Текст книги "Компиляция. Введение в патологическую антропологию"

Автор книги: Энди Фокстейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Вождь начинает замечать что-то неладное довольно скоро. Новые места изобилуют дичью, но добыча с каждым днем все ничтожней. Женщины перестают рожать. Воины становятся угрюмыми. Между ними постоянно вспыхивают стычки. На охоте никто не желает занимать место в авангарде. Вождь понимает, что все это каким-то образом связано с картинами на стенах пещеры. Постоянное напоминание об опасностях жизни и ужасе смерти разлагает моральный дух, заключает он.

Уничтожить рисунки было бы простым и разумным выходом. Но вождь не был бы вождем, если б не умел смотреть глубже. Коль скоро какие-то картинки способны нанести такой ущерб, отчего же не использовать их в обратных целях?

Вождь отыскивает подростка-живописца, вновь увлеченного какой-то очередной своей сумбурной идеей, берет его за ухо, подводит к расписанной стене и говорит:

– А ну-ка, гаденыш, переделывай все к чертовой матери!

– Как переделывать? – недоумевает художник.

– А вот так! Кошака – сюда!(указывает на острие копья) Морду ему сделать жалостную. Эту дохлятину (указывает на растерзанных) – на хер! И вот еще что – здесь добавляешь, как мы долбим лохматого слона, а тут – жарим бизона. На все про все – двадцать четыре часа. Время пошло!

Через пять часов приходит проверить. Хватается за голову:

– Вот же дурень! «Долбим» и «жарим» – в нормальном смысле!!! Хотя… – на минуту задумывается – что-то в этом определенно есть… Аллегория наивысшего торжества человека над прочим животным миром. Ладно, оставляй! Но и про барбекю не забудь!

Как-то так…

Работа закончена в срок. Пару дней депрессивная инерция еще дает о себе знать, однако потом… Воинов не узнать. Они возвращаются с охоты с ног до головы обвешанные трофеями. Действуют дружно и слажено. Каждый на своем месте. Женщины принимаются рожать, как наскипидаренные несушки. Племя благоденствует и прирастает в численности. Растет и количество запечатленных на стенах побед.

Браво, вождь! Вот это – менеджер! Вот это – менеджмент! Это – я понимаю.

И менеджмент, и творчество, по большому счету оперируют одним и тем же – чувствами. Разнится подход. Творчество эксплуатирует чувства бездумно, на авось, не определяя заранее никаких целей. Его призвание – чувства отображать и через это отображение пробуждать новые. Творчеству до фонаря, какие именно. Чем неожиданней результат, тем интересней.

Менеджмент подходит к этому вопросу рассудительно. Менеджер прекрасно понимает, чего хочет добиться. Если он управляет строительством, то ничего, кроме строительства, для него не существует. И ведь достроит, сучонок, чего бы это ему не стоило. Если он управляет разрушением, – не сомневайтесь, все будет разрушено в наилучшем виде. Менеджер тщательно отберет необходимые чувства и эмоции, отформатирует их, распределит по профилям и заставит вкалывать до седьмого пота. Принося их в жертву своему языческому божку по имени Эффективность. Все остальное желательно исключить. А лучше – уничтожить.

История палеолитического художника – конечно же, допущение. Но подкрепленное тем обстоятельством, что во все времена на всякого творца находится свой менеджер. Или цензор. Что, по сути дела, одно и то же. Искусство и менеджмент развиваются параллельно. Взаимопроникаемо. Менеджмент позаимствовал у искусства парадоксальную логику и исполнительское изящество. На иные аферы нельзя взглянуть без восхищения. Даже благоговения. Как будто на Ботичелливскую Афродиту смотришь. У искусства, благодаря менеджменту, появились теория и методология. Жанровое структурирование. Аукционные дома. И прочее в том же духе.

Но, как и в былые времена, искусство остается безмозглым, пылким и непредсказуемым, а менеджмент – расчетливым, трезвым и холодным.

Класс менеджеров – опора и основа государственной власти. Саму государственную власть можно было бы рассматривать, как высшую форму менеджмента, если бы не одно «но». У власти, при любой экономической формации и при любом политическом режиме, всегда находятся шакалы. А это порода особенная. Что-то в них есть и от менеджеров, и от художников, но они ни то, ни другое. Шакалы.

Художник же – всегда анархист и вольнодумец. Даже если художник воспевает консервы от «Кэмпбеллс», прогибаясь под потребительский энтузиазм общества или запечатлевает на своих полотнах бессмертные подвиги великих вождей, он все равно в глубине души остается ни во что, кроме своей кисти, не верящим говнюком. Искренность художника всегда под вопросом. С менеджером дело иметь проще. Но скучнее.

Джастин работает по ночам. Он занимается тем же, чем и его доисторические собратья по цеху. Наскальной живописью. В современном ее варианте. Джастин – мастер граффити. У него есть собственная фишка. Джастин рисует на стенах комиксы. Сюжетные и масштабные. Сюжеты лихо закручены. Только вот тематика разнообразием не блещет. Герои Джастина – мертвые копы. Ну, то есть, сначала они живые, но в конце непременно мертвые. Умирают копы от разных причин, но обязательно трагически. Чаще всего их убивают неуловимые убийцы. Всегда остающиеся безнаказанными. Их невозможно выследить и взять за пятую точку. Джастину бы детективы писать. Стал бы миллионером. Увы, Джастин, хоть и умеет говорить, как выпускник Йеля, на письме двух слов связать не может. Не его. Впрочем, Джастин и так не бедствует. С некоторых пор. У него появился таинственный спонсор. Почитатель таланта. И в некотором роде соавтор. Каждую неделю Джастин обнаруживает в своем почтовом ящике конверт. В конверте – чек «Америкэн Экспресс» и записка. В записке исходные данные. Какая-нибудь ситуация, в которой живой коп является обидной занозой в заднице. Которую требуется извлечь. Хирургическим путем.

Рисуй, Джастин, рисуй!

Джастин рисует. Он выбирает для своих работ места рискованные. Такие, где его творения не останутся незамеченными. Если на высотном здании есть подходящая стена, будьте уверены, Джастин ее освоит. Альпинист долбанный.

Рисуй, Джастин, рисуй!

Джастин рисует не только на стенах. Джастин граффитит центральные площади. Джастин граффитит мосты. Даже деревья в парке иногда служат ему холстом.

Рискуй, Джастин, рискуй!

Джастина до сих пор не поймали. Хотя охотятся за ним давно. Пес его знает, почему не поймали. То ли охотятся неохотно, то ли копы и в самом деле тупые. И такое допущение имеет право на существование. До завтра.

Тим

Тим и Джастин однажды уже встречались. Давным-давно. В детстве. Их свел приют. И незавидная сиротская доля. Их кровати стояли рядом, но географическая близость к близости человеческой не привела. Тим и Джастин особенно не дружили. Даже почти не общались. Уж слишком разными были эти двое. И к приютским порядкам так же относились по разному.

Ни тому, ни другому распорядок жизни в приюте не нравился. В прочем, среди их товарищей по несчастью вряд ли бы нашелся хоть один, кто был бы от него в восторге. Но подчинялись ему все. Кроме Тима и Джастина.

Тим – сам того не осознавая. Его совершеннейшее наплевательство на все и вся в сочетании с редкостной бесталанностью приводили к тупому дремучему саботажу любых намерений приютского персонала пристроить парня к делу. Но и существенных проблем Тим никому не создавал.

С Джастином история была совершенно иная. Джастин люто ненавидел само понятие принуждения. Любое посягательство на его свободу вызывало в нем взрывную ответную реакцию. Джастин не признавал никаких авторитетов. Джастин считал, что любая власть – это сучья выдумка ублюдков, подобных его недоброй памяти отцу. Папашка был отставным армейским сержантом и воспитывал сына теми же методами, которыми пользовался в отношении вверенного ему личного состава. Железная дисциплина, тумаки и зуботычины. В общем-то, ничего особенного. Никакой изуверской экзотики. Но Джастину и этого хватало сверх всякой меры. Пока жива была его мать, являвшая собой разительный контраст своему супругу, Джастин худо-бедно терпел. Но как-то раз, когда Джастину едва минуло девять лет, мать подавилась куриной косточкой и умерла. Кость встала поперек горла. Мать тщетно пыталась пропихнуть ее дальше по пищеводу, но эти попытки привели лишь к тому, что она невзначай проглотила собственный язык и задохнулась. В присутствии сына. Жуть. Джастин навсегда запомнил ее выпучившиеся глаза, в которых застыли ужас и недоумение, ее посиневшее лицо и неестественную выпуклость в области шеи.

Через неделю после похорон в их доме забарахлил телевизор. «Сраная тарелка!» – выругался отец и полез на крышу разбираться. В этих делах он шарил. Только в них и шарил, если не считать воинского устава. Они жили в двухэтажном коттедже с черепичной крышей. Три последних ночи Джастин потратил на то, чтобы как следует расшатать черепицу. И его труды не пропали даром. Папаша благополучно сорвался с крыши и с невероятной точностью приложился затылком к булыжнику, которым был вымощен двор. У него образовалась обширная гематома среднего мозга, от которой он через три дня скончался в окружной больнице. Джастин рассчитывал на меньший эффект, но и от подобного результата не расстроился. Родственников у них не обнаружилось и Джастина передали в приют. Жизнь в приюте оказалась медом не вымазана, да и воспитание мало чем отличалось от отцовского, поэтому Джастин немедленно и с удовольствием перенес свою ненависть на социальных работников. Джастин никогда не пытался сбежать, поскольку прекрасно понимал, что бежать некуда. Он избрал иной путь – путь демонстративного неподчинения и осознанного идейного вредительства. Там же, в приюте, Джастин начал рисовать. Тягу к изобразительному искусству он обнаружил в себе случайно. Так часто бывает. Просто нашел баллончик с краской и попробовал его на приютской стене. Получилось. И понравилось. Следующим днем Джастин превратил машину начальника приюта в свой первый художественный шедевр. Исписав ее свежими кучками дымящегося дерьма. Вышло так жизненно, что даже навозные мухи слетелись. Чуть ли не со всего города.

Джастин провел в приюте почти год, пока его наконец-то не согласилась усыновить одна жизнерадостная бездетная парочка. Новые родители оказались махровыми анархистами. Из радикалов. Они ничего Джастину не запрещали, но зато всячески поддерживали его стремление к первобытной вольнице и набирающий силу изобразительный дар. Одного поля ягоды, короче. Идиллия длилась целых шесть лет, пока однажды родителей не пристрелили копы. Те всего-то на всего хотели взорвать водонасосную станцию, снабжающую водой городскую мэрию, но их кто-то сдал. Их обложили и при попытке с боем вырваться из окружения расстреляли. Практически ни за что. Скоты.

Теперь Джастин стал ненавидеть полицию. Он хотел было сделаться профессиональным истребителем копов, но при первой же своей охотничьей вылазке вдруг обнаружил, что кишка у него тонковата. Нажать на спусковой крючок оказалось значительно труднее, чем он предполагал. Совсем не то, что черепицу расшатывать. Джастин жутко злился на себя тогда. Со зла взял и нарисовал на первой же попавшейся стене своего первого дохлого копа. И заметил, что полегчало. Так Джастин обрел свою творческую фишку.

Джастина замели в десять тридцать утра. Вовсе не за его художества, а за попытку помочиться в кадку с вечнозеленым деревом, стоящую на тротуаре близ полицейского участка. На сей раз его действия были продиктованы не ненавистью, он не дурак так подставляться, просто на самом деле было невтерпеж. Ну, случается, что ж тут скажешь…

Ровно через час у той же самой кадки и с теми же намерениями стоял Тим. Он-то как раз мог потерпеть. Да и нужды особой не испытывал. Но у него была четкая задача – попасть за решетку. Не так, чтобы надолго, а лишь хотя бы выспаться в кутузке. Поэтому Тим исполнял свою показательную программу не спеша и со знанием дела. Не заметить его и не повязать просто не могли. Так и произошло.

Тим и Джастин узнали друг друга почти сразу. Несмотря на то, что оба были детьми, когда виделись последний раз. Пару минут они приглядывались друг к другу. Наконец Тим спросил:

– Тициан?…

Это было детское прозвище Джастина. Оно приклеилось к нему с легкой руки начальника приюта в тот самый день, когда Джастин впервые упражнялся в аэрографии.

– Что за гребанный Тициан у нас завелся?! – орал начальник, брызгая буроватой слюной заядлого курильщика – Найду ведь сучонка!

Щаз-з… Нашел он, как же. Приютский обет молчания – это тебе не наивная коза-ностравская омерта. А прозвище осталось. Вряд ли кто из приютских знал, кто такой Тициан. Тим по сию пору полагал, что это какое-то мудреное ругательство, вроде пидора, только отрафинированное под тонкую душевную организацию интеллигентных представителей среднего класса. А вот Джастин в истории искусства Возрождения кое-что смыслил. Нобле, как говорится, оближ. Сравнение ему льстило. Еще бы.

– Здорово, чувак! – ответил Джастин – Ишь ты, где встретились…

– Угу, – согласился Тим – Ты чего здесь?

– Да вот, знаешь ли, слабость выделительной системы подвела. – усмехнулся Джастин и досадливо сплюнул.

– В смысле? – не понял Тим.

– А, ну да, ты же у нас всегда туповат был. Объясню максимально просто – дерево обоссал. Вон то, в бочке. Рядом с участком.

– Я тоже… – вздохнул Тим.

Джастин расхохотался.

– Брешешь?! Что, то же самое?! На черта?! И у тебя недержание, что ли?!

– Не, – ответил Тим. – Так… Надо было. Ну, сюда попасть…

– Другого способа не нашел?

– Как-то и не искал особо. Не до того мне.

– Отчего так? Влип?

– Наверное, – пожал плечами Тим. – Трудно сказать. Сам ничего не понимаю.

– Так-с… – принялся рассуждать Джастин – Есть только два агрегатных состояния для таких, как ты. Ну, разумеется, исходя из того, что я о тебе когда-то знал. Вряд ли ты за это время кардинально изменился. Первое состояние называется «Еще не попал», а второе – «Увяз по уши». Оба этих состояния до того очевидны, что понять, в котором из них ты находишься конкретно сейчас, под силу даже тебе. Следовательно, раз уж ты в сомнениях, либо ты окончательно деградировал, либо с тобой происходит что-то на самом деле сверхестественное. Интересно послушать! Один черт, время как-то надо убить. Валяй, трави свою байку!

– Да пошел ты, умник! – огрызнулся Тим. Но не обиделся. Стоит воздать ему должное, цену своим способностям он знал. – Говорю тебе, полная ерунда творится!

– Так может и разберемся с твоей ерундой? Давай, не тяни.

– Ладно. Сейчас только соображу, с чего начать… Три дня назад началось… – и Тим стал подробно излагать свою одиссею. К его собственному удивлению, рассказ получался складный и последовательный.

Джастин внимательно слушал, прихмыкивая время от времени.

– Забавно, – сказал он, когда Тим умолк – Не всякий день такое услышишь. То, что тебя хотят завалить, сомнений не вызывает. Иначе бы на боеприпасы не тратились. Понятно так же, на кой ляд они над мертвецом поиздевались. Чтобы не скучно было. Ребята явно артисты в своем деле. Ясно и то, что ты, сукин сын, в рубашке родился. Или в бронежилете. Если все было так, как ты говоришь, сейчас одна твоя нога должна бы находиться на шпиле Эмпайр Стейт Билдинг, а другая – на Трафальгардской площади. Яйца же вообще могли на Венеру усвистать. А ты – целехонек. Но вот дальше – реальные непонятки. Во – первых, откуда взялся мертвец в богадельне? Ему-то так свезти не могло, нет? Почему, когда ты вновь с ним повстречался, ничего не произошло? И, наконец, кому вся эта суета вообще понадобилась?

– А я знаю?! – возмутился Тим – Ты, мать твою, умник, ты и соображай! – но, тут же остыв, добавил: – Клянусь тебе, Тициан, ума не приложу. Я живу тихо. В дерьмо стараюсь не лезть. Было бы что пожрать, девчонка какая-нибудь от случая к случаю, – и довольно с меня.

– Нет, должна быть причина! Да ты, видать, и вопросом-то этим не задавался, а, дружок?

– Не задавался! Мне выбираться нужно из задницы, а не выяснять, чья она! Плевать, чья, главное, чтобы меня в ней не было!

– Как сказал! – восхитился Джастин – Красавец! Но идиот. Ну, выберешься, ну, свинтишь куда подальше, а где гарантия, что тебя не найдут? По всему видать, крепко за тебя взялись! И, представь, рыщет эта задница в поисках тебя, все голодней и злее становится… – Чуешь, что будет, когда найдет?

– Чую – не чую, какая разница?! Делать-то что, умник?!

– Думай. Что-то наверняка этим твоим приключениям предшествовало. Совсем недавно. Что-нибудь такое, чего не случалось с тобой раньше. Может, оно даже не коснулось тебя напрямую. Было такое?

– Не-а, – задумался Тим – Со мной вообще редко что происходит. Разве что видел недавно, как человека сбила машина. Бомж какой-то. Да и видел-то мельком. Тачка мимо меня пронеслась, мощная такая, ревела сильно. Я оглянулся, а он уже на асфальте лежал. Юшка лужицей вокруг башки. Наверное, умер. Так, мелочи, – каждый день кого-то сбивают. Просто я впервые это увидел, вот и запомнил.

– Событие, прямо скажем, не выдающееся. – согласился Джастин с иронией в голосе – Можно подумать, ты раньше смертей не видел.

– Видеть-то видел, и не раз. Но это были другие смерти. Как бы тебе объяснить?.. Ну, к примеру, старики. Они уже не совсем живые. Больные там или увечные. Всем понятно, что они скоро умрут и они сами об этом знают. Даже примерно представляют, когда. Плетется такой по улице и прямо видишь, как душа из него исходит. Выкарабкивается вот так из него, через темечко, ручонками прозрачными в плечи упирается, чтобы легче было, и ногами внутри него елозит. Ребра нашаривает. Чтобы отталкиваться от них. Вот присел старик на лавочку, отдохнуть решил. А душа-то и выбралась. Посидела немного на шее для приличия и была такова. Это нормально, значит, время его пришло. Или же вот с Джерри как вышло. Был у меня приятель такой. На ширево конкретно подсел. Два раза по передозу с того света его вытаскивали. Ясно было, что третьего раза не будет. В смысле, не вытащат. Ну и не вытащили. Тоже нормально. Когда наверняка знаешь, чем дело кончится, то тебе насрать по большому счету. Даже внимания не обращаешь, когда мимо таких проходишь. А тут… Идет чувак, подыхать, вроде, не собирается, душа в нем крепко держится, вцепилась в нутро, хрена с два ее оттуда выгонишь, и вдруг – ррраз! – чувак дохлый лежит, а душа – очумевшая, не понимающая ничего, – над ним мечется из стороны в сторону, как слепой в потемках…

– Слепому потемки до пизды, – перебил Джастин – Он и так в темноте по жизни.

– Ну, или как курица с отрубленной башкой, – поправился Тим – Это не важно. Как-то это… Неправильно, что ли… И вроде тебя лично не касается, но запоминается почему-то.

– Тут тоже дело привычки. Другой вопрос, что не каждый день случается оказаться там, где кого-то собьют. Или еще как-нибудь к праотцам ненароком отправят. Ладно, это все философия. – слово «философия» Джастин произнес врастяжку, точно смакуя. Даже указательным пальцем куда-то в потолок ткнул, подчеркивая то ли невероятную важность и непостижимость, то ли совершеннейшую бесполезность самого этого понятия – В общем, слабоват сабжик для такой канители. Что-то другое надо искать!

– Без толку! – вздохнул Тим – Больше ничего такого…

– Наверняка было что-то! – продолжал настаивать Джастин – Просто ты, по бестолковости своей, не прочухал. Ладно, ладно! – замахал он рукой, увидев, как Тим начинает бычиться – Извини, чувак! Ты лучше скажи, кой черт надоумил тебя сюда сунуться?

– А куда же еще? – удивился Тим, как будто речь шла о чем-то в высшей степени естественном – Если меня хотят завалить, то уж точно не копы. И к копам они не сунутся, чтобы меня достать. А мне бы хоть отоспаться малость. С тех пор, как от братцев выбрался, так и шлялся незнамо где, на измене. Не жрал ничего…

Джастин усмехнулся:

– На твоем месте я бы на безопасность не рассчитывал!

– Почему это?

– Да так, – туманно ответил Джастин – Бывает всякое.

Вот уж точно. Бывает.

Повисла пауза. Та самая, когда и тема, вроде бы, не исчерпана, а добавить нечего. Неудобная пауза. Воплощенное уродство незавершенности. Тим уставился в пол, сфокусировав взгляд в одной точке и, казалось, начал отключаться. Джастин со скуки принялся оглядывать участок. Ничего интересного. Дежурный в форме, парочка голубков-детективов в штатском, воркующая о каких-то своих делах на диване, стеклянная стена, сквозь которую просматривалась улица, патрульная машина у входа. Черный «Линкольн», припаркованный на противоположной стороне.

В участок защел разносчик пиццы. Худощавый метис-индеец в солнцезащитных очках. День стоял пасмурный и в очках не было никакой необходимости. Разносчик Джастину не понравился. Слишком темные стекла, слишком выверенные движения. Разносчик пиццы обвел помещение глазами, задержался взглядом на копах в штатском, вскользь посмотрел на сидящих за решеткой Тима с Джастином и вновь повернулся к копам. Потом опять взглянул на арестованных, на сей раз более внимательно. Утратив к ним интерес, обратился к дежурному:

– Кто заказывал «Маргариту», сэр?

– «Маргариту»?!-хохотнул дежурный – Ты не по адресу, парень! Здесь едят бургеры! Знаешь, сочные такие, из мяса?

– Значит, не заказывали? – переспросил индеец.

– Разумеется, нет! Сказано же тебе!

– Тогда распишитесь здесь! – разносчик достал из кармана куртки бланк ложного вызова и протянул его дежурному. Тот черкнул в бланке корявую загогулину и вернул его разносчику.

– Будут бургеры, – заходи! – сказал он и подмигнул.

– Непременно, сэр! – спокойно ответил индеец и покинул участок.

Пока происходила эта беседа, ее внимательно отсматривали и прослушивали двое сурового вида молодых людей, которые сидели в черном «Линкольне».

– Так, наш краснокожий брат внутри. Добавь-ка резкости, Томми! Очки с камерой – дело, конечно, хорошее, только вот картинка плоховата. Ага, вот так, отлично. Что тут у нас? – Ланицки со своей подружкой… Дежурный… два арестанта… Стоп! Вождь, посмотри-ка еще разок на тех двух макак, что слева! ОК! Ну, Томми, сегодня наш день! Ты только подумай, какое везение! Это же тот самый щенок, из-за которого нам Джейк плеши проедает! Что ж, двух зайцев одним выстрелом… Что там с нашим сыном Микадо?

– На подлете. Будет через пять минут.

– Давай-ка отъедем куда-нибудь, Томми! А то как бы не зацепило.

Как только «Линкольн» тронулся с места, Джастина стало мелко трясти. Яркое и пронзительное дежа-вю посетило его. Он вдруг понял, где видел этого индейца-разносчика, черную машину и копа, любителя гамбургеров. На своих же собственных граффити-комиксах. Джастин знал, что вот-вот должно произойти. Он повернулся было к Тиму, собираясь заорать, что нужно как-нибудь выбираться отсюда, но Тима он не обнаружил. На его месте сидел мертвец. В летном шлеме и авиационных очках. Сквозь стекла очков на Джастина взирали шарики от пинг-понга с намалеванными на них зрачками.

– Что за… – начал Джастин, однако продолжение фразы утонуло в нарастающем реве легкомоторного самолета, который через секунду спикировал на крышу участка.

– Ну, вот и все, Томми! Блестящая работа. Думаю, премиальные мы заслужили!

Рабочий дневник

Патологоанатом, вне всякого сомнения, – самая благодарная врачебная специальность. Если любой другой лекарь либо по злому умыслу, либо по ротозейству, либо по трагическому стечению обстоятельств может нарушить клятву Гиппократа в части основополагающих медицинских заповедей, то патологоанатом не способен сделать этого ни при каком расположении злокозненных звезд. Пусть там хоть Альдебаран нагнет Венеру в доме ущербного солнца при пятой фазе луны. Пусть он выйдет на работу пьяный в жопу и попутает секционный нож с бензопилой – пациенту от этого хуже не станет. Даже если патанатом всей душой возжелает переступить через принцип «Не навреди», – хер что у него получится. Ну, может, эстетику подпортит. Впрочем, эстетика – не по его профилю. Совсем не по его. Для этого существуют бюро ритуальных услуг.

Патанатом никому из своих коллег по медицинскому цеху ничего не должен. Зато ему задолжали все. Терапевты, гастроэнтерологи, зубодеры, окулисты, хирурги… Последние – особенно. Есть, конечно, и свои минусы, но в целом патанатом устроился неплохо. Он весел, жизнерадостен и беспечен. Опасная близость к таинству смерти делает его в глазах окружающих фигурой почти мистической. Предполагается, что патанатом осведомлен в этом вопросе значительно больше прочих. Чушь. А вот о жизни патанатом как раз-таки знает и лучше, и больше всех. Поскольку ежедневно имеет дело с ее последствиями.

«Та-ак-с! А что это у нас здесь?» – бодрым голосом спрашивает сам себя судмедэксперт, наметанным глазом углядев странное новообразование, затаившееся в самой сердцевине селезенки. Острым скальпелем он разрезает орган и с помощью пинцета извлекает из него плотный волосатый комок. Не очень-то это и просто. Комок похож на морского ежа. Сотни игл-щетинок вросли глубоко в ткань. Судмедэксперт промывает комок под струей воды, очищая его от свернувшейся крови. А, ну да. Именно она. Собачья шерсть. Рыжая с белым. Дворняга какая-нибудь.

«Тьфу ты!» – досадливо сплевывает судмедэксперт, – «Мэджик пипл, вуду пипл, мать их! Достали уже со своими африканскими фокусами! Что в отчете-то писать?!» Минуту или две он сосредоточенно чешет репу. «О!» – приходит ему в голову спасительная идея. «Атипичная спленомегалия» – вписывает он в графу «Причина смерти». Не подкопаешься.

В десяти милях отсюда, в резиденции гаитянского колдуна, уставленной свирепыми африканскими истуканами, по которой разгуливают пока еще не подозревающие о своей участи жертвенные куры и вольготно ползает дюжина экзотических ядовитых гадов, происходит расчет.

– Ай, спасибо, дружище, выручил! – благодарит клиент чародея, лоснящегося от смердливого сала, что сочится сквозь поры его кожи трехсотфунтового негра. – Вот этого бы еще…

– Да запросто! – отвечает колдун – Расценки знаешь.

Когда клиент уходит, оплатив аванс, он берет мягкий воск и вылепливает из него человеческую фигурку. Потом зовет ученика. «Тащи сюда псину!» – приказывает он. Ученик приносит щенка. Колдун состригает с цуцика клок шерсти и вдавливает его восковому человечку в солнечное сплетение. Аккуратно замазывает это место воском. Потом достает из ножен, висящих на широком кушаке, нож с черным обсидиановым лезвием и, перерезав щенку горло, окропляет фигурку собачьей кровью. «Чтобы наверняка!» – поясняет он.

Поставщик медицинских сенсаций, тля!

Чтобы получить право на медицинскую практику, нужно пройти долгосрочный курс специального обучения. Порою изнуряющего. До такой степени, что хочется заорать благим матом: «В гробу я вас видал, засранцы недужные!»… Врачом же ты сможешь назваться лишь тогда, когда в каждый свой день рождения начнешь выгребать из почтового ящика хотя бы десяток поздравительных открыток от пациентов, чьих имен ты не помнишь, при этом в пол секунды воскрешая в памяти их патологии.

Трудно лечить отдельно взятого человека. Зато легко и приятно лечить человечество. Обнажать социальные язвы. Ковыряться в них своими наманикюренными дотошными пальцами, облаченными в толстокожий презерватив собственного морального здоровья. Которое, говоря откровенно, всегда под вопросом.

Забавно и весело изобретать затейливые снадобья для врачевания пороков общества. Присыпки на основе свинца, мази на основе оружейного плутония. Денно и нощно вздрючивать ноосферу истеричными воплями о том, что мир серьезно болен и ему необходима госпитализация. Ну, можно амбулаторно. Да хер с ним, обследуйтесь, хотя бы!!! Сдайте на анализ дерьмо. Нассыте в баночку. Щедро набрызгайте зловонной кровищи на предметные стекла социологов. Предоставьте на потребу тюремным мозговедам материал для биопсии. Блядь, необходимо! Иначе – кирдык.

«Дружище, зачем ты убил бабушку?»

«Да так, скучал…»

«И все? Просто скучал?»

«Ну да.»

«Ты хоть понимаешь, что это ненормально?»

«А че?»

Примерно в таком ключе.

Если при лечении человека важен результат, то в лечении человечества – лишь процесс. Человечество априори неизлечимо. Ему, сука, вообще не улыбается, чтобы его лечили.

Каждый отдельно взятый человек рано или поздно умрет. Какой-нибудь недуг обязательно его накроет. Человечество тоже сдохнет. Но значительно позднее. Настолько позднее, что ныне оно имеет самые веские основания блевануть с высокой колокольни как на состояние своего здоровья, так и на самозваных эскулапов. Чем оно и занимается. И, по достоверным данным, намерено заниматься и впредь. Это предопределение. С данного ракурса выглядящее вполне симпатично и респектабельно.

Чего не скажешь о многочисленных школах и методиках социального целительства. Особенно, если эти методики начинают использоваться на практике. История тому свидетель.

Последствия интенсивной социальной терапии, о хирургии уже не говоря, всегда оказываются еще более уродливы, чем тот недуг, который предполагалось искоренить. В лучшем случае лечение просто не приносит результатов.

«Вы, мразота, – заразная болезнь!» – кричит большеносый мальчик Ади. На нем заботливо, в стрелочку, отглаженные его мамашей короткие штаны. Чуть ниже колен. К груди Ади прижимает кипу листов акварельной бумаги с наивными пейзажами, которые он принес на продажу. По его щекам катятся горючие слезы обиды. Это уже седьмая лавка в квартале торговцев художественным ширпотребом, в которой он получил отказ. За пыльным окном – ленивый венский полдень. Где-то далеко играет патефон. Веселые пасторальные пьески альпийских предгорий. Толстые воробьи расхаживают по мостовой. Всему миру плевать на душевную драму мальчика Ади. – «Вы душите искусство! Вы подменяете истину своими скотскими представлениями о ней! Вы – чума человечества! Ненавижу!»

«Экий шлемазл!» – думает Хаим Коршенбаум, хозяин лавки, меланхолично накручивая на указательный палец хасидские пейсы. На самом деле он не ортодокс и пейсы отрастил, сам не знает, почему. Захотелось. Гойский мальчик с едва угадываемой семитской примесью плачет и что-то орет. Хаиму все равно. Мало ли их, мнящих себя гениями… Хаим как бы и не здесь вовсе. Он уже дышит воздухом Ривьеры, куда намеревается отправиться через пару дней. Разумеется, вместе с семьей. У него есть деловой партнер в Париже, чей отпуск совпадает с его собственным. Помимо торгового интереса Хаим держит в уме и соображения матримонального порядка. У него – две дочери, а у Эфраима – сыновья. Мог бы сложиться неплохой марьяж. Мечтам Хаима сбыться не суждено, однако сейчас это не существенно.

– Юноша, – спокойно и почти ласково говорит Хаим – Ну не вышло из вас живописца, ну, таки, что? Займитесь чем-нибудь другим. Например, медициной. Или политикой…

Эх,Хаим! Кто ж тебя за язык-то тянул?!