказывается, можно выбирать! Я едва не забился в крепкой хватке державших меня людей: о, пожалуйста, смилостивьтесь – свяжите меня покрепче! Но, к моему ужасу, мне самому пришлось раскорячиваться на «вертушке»: колени – пошире, подбородок – на высокий деревянный столбик, кисти – за спину. Надзиратели же лишь давали указания и кое-что подправляли своими грубыми руками.
Наконец меня оставили одного. Никто меня не держал. Колени помещались в небольших выемках в деревяшке. Между мною и ожидающей зрелища толпой был лишь жалкий тонкий столбик, на котором покоился мой подбородок, и от осознания этого меня всего скрутило изнутри.
«Вертушка» медленно сделала пол-оборота, и я увидел возле себя внушительную фигуру заплечных дел мастера, взлохмаченного, с закатанными выше локтей рукавами и со здоровенной увесистой лопаткой в огромной лапище. Свободной рукой он черпнул из стоявшей рядом бадейки полужидкой, медового цвета массы.
– Ну-ка, кто у нас тут, дай-ка угадаю?! – взревел он. – Свеженький златоволосый мальчик из замка, которого еще ни разу тут не лупцевали? Нежный и розовенький – прям поросеночек! Ну что, молодой человек, готов устроить для здешней публики знатную потеху?
Он крутанул диск на еще пол-оборота и щедро плюхнул мне на ягодицы крема, принявшись его тут же растирать, народ же вокруг весело заголосил, призывая мазать не жалея.
Прокатилась гулкая барабанная дробь, и, поведя глазами, я увидел перед собой огромное сборище, целые сотни жадных до зрелища людей, словно чуть ли не вся площадь собралась поглазеть на меня. Я взглянул на бедолаг, терпеливо наматывающих круги у «майского дерева», на привязанных к позорным столбам рабов, извивающихся от нескончаемых тычков и щипков. Увидел свисающих вверх тормашками невольников, притороченных к железной карусели, которую как раз медленно стали раскручивать.
Диск подо мной тоже тронулся, начав свое безостановочное вращение. После обильного втирания крема ягодицы разогрелись так, будто их обварили и сунули тушиться. Я даже кожей ощущал, как они сияют жирным блеском. И при этом я спокойненько стоял на коленях, нисколько не привязанный! Внезапно глаза ослепило светом ярко горящих факелов, и я часто заморгал.
– Ты меня слышал, юноша? – снова зарокотал голос заплечного мастера.
Когда меня развернуло опять к нему лицом, верзила старательно вытирал пухлые руки своим заляпанным фартуком. Потом он протянул руку к моему лицу и, взяв за подбородок, потыкал пальцем в щеку, немного покачал мне голову.
– А теперь давай-ка позабавь получше нашу любезнейшую публику! – оглушительно проревел громила. – Слышишь, парень? И знаешь, почему ты сейчас устроишь ей славное зрелище? Да потому что я буду молотить тебя что есть мочи, пока ты не сделаешь все как надо!
Зеваки разразились язвительным хохотом.
– Ты будешь вертеть своим хорошеньким огузком, юный раб, так, как еще никогда им не ворочал! Добро пожаловать на нашу «вертушку»!
И, резко нажав на педаль, он пустил диск на новый оборот. Длинная прямоугольная лопатка с громким треском съездила мне по обеим ягодицам, так что я даже задергался, пытаясь удержать равновесие.
Толпа одобрительно загудела, меня же крутануло еще раз навстречу новому удару. Еще виток – еще удар… Я стиснул зубы, сдерживая крики. Жаркие волны боли от отбиваемого зада докатывались до гениталий. Зрители же только подбадривали моего мучителя:
– Крепче давай!
– Всыпь ему хорошенько!
Некоторые кричали уже мне:
– Давай работай своим седалищем!
– Щекотун свой накачай!
И я вдруг поймал себя на том, что волей-неволей, наверное, из собственной беспомощности, выполняю эти их команды, извиваясь в каком-то невероятном исступлении, и с каждым ударом все неистовее, стараясь лишь не соскользнуть со своего места.
Я пытался закрывать глаза – однако с каждым ударом они широко открывались, и мой распахнутый рот непроизвольно исторгал дикие крики. Увесистая лопатка охаживала меня то с одной стороны, то с другой, то едва не сваливая меня с ног, то выправляя на месте. С каждым новым ударом я чувствовал, как резко вздрагивает, томясь и трепеща желанием, мой измученный, так и не удовлетворенный приятель, и боль взрывалась в голове яркими огненными сполохами.
Перед глазами все смешалось – мириады силуэтов и красок слились в одно густое марево. Мое тело, захваченное вихрем тяжелых шлепков, как будто вырвалось в свободный полет. Мне не надо было больше удерживать равновесие – огромная лопатка в руках мастера всяко не позволила бы мне упасть. Что-что, а уж это мне точно не грозило! Я всецело был захвачен этим вращением, словно паря в пылу и мощи обрушивающихся на меня ударов, испуская короткие мучительные вопли под восторженный гомон, хлопанье и одобрительные возгласы толпы.
Все впечатления минувшего дня сумбурно перемешались в моем мозгу: и странные речи Джеральда, и то, как госпожа, раздвинув мне пальчиками ягодицы, впихивала фаллос. Больше я ничего ясно не осознавал, кроме яростного хлопанья лопатки и сопровождающих каждый удар взрывов хохота толпы, – и казалось, этому не будет конца.
– Виляй седалищем! – крикнул мне заплечный мастер, и я неосознанно подчинился, поддавшись то ли силе приказа, то ли воле гудящего простонародья, и дико задергал бедрами под его хриплые, глумливые возгласы. Лопатка съездила сперва по левой, потом по правой ягодице, затем поддала по икрам, поднялась к бедрам и вновь вернулась к мягкому месту.
Я был потерян и раздавлен, ничто и никогда меня так не сокрушало. Я как будто с полной обреченностью плыл среди выкриков и едких насмешек, среди неровного света фонарей и волнами накатывающей боли. Все мое тело словно превратилось в одну большую ноющую, распухшую ссадину, и мой отвердевший стержень тщетно рвался вперед под непрекращающиеся восторженные вопли зевак. Гигантская шлепалка все обрушивалась на меня с громкими резкими хлопками, и, каждым своим криком я словно пытался ее опередить. В замке ничто так не изничтожало все мое существо, ничто так не иссушивало и не опустошало. Я был низвержен к самым низам простонародья, кинут на поругание толпы.
И тут неожиданной роскошью – ужасной, невообразимой дотоле роскошью – показалось мне то, что столь огромная масса людей станет свидетелем моего исступленного уничижительного экстаза. И если уж мне суждено потерять достоинство, волю, душу, наконец – что ж, пусть наслаждаются этим!
Хотя вполне естественно, что сотни слоняющихся по площади горожан этого даже не заметят.
Да, сейчас я был лишь жалким голым ничтожеством, распухшей грудой мышц и гениталий, несчастной лошадкой, долго тащившей коляску, обливающимся потом и дико орущим на потеху публике рабом. И эти люди вольны насладиться зрелищем – или небрежно пройти мимо.
Между тем заплечный мастер от меня отступил, не прекращая вращать диск. Зад у меня полыхал, губы дрожали, и, задыхаясь, я не в силах был унять хриплые громкие стоны.
– А теперь опусти руки между ног и прикрой свои яйца! – проревел истязатель.
Уже без раздумий, в крайнем унижении, я скорчился, подчинившись приказу, по-прежнему держа подбородок на столбике – и толпа пуще прежнего зашлась хохотом, топоча и гикая. Внезапно я увидел летящий в меня стаей всевозможный мусор: обглоданные яблоки, хлебные корки, сырые яйца. Последние со смачным треском разбивались об мои ягодицы, плечи, спину. Причиняя острую боль, отбросы попадали то в щеку, то в лодыжку. От ужаса перед этим непрекращающимся градом мусора я невольно выпучил глаза. Даже мне в пенис кто-то умудрился попасть, вызвав еще большее ликование толпы.
Потом на дощатый настил посыпался дождь монет.
– Кидайте больше! – громогласно крикнул заплечный мастер. – Сами знаете, это того стоило! Больше, больше! Хорошо оплатите порку – и глядишь, хозяин с большой охотой приведет этого красавчика опять.
Вокруг меня азартно зашустрили несколько юнцов, собирая монеты. Все, найденное на помосте, сложили в мешочек и завязали горловину бечевкой. Потом, подняв мне за волосы голову, сунули мешочек в мой разинутый, тяжело дышащий рот, и от неожиданности и удивления я невольно замычал.
Вокруг тут же захлопали в ладоши и заорали:
– Славный мальчишка!
– Ну что, понравилось, как отмутузили? – дразнились некоторые. – Завтра вечерком не желаешь повторить?
Меня рывком подняли, стащили вниз по деревянным ступеням и вывели из ярко освещенного фонарями круга, прочь от помоста с «вертушкой». Толкнув на четвереньки, смотрители потянули меня дальше, пока я чуть ли не ткнулся в ноги своему хозяину и, подняв голову, увидел его вялую размякшую фигуру, тяжело опиравшуюся на деревянную стойку мелкой винной лавки. Господин уставился на меня без единого слова, даже без тени улыбки. Потом, вынув у меня изо рта мешочек, взвесил его в руке, отложил в сторону и снова воззрился на меня.
Свесив голову, я потянулся к его туфлям, и тут руки из-под меня выскользнули, и я бессильно уткнулся носом в дорожную пыль – к счастью, хозяин ничего не приказал мне делать. Шум гудящей площади слился для меня в единый монотонный звук.
Но вот я почувствовал поднимающие меня руки хозяина – мягкие холеные руки благородного дворянина. И поблизости увидел небольшую моечную лавку и в ожидании стоящего перед ней мужчину с бадьей и щеткой. Меня подтолкнули вперед и передали в руки мойщику, который, с готовностью отставив стакан с вином, благодарно принял у Николаса монету. Ни слова не проронив, мужчина протянул ко мне руку и заставил встать на корточки над испускающей пар бадьей.
Когда-то, в минувшие шесть месяцев, публичное омовение на глазах у безразличной толпы показалось бы мне неописуемо ужасным и позорным действом. Теперь же это доставляло мне невыразимое наслаждение и восторг. Когда горячая вода щедро потекла по моей воспаленной от побоев коже, смывая приставшие ошметки сырых яиц и налипшую к ним грязь, когда мне старательно промыли все хозяйство и даже обмазали маслом (чересчур, впрочем, быстро, чтобы унять мучительное вожделение), я чуть не свихнулся от удовольствия. Кроме того, мне тщательно умастили анальный ход, причем я почти не ощутил пробирающихся туда пальцев – мне все казалось, будто во мне сидит тот самый, распирающий меня, фаллос. Вымытые волосы мне насухо вытерли и расчесали гребнем, лобковую растительность также привели в порядок, даже расправили волоски между пульсирующими болью, покрасневшими ягодицами. Все это проделали со мной в считаные минуты, и очень скоро я вновь предстал на четвереньках перед господином, который велел мне двигаться перед ним по улице вдоль городской стены.
В СПАЛЬНЕ У НИКОЛАСА
Когда мы вышли на дорогу, хозяин приказал мне подняться и идти нормально. Нимало не колеблясь, я чмокнул обе его туфли и торопливо встал, готовый двигаться дальше. Я, как всегда, сцепил было кисти за шеей, однако неожиданно господин схватил меня, развернул к себе, опустил мне руки и поцеловал.
В первый момент я настолько был сбит с толку, что не сразу и отозвался, но быстро пришел в себя и ответил страстным, даже лихорадочным поцелуем. Я открыл рот, впуская его язык, и немного отстранился назад бедрами, чтобы мой встрепенувшийся товарищ его не коснулся. Тело как будто лишилось последних сил – словно вся оставшаяся во мне крепость стеклась к чреслам.
Николас чуть отодвинулся, оторвавшись от моего рта, и я услышал, как отражаются от каменных стен мои шумные прерывистые вздохи. Я осторожно поднял руки, обнял его – и он ни единым жестом мне не воспрепятствовал! Я ощутил под ладонями мягкий бархат его платья, гладкий шелк его волос. Это был неописуемый восторг!
Приятель мой дернулся сильнее, заметно вытянувшись, и вся накопившаяся за день боль запылала во мне с новой силой…
Но летописец отстранил меня, развернул и поднял мне руки за голову:
– Можешь идти не торопясь.
И когда его губы коснулись моей щеки, я почувствовал такое мучительное смешение чувств, такое томление плоти, что на глаза опять навернулись слезы.
По мостовой прокатили несколько экипажей с сияющими довольством ездоками и, описав широкий круг по площади, погромыхали мимо нас обратно. На влекущих их невольниках была блестящая серебристая сбруя, и у каждого свисал с члена, ритмично позвякивая, тяжелый серебряный колокольчик. В коляске восседала богатая горожанка в ярко-красной бархатной мантии с капюшоном и время от времени звучно нахлестывала своих «лошадок» серебристыми поводьями.
В голове у меня горделиво мелькнуло, что господин Николас тоже может разъезжать на таком экипаже, и я тут же усмехнулся про себя этой нелепой мысли.
Я все не мог отделаться от потрясения, произведенного на меня поцелуем хозяина, и в то же время был полностью изнеможен после публичного верчения. Так что, когда господин поравнялся со мной, чтобы идти рядом, мне даже подумалось, что это просто сон. Между тем спиной я ощутил нежный бархат его рукава, плеча коснулась мягкая ладонь. Меня это так обескуражило, что я с трудом заставил себя идти дальше.
От его легкого полуобъятия по телу побежали мурашки, в паху все напряглось и сладостно заныло – и я наслаждался этими неожиданными ощущениями. Я зажмурил глаза, и сияющие далеко впереди фонари и факелы превратились в размытые светящиеся пятна. Мы уже довольно далеко отошли от шумной многолюдной площади, и господин шествовал так близко от меня, что я боком ощущал ткань его платья, а его волосы касались моего плеча.
Когда мы прошли мимо чьей-то ярко освещенной фонарем двери, наши тени на миг упали перед нами на дорогу. Тени двух людей почти одного роста: обнаженного – и элегантно одетого, со свисающим ремнем в руке. Мгновение – и их поглотил мрак.
Наконец мы добрались до его дома, и, поворачивая железный ключ в массивной дубовой двери, Николас мягко сказал:
– Давай-ка опускайся на четвереньки.
Повиновавшись, я вошел в тускло освещенный коридор с тщательно натертым полом. Я двигался за господином, пока он не остановился возле двери, пропуская меня вперед, и я очутился в незнакомой, весьма необычной спальне.
В комнате были зажжены свечи и несколько ламп. В камине бойко приплясывал небольшой огонь, призванный, наверное, развеять сырой дух каменных стен. У дальней стены вздымалась громада широченной кровати резного дуба с деревянным балдахином и с трех сторон завешанной зеленым атласом. Разумеется, в этой комнате имелись и книги в дорогих кожаных переплетах, и старинные свитки. И стол с приборами для письма, и неизменные картины на стенах. Спальня летописца была явно просторнее, нежели давешняя библиотека, и, несмотря на скудное освещение, казалась намного уютнее.
Я не отваживался даже помыслить о том, что сейчас может тут произойти. Между тем мой господин неспешно снимал с себя одежды – я же стоял как зачарованный. Он стянул все, что на нем было, аккуратно сложил в изножье кровати и выжидающе повернулся ко мне. Его чресла оказались не менее возбуждены и налиты силой, чем мои. Член его был чуточку толще, но ничуть не длиннее, а волосы на лобке имели тот же совершенно белый цвет глубокой седины, что и на голове, которая, кстати, в свете масляных ламп сейчас казалась божественно-эфемерной.
Николас наполовину отвернул зеленое покрывало и приглашающим кивком поманил меня на ложе.
Я так оторопел, что некоторое время никак не реагировал, глядя лишь на открывшееся моим глазам, превосходнейшее постельное белье. Последние три ночи и два дня я провел в суровом замковом остроге, да и тут ожидал, что буду ночевать на голых досках в каком-нибудь жалком углу. Такое мне даже не мечталось!
На мускулистой груди и крепких руках Николаса поигрывали отсветы огня, его пенис как будто вырос еще больше. Подняв взгляд, я встретился с его темно-голубыми глазами и двинулся к постели. Все так же на карачках я забрался на нее, и хозяин тоже встал на кровати на колени. Я уперся спиной в подушки, и господин, обвив меня руками, снова поцеловал. И, отвечая на его крепкий, властный, глубокий поцелуй, я не мог сдержать слез, бегущих по щекам, и судорожных всхлипов от застрявшего в горле кома.
Николас стал мягко заваливать меня на спину, приподнимая левой рукой свое достоинство. Я с готовностью опустился на постель и стал целовать его мошонку. Пробежав по ней языком – в точности как меня недавно научили в конюшне, – я чуть подержал ее во рту, мягко прихватив между зубами, и добрался наконец до пениса, глубоко вобрав его и невольно подивившись его толщине. «А ведь он не толще, чем тот фаллос с хвостом, – подумалось мне. – Ну да, именно такого размера». И тут меня посетила головокружительная догадка: выходит, господин целый день готовил меня для себя! И когда я представил, что Николас сам проникнет в меня сзади, меня охватило поистине неудержимое возбуждение. С неистовой страстью я втягивал и ласкал языком его член, наслаждаясь им – и вместе с тем радуясь, что рядом со мной сам господин, а не один из таких же, как я, рабов; что это тот самый человек, который день напролет держал меня в подчинении, унижал и помыкал мною. И все настойчивее посасывая пенис, я тихо стонал и чувствовал, как внизу живота меня словно свело, ноги сами собой раздвинулись, бедра напряженно приподнялись.
И когда, оторвавшись от меня, Николас приподнял мое лицо, я чуть не разрыдался от избытка чувств. Господин указал мне на маленькую баночку, видневшуюся на узкой полке на обшитой дубовыми панелями стене. Я достал ее, открыл. Оказавшийся в баночке крем был чисто-белый и очень густой. Хозяин кивнул на свой член, и я тут же подцепил пальцами немного этой нежной жирной массы. Но, прежде чем нанести ее на нужное место, я поцеловал головку, ощутив языком ее солоноватый вкус, ткнулся языком в крохотнейшую щелку, жадно вбирая всю просочившуюся влагу.
Затем я хорошенько умастил все гениталии господина, смазав кремом даже мошонку и густые белесые кудряшки на лобке, которые тут же залоснились. Пока я все это проделывал, жезл его густо покраснел и запульсировал.
Господин протянул ко мне руки, и я неуверенно мазнул и их. Николас жестом велел добавить крема, и я поспешно черпнул для него еще.
– Повернись, – велел он, и я послушно это выполнил. В ожидании сердце заколотилось сильнее.
Анусом я ощутил прохладу крема, щедро нанесенного и старательно втертого. Руки Николаса обхватили меня, левая ладонь сгребла мою мошонку и, чуть потянув вперед, прижала к члену. Тут хозяин властно скользнул в меня, и я коротко, умоляюще вскрикнул. Мой анус не сопротивлялся, пронзенный его стержнем так же уверенно, как недавно кожаным фаллосом, и с каждым новым сильным толчком его пенис проникал все глубже и глубже. Стиснувшая мой член ладонь заставила его вытянуться сильнее, и тут же правая рука Николаса обхватила головку, смазывая кремом ее воспаленную желанием плоть. Затем хозяин стал ритмично двигать ладонь, сжимая пальцами член, в такт собственным ударам сзади.
Комната огласилась моими громкими стонами. Так долго сдерживаемая страсть хлынула бурным потоком, бедра заиграли в бешеном ритме, и когда его плоть во мне изверглась, мой член тоже разрядился неудержимым выплеском спермы.
Некоторое время я ничего вокруг не видел. В охватившем меня мраке я ощущал в себе лишь сокращения плоти, беспомощно удерживаясь на пронзившем меня стержне. И мало-помалу, уже на краю безвольной отстраненности, я почувствовал, что мой член снова наливается силой, подбадриваемый жирными от крема ладонями хозяина. Мой приятель, конечно, слишком долго томился и страдал, чтобы так запросто удовлетвориться! И все же новое восстановление сил оказалось для него поистине мучительным – я чуть было в голос не взмолился, чтобы его отпустили. Но вырывавшиеся из меня жалобные звуки скорее походили на стоны наслаждения. Рука Николаса усердно доводила меня до пика экстаза, член его толкался в меня сзади, и из моего раскрывшегося рта вырывались те же короткие хриплые возгласы, что и под ударами заплечных дел мастера на поворотном круге. Друг мой дергался так же, как и тогда, и мне даже примерещились окружавшие меня лица зевак – хоть я и осознавал, что нахожусь наедине с господином в его спальне, что я его невольник и что он не отпустит меня до тех пор, пока не доведет до нового извержения.
Моего же товарища никакие воспоминания не осаждали. Он просто двигался взад-вперед в скользкой хватке Николаса, и удары хозяина в мой тыл с каждым разом становились все глубже, чаще, все решительнее и жестче. И когда его чресла яростно забились в мои ягодицы, я почувствовал, что близок к вершине блаженства. Николас испустил громкий утробный стон, неудержимо изливаясь в меня. Мой член снова взорвался в тесном «лоне» его руки, и на сей раз его извержение было медленнее и гораздо опустошительнее. В изнеможении я отвалился назад, прижавшись к Николасу, скатившись головой на его плечо, чувствуя, как вздрагивает во мне, сокращаясь, его пенис.
Довольно долго мы лежали недвижимо. Потом Николас приподнял меня и толкнул к подушкам. Я бессильно опустился на постель, и хозяин ничком повалился рядом. Голова его была повернута в сторону, и я сонно уставился на его голое плечо и совершенно белые волосы. От усталости меня неудержимо клонило в сон, однако я постарался не поддаться дремоте.
Я все не мог отделаться от мысли, что вот я сейчас лежу в спальне своего господина, что он еще не отослал меня прочь и что все, случившееся со мной, уже не вычеркнешь из жизни. Это навсегда останется в моей памяти. От этой думы язык невольно дернулся, словно собираясь что-то произнести, и, словно очнувшись, я открыл глаза.
Похоже, прошло не меньше четверти часа. От свечей струилось неяркое, умиротворяющее, золотистое сияние. Потянувшись к Николасу, я поцеловал его в плечо. Он не стал противиться. Тогда я коснулся губами его поясницы, добрался до ягодиц. Гладкие и нежные, точно девственные, без малейших рубцов и пунцовых отметин – таковы были ягодицы городского господина, как у любого лорда или суверена в королевском замке.
Хозяин подо мной заерзал, однако ничего не сказал. Тогда я провел губами по нежной впадине между округлыми половинками, ткнулся кончиком языка в розовый плотный кружок ануса. Господин тут же оживился, задышал чаще, слегка раздвинул ноги – тогда я развел половинки чуть пошире и, лизнув тугое отверстие, ощутил его кисловато-горький вкус. Потом легонько прихватил зубами его мягкую плоть.
Мой прижатый к простыне приятель тем временем налился и отвердел. Осторожно я прополз чуть ниже по кровати и забрался на Николаса, уткнувшись возбужденным членом в его ногу, и, снова лизнув розовый кружок, упруго потыкал в него языком.
– Если хочешь, можешь взять, меня, – услышал я приглушенный голос господина.
На мгновение я испытал то же парализующее изумление, как и тогда, когда он поманил меня в свою постель. Я погладил и поцеловал его шелковистые ягодицы, затем быстро поднялся, прижавшись к его спине, припав губами к основанию шеи и скользнув под него руками. Нащупал крепкую отвердевшую плоть и, удерживая ее левой рукой, торопливо вошел в него сзади. Его анус оказался очень тугим, едва проходимым – и вместе с тем несказанно восхитительным.
