Текст книги "Смертная чаша весов"

Автор книги: Энн Перри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Сыщик посмотрел на церковь: вид был невероятно картинным, и только легкий ветерок, ласкающий кожу, и плавное движение гондолы давали понять, что это не изображение, а сама реальность.

– А когда ее последняя связь закончилась неудачей, Зора взяла и выстрелила в своего любовника, – сказала вдруг фон Зейдлиц.

Уильям весь напрягся.

– Что?!

– В последний раз, когда у Зоры была связь, мужчина оставил ее, и она в него стреляла, – повторила Эвелина и, обернувшись, поглядела на Монка, широко раскрыв карие глаза.

– И это сошло ей с рук? – недоверчиво спросил детектив.

– Конечно. Все было совершенно по правилам. У нас в стране дуэли не запрещены.

Дама с удовлетворением отметила, как удивился ее спутник, а затем рассмеялась.

– Ну, разумеется, все идет нормально, когда дуэлянты – мужчины и бьются на шпагах. Мне кажется, Зора сознательно выбрала револьверы. Она очень хорошая фехтовальщица, но с течением лет стала действовать шпагой медленнее. А он был еще совсем молодым и очень искусным шпажистом.

– Так она его застрелила?

– Да нет, не до смерти, – прощебетала Эвелина. – Ранила в плечо. И все это было так глупо! Зора взъярилась, когда на балу он усиленно флиртовал с другой женщиной, очень хорошенькой и совсем еще юной. Все это через несколько дней вылилось в отвратительный скандал. Зора повела себя ужасающе. Она явилась в его клуб в сапогах и с сигарой во рту и вызвала любовника на дуэль. Чтобы не показаться уж совсем трусом, он принял вызов, но она победила, а он выглядел дурак дураком. – Рассказчица придвинулась еще ближе к Уильяму. – Он так и не справился с этой историей. Люди над ним смеялись. Ну, и в пересказе история обросла новыми подробностями.

Монк посочувствовал этому несчастному молодому человеку. Ему самому тоже пришлось пострадать от чрезмерно настойчивых и властных женщин. Какая в высшей степени непривлекательная черта! И ведь у многих, особенно у молодых, не хватает мужества переносить насмешки…

– И ты думаешь, она выступила с обвинением только для того, чтобы снова стать центром всеобщего внимания? – спросил сыщик, улыбаясь и проводя пальцем по щеке и шее собеседницы.

– Не совсем, – улыбнулась та. – Но Зора мало стесняется, если считает себя правой.

– По отношению к Гизеле?

– И в вопросах объединения, – подтвердила Эвелина. – Зора очень мало бывает на родине, но в сердце своем она патриотка. Любит индивидуальность, характер, чрезвычайные обстоятельства и право выбора. Сомневаюсь, что она ищет материальные выгоды и покровительство более крупной страны. Это неромантично, однако ведь большинство людей ведут очень неромантическую жизнь.

– А ты? – спросил Монк, целуя женщину в щеку и шею. У нее была такая мягкая и теплая кожа…

– А я очень практична, – серьезно ответила фон Зейдлиц. – Я знаю, что красота стоит денег, что нельзя устраивать роскошные балы, покупать прекрасные картины, посещать театры, балы, оперы, если все твои деньги уходят на вооружение и амуницию, на всякие военные нужды… – Она ласково затеребила волосы Уильяма. – Мне известно, что бывает, когда в страну вторгается иноземное войско: луга вытаптываются, деревни разоряются, урожай горит, а мужчины погибают. И нет смысла бороться с неизбежностью. Я бы предпочла притворяться, что со всем согласна, и покорилась бы, но не без изящества.

– Но разве объединение неизбежно?

– Очевидно. Я плохо разбираюсь в большой политике и знаю обо всем только из разговоров.

Эвелина откинулась назад и пристально посмотрела на Монка.

– Если ты хочешь узнать обо всем побольше, то, может быть, тебе стоит поехать в Фельцбург вместе со мной? Мы отправляемся туда на следующей неделе. – Лицо ее засияло, и она добавила с еще более сильным воодушевлением: – И там разузнать, действительно ли существовал заговор с целью вернуть Фридриха на трон и кто убил его, чтобы предотвратить возвращение.

– Вот хорошая мысль! – Детектив снова поцеловал свою приятельницу. Да, ехать просто необходимо.

Глава 6

Рэтбоун выхватил у Симмса письмо и торопливо вскрыл его. Оно пришло из Венеции, а значит – от Монка. Письмо было не таким длинным, как он ожидал.

Дорогой Рэтбоун,

Мне кажется, я истощил все источники информации здесь, в Италии. Все уважительно говорят о взаимной преданности Фридриха и Гизелы, даже и те, кого они не слишком заботят, особенно она. Чем больше я анализирую свидетельства, тем меньше нахожу в них оснований предполагать, что это она его убила. С его смертью принцесса должна была потерять все. Никто не верит, что он смог бы оставить ее, даже для того, чтобы начать борьбу за независимость.

Однако не исключено, что его смерти могли желать другие – из-за политических причин. Для этого, очевидно, мог быть избран Клаус фон Зейдлиц: он явно был заинтересован в объединении по личным и финансовым мотивам, а возвращение Фридриха могло бы нанести им ущерб, хотя, повторяю, никто не считает, что Фридрих был способен вернуться без Гизелы, а герцогиня ни за что не разрешила бы ей приехать, даже во имя независимости страны. Хотелось бы знать, почему герцогиня питает к Гизеле такую испепеляющую ненависть, даже спустя десять лет… Мне все говорят, что это не в ее характере – позволять личным чувствам мешать исполнению долга, тем более патриотического.

Собираюсь теперь отправиться в Фельцбург – может быть, узнаю что-нибудь там. Вопрос заключается в том, действительно ли существовал заговор с целью вернуть Фридриха в страну или нет. Я, естественно, дам вам знать обо всем, что раскопаю, независимо от того, на пользу это Зоре или нет. Сейчас я опасаюсь, что это может быть совсем не в ее интересах.

Полученные о ней сведения не всегда ее красят. И если б вы смогли убедить ее взять назад обвинение, это, возможно, стало бы самой большой вашей услугой ей, как официального консультанта. Если Фридрих был убит, то не исключено, что это мог совершить кто-то из значительного количества лиц, но Гизела к их числу не относится.

^{Желаю удачи, Монк}

Оливер выругался и швырнул письмо на стол. Может, это было глупо, но он надеялся, что детектив обнаружит нечто неизвестное о Гизеле – например, наличие любовника, более молодого, чем был Фридрих; что-нибудь вроде страстного помешательства, которое заставило ее жаждать освобождения от брачных уз… А может, свидетельство того, что Фридрих все узнал, пригрозил публичным скандалом и разводом…

Но Монк был прав. Это было почти, несомненно, политическое преступление, если вообще можно было говорить о нем в данном случае, а обвинение Зоры было продиктовано скорее ревностью, чем какими-нибудь фактическими данными. И единственно честный юридический совет, который мог ей дать адвокат, заключался в том, чтобы снять обвинение и как можно безоговорочнее извиниться.

Возможно, если она мотивирует свое поведение горем, переживаемым из-за смерти Фридриха, и глубоким разочарованием в связи с тем, что он навсегда выбыл из стана борцов за независимость страны, это вызовет к ней некоторое сочувствие. Издержки и материальный ущерб можно свести к умеренным. Но даже и в этом случае фон Рюстов почти наверняка поплатится своим добрым именем и разорится.

* * *

– Извиниться? – спросила она, не веря своим ушам, когда Рэтбоуна ввели в ее гостиную с экзотической шалью и красным кожаным диваном. – Я не хочу и не стану извиняться!

Погода была уже гораздо холоднее, чем когда юрист приходил сюда в первый раз, и за каминной решеткой пылал яркий огонь, вздымая языки и отбрасывая дрожащие красные тени на покрывающие пол медвежьи шкуры. Все это придавало гостиной какой-то первобытный вид, при этом, однако, странно согревающий душу.

– У вас нет никакого другого разумного выбора! – горячо сказал Оливер. – Мы не нашли никаких доказательств справедливости вашего обвинения. У нас на руках только предположения, которые, возможно, и справедливы, но мы не можем представить их в суд, а если б даже и смогли, то суд не примет их во внимание.

– Тогда я должна сделать неразумный выбор, – высокомерно отозвалась его клиентка. – И наверное, ваш совет дает вам возможность, соблюдая приличия, оставить мое дело?

Взгляд ее был горд и холоден, в нем сверкал вызов и ясно угадывалось острое разочарование.

Рэтбоун рассердился, хотя, честно говоря, он был несколько уязвлен.

– Если вы так полагаете, мадам, то вы не правы, – отрезал он. – Это моя обязанность – давать вам советы, касающиеся фактического состояния дела. И высказывать мнение относительно того, что эти факты могут означать. А затем вы дадите мне указания, как действовать дальше, при условии, что они ни в коем случае не идут вразрез с законом.

– Ох, как это ужасно по-английски!.. – Лицо графини выразило одновременно насмешку и презрение. – И до чего же вы невозможно самодовольны и уверены в своей безопасности и праве жить во всяческом удобстве и комфорте! Вы существуете в самом сердце империи, которая простирается по всему миру… – Она была уже сильно сердита. – Назовите мне любой континент, и окажется, что ваши красномундирники уже воюют там, доставленные туда вашим британским флотом, чтобы подчинить туземцев и преподать им христианские заповеди, желают они этого или нет, и научить туземных царьков вести себя по-английски, – добавила Зора.

Она говорила правду. Адвокат неожиданно удивился этому и почувствовал искусственность своего поведения и напыщенность манер.

От волнения голос у графини стал грудным и даже хриплым. Она стояла, повернувшись спиной к огню, и красные отблески пламени алели у нее на скулах и на шее.

– Вы забыли, что такое страх, – продолжала фон Рюстов, – забыли, что такое бояться нападения соседей и завоевания страны. Вы, конечно, читали об этом в учебниках по истории! Вы все знаете о Наполеоне и о том, как вам угрожал испанский король со своей Непобедимой армадой. Но ведь вы победили их, не правда ли? И вы всегда побеждаете.

Зора судорожно напряглась, чего не мог скрыть шелк ее платья. Лицо женщины исказилось от гнева.

– Ну а мы, сэр Оливер, мы не выиграем битву. Мы ее проиграем. Может быть, сразу, возможно, через десять, даже через двадцать лет, но мы обязательно проиграем. Однако мы сможем проиграть так, как того хотим, на собственный манер. Имеете ли вы хоть малейшее представление о том, каково это нам, что мы при этом чувствуем? Думаю, что нет!

– Напротив, – ответил Рэтбоун. Он говорил насмешливо, хотя в душе и не чувствовал сарказма – просто это была защитная реакция. Юрист понимал, что неправильно судил об этой женщине раньше, и был уязвлен этим. – Я очень хорошо представляю себе, что значит поражение, и собираюсь испытать это в зале суда.

Он, конечно, понимал, что его собственное маленькое пораженьице не может идти ни в какое сравнение с поражением целой нации, с утратой многовековой самобытности и свободы, даже если она была вполне иллюзорна.

– Вы сдались! – сказала фон Рюстов слегка удивленно, однако в ее голосе было больше презрения, чем непонимания.

Оливер решил не поддаваться на провокацию, но не выдержал, хотя и попытался не дать ей это заметить:

– Так я представляю себе реальное положение вещей. У нас нет выбора. Мой долг – сказать вам, как все обстоит на самом деле, и дать наилучший совет из возможных. А вы сами должны выбрать образ действий.

Дама вскинула брови.

– Сдамся ли я до битвы или буду сражаться до последнего? Какая ирония судьбы! Это та самая дилемма, перед которой стоит моя страна. И ради моей страны я отказываюсь ассимилироваться, хотя мы не сможем победить в войне. Да, я выбираю войну.

– И в этой войне вы тоже проиграете, мадам, – сказал юрист, уступая. Ему очень не хотелось этого говорить. Графиня была упряма, неразумна, высокомерна и себялюбива, но обладала мужеством и своеобразным чувством чести. А главное, она так страстно любила свою страну… Но в конечном счете Зора пострадает, и Рэтбоуну больно было это сознавать.

– Значит, вы говорите, что я должна отозвать обвинение, сказать, что солгала, и попросить у этой твари прощения? – запальчиво спросила фон Рюстов.

– Вам придется. Вопрос в том, хотите ли вы сделать это в частном порядке теперь или с широкой оглаской в обществе, когда она докажет на суде, что ваши обвинения безосновательны.

– Ничего в частном порядке быть не может, – заметила графиня. – Будьте уверены, Гизела сделает так, чтобы об этом узнали все, иначе в чем же тогда смысл ее оправдания?.. Ну и ладно. Я не отзову обвинение. Она его убила. А то, что вы не можете найти доказательств факта, самого факта не отменяет.

Оливер почувствовал горечь от того, что она как будто возлагает на него вину.

– Но для закона это меняет всю ситуацию, – едко возразил он. – Ну что мне сказать, чтобы вы наконец меня поняли? – Он услышал в своем голосе нотки отчаяния. – Создается впечатление, что мы располагаем вполне серьезными данными в поддержку теории убийства Фридриха. Симптомы агонии напоминают скорее отравление тисовым ядом, чем последствия внутреннего кровоизлияния. Мы даже можем настоять на эксгумации тела и на вскрытии.

Сказав это, Рэтбоун удовлетворенно отметил, как его собеседница сморгнула от отвращения.

– Но, если это даже и подтвердит нашу теорию, Гизела остается единственным человеком, который не имеет никакого отношения к отраве из тиса! – продолжил он. – Она ни разу за все время болезни Фридриха не покинула его комнату. И ради всего святого, мадам, если вы считаете, что он был убит в силу политических причин, так заявите же об этом во всеуслышание! Не жертвуйте своей репутацией, обвиняя в убийстве единственного человека, который не может быть в этом виноват, и действуйте во имя восстановления справедливости.

– Что же вы предлагаете? – спросила Зора голосом, слегка хриплым от усилия говорить беспечно. – Сказать, что я обвиняю Клауса фон Зейдлица? Но он невиновен!

Она все еще стояла перед камином. Огонь отбрасывал красные отблески на ее юбку. За окном начинало темнеть.

– Вы знаете, что это не Клаус, – сказал Оливер и внезапно ощутил прилив надежды. – Тогда возьмите назад обвинение, но мы будем продолжать расследование, чтобы найти доказательства для представления дела в полицию. Скажите правду! Скажите, что вы убеждены в факте убийства, но не знаете, кто убил. И что упомянули имя Гизелы с одной только целью: заставить прислушаться к вам и начать расследование. Извинитесь перед нею. Скажите, что теперь вы осознали, как были не правы, подозревая ее, и выразите надежду на то, что она простит вам ошибочное суждение и вместе с другими сделает все возможное для обнаружения истины. В этом она вряд ли сможет вам отказать! Иначе дело будет выглядеть так, словно она действительно соучастница в преступлении. Я напишу вам черновик заявления.

– Нет, не напишете! – яростно отрезала Зора, и глаза ее засверкали. – Мы пойдем в суд на прежних основаниях.

– Но мы не должны этого делать! – возмутился адвокат.

Почему эта женщина так тупа и несговорчива?! Она только причиняет себе лишнюю боль….

– Монк узнает все, что сможет, – добавил Оливер.

– Хорошо. – Фон Рюстов круто повернулась и стала смотреть в окно. – Тогда скажите, чтобы он узнал все к началу процесса – нам надо иметь свидетельства в мою пользу.

– Он может не успеть.

– Тогда скажите ему, чтобы поторопился.

– Возьмите назад обвинение против Гизелы! – настойчиво повторил Рэтбоун. – Тогда процесс не состоится. Она может потребовать возмещения за моральный ущерб, но я подам встречное заявление с вашей стороны, так что…

Женщина резко дернулась и сверкнула глазами в его сторону.

– Вы отказываетесь принять мои указания, сэр Оливер? Я употребила правильный термин? Указания!

– Но я пытаюсь дать вам совет, – сказал юрист в отчаянии.

– А я слышала ваш совет и отклонила его, – перебила графиня с ожесточением. – Я, очевидно, не в силах заставить вас понять следующее: я уверена, что это Гизела убила Фридриха, и не собираюсь обвинять еще кого-то в угоду вашему хитроумному плану. Между прочим, я не думаю, что такой план сработал бы.

– Но она его не убивала! – сказал Оливер громче и пронзительнее, чем желал бы. Однако Зора уже довела его до изнеможения. – Вы не можете доказать то, чего не было. И я не хочу быть с вами заодно и пытаться это сделать.

– Но я уверена, что это было, – твердо ответила фон Рюстов, выражая всем своим видом решительность и несгибаемость. – И ваша должность, по-моему, – быть не судьей, а консультантом. Не так ли?

Рэтбоун глубоко вздохнул.

– Мой долг – сказать вам правду, которая состоит в следующем: если Фридрих был действительно убит отравой из листьев тиса, тогда Гизела – единственный человек из всех, чьи поступки могут быть прослежены ежечасно, и поэтому с уверенностью можно утверждать, что убила не она.

Зора несговорчиво смотрела на адвоката, высоко подняв голову. Но ей нечего было противопоставить его логике. Ее защитник одержал победу в споре, и ей невольно приходилось признать его победу.

– Если вы хотите отказаться от ведения дела, сэр Оливер, я вас освобождаю, – сдалась она. – Вам не надо беспокоиться о том, что ваша честь будет запятнана. Я, видимо, ждала от вас большего, чем вы можете дать.

Юрист почувствовал невероятное облегчение и сразу же устыдился этого.

– А что вы собираетесь предпринять? – спросил он уже гораздо мягче. Напряжение его спало, чувство обреченности медленно уходило, но вместо этого все ощутимее заявляло о себе чувство поражения, словно он утрачивал какую-то возможность. Более того, он ощутил одиночество.

– Если вы рассматриваете ситуацию так, как вы сейчас объяснили мне, то, значит, любой другой защитник такого же профессионального мастерства и с подобным же чувством чести, как у вас, отнесется к делу точно так же, как вы, – ответила Зора. – Он даст мне такой же совет. И мне придется дать ему тот же ответ, что и вам, и все кончится ничем. Существует лишь один человек, верящий в необходимость довести мое дело до конца.

– Кто же это? – удивился Рэтбоун. Он не мог и представить, кто бы на это согласился.

– Я сама, конечно.

– Но вы не можете представлять в суде собственные интересы, – возразил Оливер.

– Однако у меня нет никакого другого удовлетворяющего меня выбора.

Фон Рюстов пристально вглядывалась в юриста с легкой улыбкой, в которой были ирония и насмешка, хотя за всем этим притаился страх.

– В таком случае я буду снова представлять ваши интересы, если вы, разумеется, не против, – ответил ей адвокт.

Он ужаснулся, услышав свои слова. Это было крайне рискованно! Но он не в состоянии был предоставить Зору ее собственной судьбе, даже если она очертя голову неслась к погибели.

Графиня улыбнулась, на этот раз печально и с невыразимой благодарностью.

– Спасибо, сэр Оливер.

* * *

– И это было крайне неумно с твоей стороны, – серьезно и мрачно сказал Генри Рэтбоун. Он стоял в гостиной своего дома, облокотившись на каминную доску. Французское окно, выходящее в сад, было плотно закрыто, а в камине пылал веселый огонь. Однако вид у Генри был невеселый. Оливер только что сказал ему о своем окончательном решении защищать Зору, несмотря на ее категорический отказ отозвать обвинение против Гизелы или пойти на какие-то уступки здравому смыслу, хотя бы в интересах спасения своей репутации в глазах общества и, возможно, в интересах финансового спасения тоже.

Адвокату не хотелось повторять все подробности их спора. Теперь, когда уже прошло некоторое время, его поведение могло показаться поспешным, неразумным и подчиненным в гораздо большей степени эмоциям, чем рассудку – качество, которое он так порицал в других…

– Не вижу для себя никакой иной достойной альтернативы, – сказал Оливер упрямо. – Я просто не могу бросить ее на произвол судьбы! Она поставила себя в крайне уязвимое положение.

– И ты себя вместе с нею, – добавил его отец.

Он вздохнул и отошел от огня, который стал причинять ему некоторое неудобство, сел и достал из кармана домашней куртки трубку. Постучав ею о решетку и вытряхнув пепел, снова наполнил чашечку табаком, сунул чубук в рот и закурил. Трубка почти сразу же погасла, но Генри как будто и не заметил этого.

– Нужно поразмыслить, как можно выйти из такой ситуации с минимальным ущербом. – Он пристально взглянул на Оливера. – Мне кажется, ты и представления не имеешь, как глубоко в таких случаях бывают затронуты чувства людей.

– Ты имеешь в виду обвинение в клевете? – удивился его сын. – Сомневаюсь. А кроме того, если будет доказан факт убийства, действия Зоры до некоторой степени станут оправданными в глазах общественного мнения. – Он расположился в своем обычном кресле по другую сторону камина и теперь устраивался в нем поудобнее. – Полагаю, именно в этом направлении я должен действовать: незамедлительно доказать, что преступление было совершено, что тут замешаны политические мотивы. Тогда обвинение Зоры против Гизелы будет проигнорировано.

Юрист немного воодушевился при этих словах. Такая позиция открывала возможность для разумного ведения процесса. Перед ним уже не стояла глухая, непробиваемая стена, как несколько минут назад.

– Нет, я имел в виду не упреки в клевете, возведенной Зорой на Гизелу, – ответил Рэтбоун-старший, вынув трубку изо рта, но не заботясь о том, чтобы опять зажечь ее. Он держал ее за чашечку и действовал чубуком, как указкой. – Я имел в виду то, что вы бросаете вызов предвзятым представлениям, сложившимся у публики, о некоторых людях и событиях; вызов их убеждениям, которые составляют часть их мировидения и определяют для них ценности жизни. Если вы заставляете людей слишком быстро менять свои представления, они не могут примериться к новым и все упорядочить в сознании и поэтому будут упрекать вас за причиненное неудобство, за смятение в умах и утрату душевного равновесия.

– Мне кажется, ты преувеличиваешь значение этого процесса, – твердо заявил Оливер. – На свете найдется очень мало людей настолько наивных, чтобы воображать, будто женщины никогда не убивают своих мужей или что мелкие европейские влиятельные семьи так уж сильно отличаются от нас, грешных. И уж точно в составе моих присяжных будет не много подобных простаков. Они, так сказать, люди светские и сведущие в обычаях сего мира. – Внезапно он усмехнулся. – Рядовой присяжный, отец, – это человек-собственник, много повидавший в жизни. Он может быть внешне очень солиден и даже напыщен, но у него мало иллюзий насчет реальной стороны жизни; он знает многое о страстях, жадности и о случающихся иногда насильственных действиях.

Генри вздохнул.

– Но этот рядовой обыватель-присяжный имеет прочный интерес в том, чтобы социальный порядок был стабилен, Оливер. Он уважает лучших членов общества и желает стать как они, если ему позволяет это имущественное положение. Он не любит, когда бросают вызов тому, что он считает благом и порядком, и тем правилам, в которых он воспитан, дающих ему четкое представление о его месте в обществе и уверенность, что нижестоящие уважают его точно так же, как он сам – вышестоящих.

– Значит, он не одобряет убийство, – резонно заметил младший Рэтбоун. – И особенно неприемлемо для него убийство принца. Он обязательно пожелает, чтобы такое преступление было раскрыто и отомщено.

Генри рассеянно зажег трубку. От беспокойства его лоб избороздили морщины.

– Но этому рядовому присяжному не понравится адвокат, который защищает человека, выдвинувшего такое обвинение против его великой романтической героини, – поправил он Оливера. – Ему не понравится такая женщина, как Зора фон Рюстов, которая бросила вызов условностям, отказавшись от брачных уз и путешествуя в одиночестве по разным экзотическим странам; женщина, которая одевается не как принято, ездит верхом по-мужски и курит сигары.

– А как ты обо всем этом узнал? – Юрист был неприятно удивлен.

– Потому что об этом уже начинают поговаривать. – Хозяин дома откинулся на спинку стула, а трубка его снова погасла. – Ради всего святого, неужели ты не понимаешь, что сплетни разносятся по всему городу, как сажа из каминной трубы во время сильного ветра? Больше десяти лет все верили в истинность любви Фридриха и Гизелы. Людям не нравится думать, что все это время они заблуждались, и они в штыки примут каждого, кто попытается им об этом сказать.

И снова Оливер ощутил, как теплая волна оптимизма покидает его.

– Очень опасно нападать на царствующих особ, – продолжал Генри. – Да, знаю, очень многие это делают, особенно в газетах и листовках, и эти люди всегда так поступали, хотя их поэтому сильно недолюбливают те джентльмены, о которых ты говоришь. Ее величество только что по справедливости признала твои заслуги перед страной. Ты посвящен в рыцарский сан, ты королевский консультант, а вовсе не политический памфлетист.

– Тем более я не могу позволить, чтобы убийство человека прошло незамеченным, – мрачно ответил Рэтбоун-младший. – И только по той причине, что я боюсь показаться в невыгодном свете, привлекая внимание общества к этой проблеме.

Он уже поставил себя в такое положение, из которого нельзя было выпутаться сколько-нибудь элегантно, и отец своими нотациями только усугублял его незавидное положение. Адвокат взглянул на честное лицо Генри и понял, что тот боится за него, старается найти для него выход и не может ничего придумать.

Оливер вздохнул. Гнев его улетучился, остался только страх.

– Монк едет в Фельцбург, – рассказал он отцу. – Он считает, что это, по всей вероятности, политическое убийство и что, возможно, убил Клаус фон Зейдлиц, чтобы предотвратить возвращение Фридриха, не дать ему возглавить борьбу за независимость, которая очень легко могла бы привести к войне.

– Тогда будем надеяться, что он привезет доказательства своей правоты, – ответил старший Рэтбоун. – И что Зора тогда принесет извинения, а ты убедишь присяжных быть умеренными в определении компенсации за нанесенный моральный ущерб.

На это его сын ничего не ответил. Огонь в камине рассыпался искрами, и ему вдруг стало холодно.

* * *

Эстер уже почти совершенно уверилась, что Роберт Олленхайм никогда не сможет ходить. Может быть, и тлела еще очень слабая искорка надежды, но она каждую минуту грозила погаснуть. Доктор не говорил этого прямо Бернду или Дагмаре, но не спорил, когда сиделка вызывала его на откровенный разговор в тот краткий момент, когда они оставались наедине.

Как-то мисс Лэттерли захотелось на некоторое время ускользнуть из дома, чтобы собраться с мыслями, прежде чем родители Роберта тоже осознают истинное положение вещей. Она знала, какое глубокое горе почувствуют эти двое, и понимала, что не сможет помочь им. Все слова утешения, казалось, должны были звучать в таких случаях неискренно – ведь она не могла разделить с ними их боль. Да и что она могла сказать матери, чей сын никогда уже не сможет ходить или бегать, танцевать или ездить верхом и даже выходить из спальни без посторонней помощи? Что можно сказать отцу, сын которого не сможет ему наследовать, никогда не обретет независимости и не будет иметь собственных сыновей, чтобы продлить род?

Эстер попросила позволения отлучиться по собственным делам, и ей охотно это разрешили. Она отправилась на Вер-стрит и поинтересовалась у Симмса, нельзя ли повидать сэра Оливера, если он сможет уделить ей несколько минут.

Ей не пришлось долго ждать: через двадцать минут ее ввели в кабинет Рэтбоуна. Сам он стоял посреди комнаты, а на столе лежали открытыми несколько толстых книг, словно он наводил какие-то справки. Сэр Оливер выглядел усталым. Под глазами и около рта у него появились морщины, а пробор в его светлых волосах был несколько крив, что для этого человека было в высшей степени необычно. Одет он был, как всегда, безукоризненно, в прекрасно сшитый сюртук, но при этом слегка сутулился.

– Дорогая моя Эстер, как я рад вас видеть! – сказал адвокат с удовольствием, от которого у девушки вдруг потеплело на сердце. Он закрыл книгу, которую держал в руке, и положил ее на стол, к остальным. – Как ваш пациент?

– Здоровье его очень поправилось, – сказала Лэттерли, и это был достаточно честный ответ, – но боюсь, он никогда не сможет снова ходить. А как ваше дело?

Лицо Оливера сразу стало озабоченным.

– Не сможет ходить? – переспросил он. – Так, значит, здоровье поправилось весьма относительно?

– Боюсь, что почти не ошибаюсь. Но, пожалуйста, я бы предпочла об этом не говорить. Мы тут ничем помочь не в состоянии. Скажите, как продвигается ваше дело? Вы получили известия из Венеции? Монк сумел узнать что-нибудь полезное?

– Если Монк что и узнал, то, боюсь, пока он держит это при себе. – Рэтбоун указал на стул напротив, а сам расположился около стола, слегка покачивая ногой, словно беспокойство не позволяло ему сесть как следует.

– Но он вам написал?

– Трижды, и ни в одном из писем не сообщил ничего такого, что я мог бы использовать в суде. А теперь он отправился в Фельцбург, посмотреть, что сможет разузнать там.

Эстер встревожило не столько отсутствие новых полезных сведений, сколько беспокойный взгляд хозяина кабинета и то, как он барабанил пальцами по груде бумаг. Ему было несвойственно тратить время на такое бессмысленное занятие, но теперь юрист, по-видимому, даже не сознавал, что делает. И мисс Лэттерли внезапно рассердилась на Уильяма: почему он ничего не нашел и не явился сюда сам, чтобы разделить тревогу Оливера и его возрастающее чувство беспомощности? Но паниковать было незачем. Это еще никогда никому не помогало. Она должна сохранять спокойствие ума и мыслить рационально, напомнила себе Эстер.

– Вы верите, что графиня фон Рюстов честна в предъявленном ею обвинении? – спросила она.

Адвокат колебался, но лишь мгновение.

– Да, верю.

– Может, она права в том, что Гизела убила своего мужа?

– Нет, – покачал головой Оливер. – Гизела – единственный человек, который не имел возможности этого сделать. После несчастного случая она не покидала его изголовья.

– Ни разу? – удивилась Эстер.

– Очевидно, так. Она сама ухаживала за ним. Полагаю также, что серьезно больного человека никогда и не оставляют одного?

– Как бы пациент ни был болен, я обязательно нашла бы человека, который находился бы рядом с ним, пока я сплю, – заметила девушка. – И я наверняка сама наведывалась бы в кухню, чтобы готовить ему еду или делать необходимые настои из трав. Да, многое можно сделать, чтобы облегчить определенные недуги, как только больной придет в сознание.

Взгляд Рэтбоуна выразил некоторое сомнение.

– Например, очень полезна тимофеевка, – принялась развивать свою мысль медичка. – Очень хороша против болей и отеков. Лютики тоже полезны. Розмарин поднимает настроение, а корица и имбирь помогают при головной боли, череда – против высыпаний на коже… Ромашковый чай необходим при плохом пищеварении и действует как снотворное. Вербена успокаивает, снимает тревожное настроение, и сама Гизела тоже могла бы употреблять этот настой с пользой для себя. – Эстер улыбнулась. – И конечно, состав «Четверо воров»: сильнейший удар по заражению. Оно ведь всегда угрожает при наличии ран.