Текст книги "Компиляция. Введение в патологическую антропологию"

Автор книги: Энди Фокстейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Пешеходная эстакада над скоростной магистралью. Между многорядными полосами встречного движения – широкая разделительная. Ярдов двадцать. На разделительной ведутся строительные работы. Строят, скорее всего, платформу для рекламных площадей. Специальная техника вколачивает в грунт трубы-сваи. По эстакаде идет прохожий. Идет, никуда не торопясь. У человека нет никакого определенного маршрута. Возможно, просто разминает ноги. Которые несут его туда, куда глаза глядят. Человека заинтересовывает строительство внизу. Он останавливается посреди эстакады и смотрит, облокотившись на ограждение, как сваи одна за одной утверждаются в земле. Два бетонных сегмента ограждения рядом с ним заменены временными, пластмассовыми. Ближайший из них совсем не закреплен. Просто создает видимость безопасности. Наличие в любом коллективе раздолбая, манкирующего служебными обязанностями, вполне закономерно..

Сваезабивающая машина движется к эстакаде. Удар тяжелого молота – облако песчаной пыли – новая свая на своем месте. Неожиданный порыв ветра подхватывает песчаное облако, вздымает его вверх и швыряет прямо в лицо стоящего на эстакаде человека. Песок забивает человеку глаза. Человек чертыхается, трет их руками. Потеряв ориентацию, делает два шага влево. Неглубокая выбоина в асфальте. Попав в нее, ступня человека подворачивается. Человек теряет равновесие и всем телом заваливается на не закрепленный пластмассовый сегмент ограждения. Летит вместе с ним вниз. Эстакада не очень-то высока, футов двадцать. Слой песка довольно глубок и рыхл. Упав с такой высоты и на такую подстилку можно остаться в живых. Не исключена вероятность отделаться парой ушибов. С человеком так и происходит. Он падает на бок. Всего лишь перелом ключицы и вывих предплечья. Сейчас он очухается, встанет и пойдет искать ближайшую больницу. Не тут-то было. Управляемая автономной программой машина для забивания свай уже нависла над ним. Секунда – и очередная свая вколочена. Сквозь грудину человека она прошла, практически не встретив сопротивления. Нелепая, случайная смерть…

«Упс!» – говорит сам себе ангел, откуда-то сверху наблюдающий эту картину.

Все допустимо. Завтра продолжим.

Ангел

Небоскреб ангелу полюбился. Нехитрое житейское правило: если где-нибудь однажды тебе улыбнулась удача, хорошенько запомни это место. Старайся возвращаться туда как можно чаще. Вопреки сложившемуся стереотипу, в основе которого лежит наипошлейшая поэтическая метафора, удача – вовсе не птица. Она – тупорылая рыба. Из тех пород, которые всю жизнь могут прошляться где угодно, однако на нерест идут в одну и только в одну реку. Пусть в других реках и вода почище, и пожирателей икры поменьше – рыба, не взирая на всевозможные препоны, движется к единственному существующему в ее реликтовых примитивных мозгах истоку. Перепрыгивает через перекаты. Брюхом цепляет дно на мелководьях. Но неизменно добирается до пункта назначения и сбрасывает свой драгоценный груз. Самый сытый из всех любителей полакомиться рыбешкой – тот, кто вовремя окажется в конечной точке великого рыбьего паломничества. Ему не нужно прикладывать никаких сил. Не нужно напрягать никаких мышц, за исключением отвечающих за жевание. Рыба сдается тебе сама, без боя. Радостно. Даже в очередь иной раз выстраивается. Все одно – помирать. Биологическая программа выполнена. Чем быстрее, тем лучше. Кому-то непременно повезет. Почему бы и не тебе?

Ангел всегда следовал этому правилу.

Сейчас он находился в том же самом огромном кабинете с бронзовой люстрой, кожаным диваном и ручным хорьком. Последний был увлечен охотой, организованной для него хозяином. Посреди кабинета находилось что-то вроде вольера, в котором разгуливала дюжина живых цыплят. Подрощенных до того возраста, когда первородный желтый пушок сменяется первым робким пером. Вольер был огорожен бортиком, точно такой высоты, чтобы у цыплят не было возможности через него перебраться. Зато хорьку перемахнуть через бортик не составляло ровным счетом никакого труда.

Хорек начинал издалека. Делал вид, что обнаружил будущую добычу вот-вот только что. Замирал, чтобы не спугнуть цыплят прежде времени. Не спускал с них взгляда. Принюхивался. Бесшумно подкрадывался. Его гибкое продолговатое тело как будто бы струилось по полу. Подобравшись к вольеру на достаточное для прицельного прыжка расстояние, хорек взвивался в воздух. Приземлялся в гуще цыплят, вызывая среди них переполох. Цыплята, суматошно галдя, бросались врассыпную. Хорек хватал замешкавшегося птенца и прокусывал ему голову. После чего волок уже дохлого, но все еще бестолково дергающего крыльями цыпленка в дальний угол. Дохлых цыплят в углу скопилось уже около десятка. Хорек не был голоден и душил юных птиц исключительно ради спорта. Искреннего, невинного, ничем не замутненного убийства. Цыплячий переполох вскоре утихал, словно и не случилось ничего.

– Все то же самое… – задумчиво произнес хозяин хорька, с интересом наблюдавший за охотничьими поползновениями своего любимца. – Что птичья бестолочь, что бестолочь человечья. Никакой разницы.

Включился интерком и женский голос с глубокими бархатными нотками доложил:

– К Вам Джейк, сэр!

– Пусть заходит, – сказал хозяин хорька.

– Доброе утро, сэр! – поздоровался Джейк, зайдя в кабинет.

– Здравствуй, Джейк! Какие новости?

– Все в норме, сэр. Дела идут своим чередом, контракты выполняются, поступления приходят в срок. Вот только в «Одноглазой луне» вчера заварушка случилась. Темное дело, сэр. У Пигмея Вилли, знаете, наверное – тот самый бешеный немецкий бугай, что в прошлом году под Рождество заявился к Хорхе, который без спросу завел свое дело на четырнадцатом участке. Эти латины, они – ревностные католики. Почти такие же повернутые на религии, как итальянцы. Рождество для них – свято. В сочельник садятся всей семьей за стол, молятся и ждут звезду. Вот и Хорхе – сидит у себя дома, с ним жена и трое ребятишек. Мал мала меньше. Чистенькие, умытые и разодетые в пух и прах. На столе дымится какая-то их мексиканская рождественская дрянь. Вы же знаете, сэр, я не любитель всяких там чили и тако. И тут вваливается Вилли. У Хорхе при входе стояли два дундука-охранника. Парни Вилли их тихонечко подсняли. Ну, значит, вваливается Вилли и с ходу так заявляет: ты, Хорхе, баклан. Ты, Хорхе, по-бакланьи поступаешь. С тебя, Хорхе, причитается. Хорхе – на дыбы. Мол, никто ему не указ. Вилли так спокойненько переспрашивает: не указ, говоришь? Не указ! – подтверждает тот, а сам руками под столом шурует, то ли шары гоняет, то ли пушку ищет. Тогда Пигмей Вилли хватает его за грудки, одним рывком выдергивает из-за стола и выкусывает Хорхе кадык. Прямо на глазах у Хорхиного семейства. Швыряет Хорхе на пол, поднимает крышку супницы и выплевывает кадык в похлебку. После чего поздравляет вдову и сирот с Рождеством, желает приятного аппетита и удаляется. Так вот, у Пигмея Вилли вчера был юбилей. Он и его ребята отдыхали. Спокойно отдыхали, насколько понятие спокойствия соотносится с Вилли. Около полуночи в «Луну» зашел какой-то парень. Никто его прежде в «Луне» не видел. Чужак, одним словом. Уж что там Вилли на него взъелся – неизвестно. Да только взял Вилли бутылку бурбона, разбил ее о край стола, да и отмахнул «розочкой» парню голову. Не то, чтобы начисто, но зрелище было то еще. Кровища фонтаном и все такое. Само собой – суматоха, девки визжат. А когда поуспокоились, труп куда-то исчез. Бесследно. И кровь испарилась. Чертовщина…

– Забавная история, – усмехнулся хозяин хорька. – А что с панком?

– Полагаю, все в порядке, сэр! – ответил Джейк – Пацаны где-то добыли покойника. Начинили его взрывчаткой, так, что та разве что из ушей не лезла и подвесили мертвяка у панка в берлоге. Сами засели в доме напротив. Как только панк пришел, сразу же и рванули. Говорят, славно громыхнуло.

– Что ж, неплохо, – оценил хозяин хорька.

Снова включился интерком.

– Пришел Ваш брат, сэр! – доложила секретарша.

– Пусть войдет! – сказал хозяин хорька и указал Джейку на одно из кресел, расставленных вдоль конференц-стола – Присядь пока, Джейк! Ты мне еще понадобишься. – после чего поднялся с дивана и, широко улыбаясь, пошел навстречу вошедшему в кабинет человеку. Человек был рослым, длинноволосым и красивым. Той зловещей холодной красотой, которой природа, по неясным соображениям, любит наделять самых кровожадных выродков. В правой руке человек держал дорогой кейс.

– Дикки, малыш! – поприветствовал вошедшего хозяин – Рад тебя видеть!

Дикки поставил кейс на пол и братья обнялись.

– Ну, проходи, проходи, – сказал хозяин хорька, увлекая гостя к дивану – Что там с нашим душеспасительным проектом? – спросил он, когда оба уселись.

– Как видишь, – ответил Дикки, указывая глазами на кейс – Твоя доля. Следующий приход – через пару недель. Вот только…

– Что – только?

– Есть проблема. Не знаю, насколько она серьезна, но она – есть. Пару дней назад в квартале громыхнуло. Тебе, наверное, это известно. – (хозяин хорька утвердительно кивнул) – Часа через три после этого наш слабоумный рестлер, которому во всем мерещится воля божья, нашел на улице сильно помятого пацана. Он был без сознания. Этому идиоту не пришло в голову ничего лучшего, чем притащить чувака в нашу богадельню. Близнецы это видели. Чувак был плох и они решили, что сам по себе сдохнет. Тем более, овец на стрижку надо было вести. Они оставили парня с одним из наших доходяг. Богадельню, разумеется, заперли. Кроме лаборатории. А когда вернулись, нашли доходягу мертвым. А парня и след простыл. Через лабораторию удрал, гаденыш! Что он там успел увидеть и понять – одному Богу известно. Такие дела…

Хозяин хорька повел бровью в сторону Джейка.

– Джейк, – едко произнес он – Тебе это ничего не напоминает? Есть мысли?

Джейк смутился и покраснел.

– Чертовщина! – сдавленно выдавил он – Не доработали…

– Окажи мне любезность, Джейк. Иди и разберись с этой чертовщиной. Доработай. Прямо сейчас.

– Да, сэр! – ответил Джейк и почти бегом бросился к входной двери. На пороге замешкался, обернулся к хозяину хорька, сказал: – Не сомневайтесь, сэр! – и покинул кабинет.

Ангел выскользнул следом.

Рабочий дневник

Полудурки нужны для того, чтобы формулировать трудно решаемые задачи. Предназначение гениев в том, чтобы находить почти не существующие решения. Получается не всегда. Но получается. Не дай им Бог поменяться местами. Гений немедленно вляпается. Во что-нибудь запредельно несусветное. Полудурок же разгребет эту несусветность на раз. Разложит все по полочкам так, что даже гений разберется. Последствия сего непредсказуемы. Гениев и полудурков нужно держать в узде. И подальше друг от друга. Иначе конца света, который ожидается уже не первое тысячелетие, мы дождемся в самое ближайшее время.

Гениальность и кретинизм, объединившись, становятся неуправляемы. Необычайно деятельны. Непобедимы. Сложно даже вообразить, на что способен этот сплав. Сплав сверхразума, перешагнувшего человеческие рамки и чистейших инстинктов, выпестованных в археологической части мозга – мозге рептилии. Одно ясно – такой гибрид будет обладать максимальной приспосабливаемостью к внешней среде. Венец дарвиновской эволюции. Жутковатое допущение.

Всерьез подобную опасность никто не рассматривает. Разве что в литературе жанра «horror» временами проскальзывает эта идея. В упрощенном и прилизанном виде. Порою получается впечатляюще. Но впечатления оказываются сиюминутными и забываются в лучшем случае через неделю ночных кошмаров. Чего-то не хватает то ли самим произведениям, то ли их авторам. По всей видимости – тестикул.

Если нам нужен свирепый самец для корриды – мы всячески потворствуем его мужскому началу. Тысячи отборных телок с томными глазищами всегда к его услугам.

Если нам требуется безропотная рабочая скотина – мы вызываем коновала. Старого пердуна, безоговорочно верящего в то, что приготовленные особым способом бычьи семенные железы вернут ему давно утраченную потенцию. Денег он не берет. Просто уносит ампутированные тестикулы с собой.

Все зависит от вектора намерения.

Если вопрос состоит в том, как нашинковать побольше капусты, на сцену выпускается сладкоголосый кастрат.

Если же цель – в спасении человечества, то… В графу «Средства» вместо тактических и стратегических доктрин вписывается очевидное соображение: «А оно мне надо?» Нашинкую лучше капусты…

Финальная сцена боевика: главный герой (воплощенная добродетельная брутальность, шикарная мышечная фактура, тяжелый, но светлый взгляд) устало идет по трупам поверженных злодеев. Мясное ассорти для ценителей свежатинки – оторванная злодейская рука, переломанные ноги с торчащими наружу обломками берцовых костей. Раздавленная всмятку голова где-то за кадром. («Ну, это немножко слишком!» – сказал продюсер, отсматривая материал на генеральном прогоне) Ему навстречу бежит вырванная из лап смерти красотка. Куда же без нее. Такая приятная мелочь. Даже не приз герою, которому непременно привесят на грудь дурацкий орден на фоне национального флага, а неофициальный спонсорский бонус. Знакомая картинка? А то!

Ни сам герой, ни шалава, которая уже повисла у него на шее, интереса не представляют. Коту понятно, что экранный рыцарь по жизни – изнеженный говнюк, в уличной драке которому – грош цена. Экранная шалава – сидящая на десятке сильнодействующих антидепрессантов истеричка, не способная к деторождению. Какая разница? Мир-то, мать его, спасён!

Любопытна манипуляция. Та ловкость, с которой блоха превращается в кашалота. С которой оскопленной лицедейством идее мужества и справедливости пришпандоривают бутафорские причиндалы. Торжество внешней атрибутики над сутью. Вялый авторский message – хороший парень выигрывает. Но каждый кадр сопровождается незримым субтитром, проникающим в подкорку – побеждает сильнейший. И выживает он же. Основополагающий принцип популярного дарвинизма. Дарвинизма городских клоак и пенитенциарных учреждений. Дарвинизм сам по себе доверия не внушает. Популярный дарвинизм не внушает его вдвойне, поскольку выхолощен. Как и все, что сочетается с приставкой «поп».

Сила в вопросах выживания – фактор далеко не определяющий. В частных случаях – может быть. Выживают самые приспособленные. Точнее – умеющие приспосабливаться. Сильнейшие-то как раз погибают первыми. В волчьей стае меньше всех живет вожак. Век самцов рангом пониже – значительно дольше. Особенно, если у них хватает ума не лезть в вожаки. Объяснение простое – по чину и спрос. Постоянная необходимость подтверждать свой статус изматывает. Если кто первым и получит в лоб лосиным копытом – то альфа-самец. Выживешь при таком раскладе, как же… Волку-одиночке живется легче. Вот он-то и есть настоящий волчий долгожитель.

Допущение, из которого произрастает дарвинизм, звучит примерно так: биологический организм изменяет себя под влиянием изменения внешних условий. Биологический вид трансформируется в другой. Более жизнеспособный.

Это допущение прекрасно работает на уровне протоплазмы, хорошо – на уровне одноклеточных, удовлетворительно – применительно к низшим земноводным, крайне скверно проходят дарвинистские фокусы среди рептилий и совершенно сей механизм перестает работать на уровне высших млекопитающих. Чем сложнее биологическая система – тем стабильней генетическая структура. Чем стабильней геном, тем выше резистентность к внешним воздействиям. Для положительных мутаций не остается места. Тупик… Могут варьироваться габариты подвидов. Окрас шерсти. Ее густота. Но ни при каких обстоятельствах и ни при каких условиях ни один бегемот не отрастит себе крыльев. Даже в тысячном поколении.

В случае с человеком – вообще получается черт-те что: теперь сама внешняя среда вынуждена изменяться под него. Порою взбрыкивая, как лошадь, отряхивающая слепней. Пусть погибнет сотня паразитов, появится тысяча. Иначе быть не может.

Зато дарвинизм, как философия, прекрасно оправдывает милые шалости, которыми любит развлекаться род людской. Войны, геноцид, деспотизм. Жизненное пространство. Геополитические интересы. Зоны оккупации. Фильтрационные лагеря. Плановые зачистки. Уроды, блядь!

Весь мир – театр. И люди в нем – актеры. Так сказал Шекспир. Примечание позднейшего редактора – живые люди. Мертвым определен удел зрителей.

Смена времен суток в рыбацком поселке условна. Причина тому – отсутствие дневных и ночных светил. Здесь всегда ранние сумерки. Не поймешь, утренние или вечерние. Тем не менее, обитатели поселка каким-то образом разделяют день и ночь. Смысла в этом делении нет. Никто здесь не нуждается в отдыхе. В труде тоже ни у кого нет потребности. Но все равно каждый находит себе занятие. В силу безотчетной привычки, выработавшейся когда-то очень-очень давно и явно не в этом месте. Как давно и где именно – никто не помнит.

Впрочем, кое-какие межевые вехи между здешними ночью и днем все-таки есть. Ближе к вечеру небо над рекой начинает клубиться. Это не передвижения облачных слоев и не что-то другое. Наверное, «клубиться» – определение не точное, но иного слова для описания происходящего в небе подобрать невозможно. В нем словно что-то вызревает. И действительно. Сначала оно начинает лениво фосфорицировать множеством тусклых цветов, а затем вдруг распахивается, открывая взорам собравшихся на берегу обитателей поселка уходящую в бесконечную даль перспективу. Они видят странные ландшафты, не похожие один на другой. Диковинные постройки. Удивительные растения. Они видят людей. Образы объемны, но совершенно пусты. Ни оболочек, ни внутреннего содержания. Голограммы. Они движутся. Они взаимодействуют друг с другом. В непробиваемой глубокой тишине.

Никто из обитателей поселка не понимает, что могут означать эти видения. Которые никогда не повторяются. Но видения очаровывают их. И не только их. Из речных пучин всплывают на воздух белоглазые рыбы и присоединяются к зрителям.

И рыбы, и люди на берегу ощущают с разворачивающимся на небе действом необъяснимую связь. Каждый – свою и каждый – по-своему. Джон До чувствует ее острее прочих, но от понимания столь же далек, как и они.

Заканчивается все так же, как и начиналось. Неоглядная перспектива сменяется блеклыми радужными переливами. Небо вновь клубится. Как будто вовнутрь самого себя. И снова наступают всегдашние сумерки. То ли утренние, то ли вечерние.

Завтра новый день. Увидимся.

Джон До

Редко случается встретить человека, умирать для которого вошло в привычку. Речь не идет о солдатах удачи, бесшабашными наемниками перекочевывающих с одной войны на другую. Тех, чьи тела могут служить наглядными пособиями при изучении расширенного курса военно-полевой хирургии. Тех, чья физиологическая комплектация разительно отличается от базовой, данной при рождении. В смысле отсутствия того или иного агрегатного узла. Которые не раз оказывались в пограничной области между бытием и небытием, но так и не смогли пересечь таинственный рубеж. Речь не идет об адреналиновых наркоманах, которых хлебом не корми, дай только ощутить колючий холодный зуд опасности в ректальной области. В жопе, окаменевшей от чрезмерно частых и неизменно жестких на нее приземлений. Безногие и безрукие продолжают воевать. Кого-то не смущает даже необходимость постоянно таскать на себе аппарат для гемодиализа. Альпинисты, в чьих скелетах не осталось ни одной хотя бы единожды не переломанной кости, упорно карабкаются на Эверест. Парашютист, имеющий на личном счету десять затяжных прыжков с предельных высот, в процессе которых ни разу не раскрылся парашют, хочет прыгать еще и еще. Бесконечные игры со смертью, произрастающие вовсе не из желания поскорее скопытиться, а из неутолимой жажды жизни, наполненной смыслом, пусть и самоубийственным, – нам по стороне. Никто из них не знает и не желает знать, что ожидает нас за гранью. Мы говорим о том, кто умирал взаправду. Редко случается встретить такого человека. Вообще-то, никогда.

Если б кому-нибудь удалось бы разговорить Джона До прежде, чем очередной раз отправить его на ту сторону, он наверняка смог бы многое порассказать о том, что скрывают от нас и кого в первую очередь принимают в себя с распростертыми объятиями небеса, обетованные нам.

Вилли по прозвищу Пигмей был твердо убежден, что ему-то персональное облако со всеми удобствами уж точно зарезервировано. За всю свою жизнь, которую он воспринимал как легкий необременительный тест, Вилли не совершил ни одной ошибки. Набрать проходной балл в вечность он почитал парой пустяков.

Вилли родился и вырос в лютеранской семье строгих правил. Обязательные молитвы по утру, на сон грядущий и перед каждым приемом пищи. Непременная воскресная месса. Лютеранская церковь находилась у черта на рогах и поэтому вставать по воскресениям приходилось спозаранку. Отец Вилли преподавал немецкую филологию в университете, а его мать прилежно претворяла в жизнь принцип трех «К». Киндер, кюхен, кирхен. Или в обратной последовательности. До фонаря.

Еще у Вилли был дед. Первое, обосновавшееся в этой стране поколение. Дед был подтянутым бодрым ветераном Второй Мировой. Почти всю войну он прошел, добросовестно исполняя обязанности оператора газовой камеры в Дахау. Не раз был отмечен высокими наградами Рейха. За успехи в труде. Когда для наци запахло жареным, дед своевременно дезертировал. Полтора месяца скрывался в лесах, питаясь подножным кормом. Исхитрился сбросить за это время тридцать четыре килограмма от прежних семидесяти двух. Когда пришли союзники, сдался им под видом беглого узника-социалиста. Зная наверняка, что разоблачать его некому. Не даром дедуля вкладывал душу в любимое дело.

Покинув Фатерлянд, дед окончательно запутал следы. Пустил корни в одном из крупных городов на северо-западе, обзавелся женой, такой же немкой-иммигранткой, как и сам, и наплодил троих детей, в числе которых был отец Вилли. Идеалам национал-социализма дед оставался верен до конца. Будучи при этом набожен. Под старость он потихоньку стал выживать из ума. Выражалась его болезнь в том, что он совершенно искренне стал считать Гитлера вторым воплощением Спасителя. Которого вновь распяли. Однако его очевидное помешательство так и не было никем замечено, поскольку дед ни с кем не делился своим вероубеждением. Ни с кем, кроме Вилли.

– Помни, Вилли, если ты хочешь попасть на небеса, ты должен жить, как сказано в Библии. Изучай заповеди и блюди их. Делай мир чище. Много развелось подонков, Вилли. Неполноценных ублюдков, оскверняющих землю одним лишь фактом своего существования. Воздух, которым мы когда-то дышали – уже не тот. От их смрадного дыхания он сделался несъедобен. Они спят и видят, как бы нагадить побольше. Как сделать тебя таким же, как они. Теперь вопрос стоит так – либо мы их, либо они нас. И ты, ТЫ, Вилли – ты воин последнего Крестового Похода. Это твой шанс. Не упусти его, мальчик мой!

– Я постараюсь, – обещал Вилли – Но как мне узнавать ублюдков? Как понять, какую заповедь они нарушили?

– Предоставь это мне, солдат, – отвечал дед – Я тебе подскажу!

И дед, падла старая, не соврал.

Впервые это случилось через два года после его смерти. Вилли исполнилось шестнадцать. Он здорово вымахал к этому возрасту. Бычья шея, широченные плечи, громадные ручищи. В ту осень Вилли с двумя приятелями гостил у родственников матери в маленьком городишке. Почти деревне. В краю фермеров, упитанных коров и сговорчивых сельских девчонок. Однажды в городке была организована увеселительная ярмарка. С заезжими клоунами, акробатами и огнедышащими факирами. Вилли с друзьями с самого утра бродили по торжищу, дурацким улюлюканьем подбадривали акробатов, потешались над ужимками шутов, короче, развлекались, как могли. Где-то на задворках ярмарки они наткнулись на столик предсказательницы судеб, толстой женщины лет пятидесяти, ряженной под цыганку. При ней состояла в услужении ручная мартышка. За четвертак мартышка доставала из стоящего на столике ящика записку с предсказанием и вручала ее клиенту.

Вилли решил заглянуть в будущее. Заплатил. Мартышка достала записку. Вилли развернул ее. «Готовься к испытаниям!» – прочел он. Вилли усмехнулся, скатал из записки плотный шарик, щелчком запустил его в мартышку (кстати, промазал) и пошел было прочь.

«Ворожеи не оставляй в живых!» – вдруг услышал Вилли заповедь из Второзакония, произнесенную голосом деда у себя в голове. Вилли остановился. «Не оставляй!» – требовательно повторил дед. Вилли все понял. Вот оно, – испытание. Достоин ли он билета на небеса? «Еще бы!» – ответил Вилли то ли деду, то ли самому себе.

Вилли вернулся к столику гадалки.

– Хочешь попробовать еще раз? – улыбаясь, спросила толстуха – Не советую. Судьбу нельзя искушать!

Вилли не отвечал. Просто стоял перед ней огромным нелепым истуканом, глядя на нее сверху вниз. В уголках его губ пряталась легкая ухмылка.

– Ты чего это, сынок? – забеспокоилась гадалка.

– Ворожеи не оставляй в живых!!! – проревел Вилли, вырывая из рук женщины обезьяний поводок. Мартышка заверещала. Вилли обмотал поводок в два оборота вокруг запястья и принялся раскручивать мартышку над головой, как в вестернах ковбои раскручивают лассо. Затем Вилли со всего маху шмякнул ее об стол. Зверек испустил дух мгновенно. Вилли отбросил дохлую обезьяну прочь, нагнулся, ухватил столик за ножку, и, не спеша выпрямившись и основательно прицелившись, краешком столешницы проломил гадалке висок.

– Не оставляй!!! – повторил он и нанес еще один удар. В другой висок. Чтобы наверняка.

«Молодец, Вилли! – похвалил его голос деда – Ты заработал свои первые пятнадцать очков!»

Суд признал Вилли невменяемым. Следующие восемь лет он провел в психиатрической лечебнице. Восемь лет дед молчал. Через восемь лет Вилли был признан излечившимся и выпущен на свободу. На воле Вилли прибился к банде бритоголовых, ходившей под крышей серьезных людей. Дед вновь заговорил. Что помогло Вилли быстро заработать авторитет среди своих товарищей. Баллы накапливались. Мир становился чище. Ссылки на Писание перестали быть необходимыми. В какой-то момент Вилли осознал, что подонков, от которых нужно очищать мир, распознавать очень легко. Если кто-то по какой-то причине ему не нравился – в нем наверняка сидел подонок. Если кто-то переходил ему дорогу – сомневаться не приходилось – подонок. Если кому-то случилось просто попасть ему под горячую руку – то не бывает наказания без преступления. Дед вел счет, суммируя очки.

Сейчас Вилли стоял посреди танцпола ночного заведения «Одноглазая луна». Ему было тридцать пять лет. Текущий результат теста составлял семьсот пятьдесят очков. Вилли тупо рассматривал зажатое в ладони сколотое бутылочное горлышко, с помощью которого он только что разобрался с очередным подонком. Вилли помнил это совершенно отчетливо. Но на «розочке» не было никаких следов крови. Труп куда-то исчез. Дед молчал.

«Что за лажа? – думал Вилли – Где мои пятнадцать баллов?!»

Рабочий дневник

Между полотнами, выставленными в музеях современного искусства и первыми наскальными рисунками простирается временная пропасть в несколько десятков тысячелетий. Давно появились художники… Но первый менеджер, несомненно, появился еще раньше. С тех пор искусство совершенно оторвалось от реальности, отображать которую было его первоначальной задачей. В то же время управленческое ремесло обзавелось многими атрибутами, свойственными искусству.

Побудительные мотивы, заставившие первого художника взять в руки уголь или охру, с позиций рациональных необъяснимы. Творческий импульс сам по себе трансцендентен. Очевидна его тесная связь с эмоционально-чувственной областью человеческой натуры. В которой сам черт ногу сломит. Любое сильное переживание потенциально способно спровоцировать всплеск вдохновения. Что из этого выходит – не столь уж и важно. О пирамидах и отхожих местах мы уже говорили. Одного порядка явления…

Сильные переживания, напротив, отдельного разговора заслуживают. Сильным переживанием может быть что угодно. Гнев, восторг, боль утраты, горечь поражения или, наоборот – триумф. Любая современная галерея предоставит исчерпывающие тому доказательства. На дворе – эра разнузданного разгула чувств. Естественных. Противоестественных, но все же хоть как-то связанных с природой, пусть и в качестве ее ошибок. И вовсе – синтетических. Сфабрикованных в таинственных недрах сверхмощных компьютеров и выведенных на свет Божий с помощью текстовых и графических редакторов. Аудио и видео карт. Устройств для дистанционных совокуплений. Тьфу-й.

Образцов наскальной живописи сохранилось относительно немного. Но на каких бы континентах они не обнаруживались, их сюжеты идентичны. Анимализм. Сцены охоты. Причем человек всегда предстает в них победителем. Забитый камнями мамонт. Пещерный медведь, пронзенный дюжиной копий. Семейство бородавочников в ловчей яме. И ни одного затоптанного мамонтом, разорванного медведем или воздетого на кабаний клык охотника. Как будто бы и не случалось в те времена производственных травм. Как будто никто не оплакивал безвременно погибших соплеменников. Все было. И вряд ли подобные события переживались менее интенсивно, нежели удачное сафари. Отчего же тогда они не нашли своего художественного воплощения? – Грамотно сработал менеджер.

Хорошую пещеру обнаружили разведчики. Очень выгодное расположение. Ее трудно разглядеть из долины. Причудливые скальные выступы создают идеальную маскировку. А так же видимость неприступности. На самом деле к пещере ведет удобная и безопасная тропа. Никто ее специально не протаптывал. Образовалась сама собой. Подарок судьбы. Зато долина видна, как на ладони. Беспокоиться за тылы не приходится. Там, за спиною, вздымаются горы, достающие почти до небес. Кряж за кряжем. Гряда за грядой. Пещера обитаема. Тигрица с выводком обосновалась в ней. Но племени нужна эта пещера. И оно ее получает. Ценой жизни шести своих членов. Могло бы быть и больше. Но для племени из сорока человек даже эта потеря существенна. Племя скорбит. Один из подростков, еще не ставший полноправным воином, удручен больше остальных. Он вообще чудаковат. Все его эмоции чрезмерны. И не только горе. Он любит уединение. В уединении он занимается разными вещами, смысл которых понятен лишь ему одному.

Недавно подросток нашел удивительную глину. Если провести ей по камню, она оставляет четкий след. Подростка увлекло это занятие. Одна линия, другая. Прямая, ломаная, округлая. Внезапно среди беспорядочных пересечений подростку чудится что-то знакомое. Он, прищурившись, вглядывается в паутину штрихов. Надо же! Черепаха. Почти как живая. Это открытие наполняет его восхищением, какого он не испытывал никогда прежде. Оно лишает его дара речи. На время. Но руке его отныне дарована новая способность, которая останется с ним навсегда. Любую свободную минуту он теперь тратит на рисование. Все так же уединившись ото всех. Еще никто не видал его работ. Но сейчас, после гибели этих шестерых, неутоленное горе рвется наружу, стремясь вылиться в образы. Он берет свою чудесную глину и принимается изрисовывать ею стены пещеры. Постепенно на них возникает трагическая сага о завоевании жизненного пространства. Получается реалистично. Особенно впечатляют до тошноты верно переданная ярость хищника и растерзанные человеческие тела. Впредь никто из племени не забудет этого дня.