Текст книги "МОИ ДРУЗЬЯ"

Автор книги: Эмманюэль Бов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

II

Я живу в Монруже.

Новые дома моей улицы еще издают запах пиленого камня.

Мой дом не новый. Известка осыпается с фасада кусками. Опорные перекладины пересекают окна. Крыша служит потолком для последнего этажа. Крючок пристегивает к стене каждую створку ставни, когда не дует. Архитектор не выгравировал своего имени над номером.

Утром улица спокойна. Консьержка подметает, перед своей дверью только.

Проходя мимо, дышу носом, из-за пыли.

Я заглядываю в приоткрытые окна первого этажа. Вижу домашние растения, которые только что полили, сияющие снарядные гильзы и квадратики паркетин, узких, навощенных, делающих зигзаги.

Когда я встречаюсь взглядом с жильцом, меня охватывает смущение.

Иногда светлое белье движется за занавеской на высоте человеческого роста: кто-то моется.

Я пью кофе, рядом с моим домом, в маленьком заведении. Цинк стойки волнист, по краям. Ощущается старость дощатого пола, вымытого чистой водой. Граммофон, который работал перед войной, повернут к стене. Спрашиваешь себя, чего он здесь делает, не работая.

Хозяин обходителен. Он маленький, как солдат, замыкающий строй. У него стеклянный глаз, который так хорошо имитирует настоящий, что я никогда не знаю, какой из них видит – это действует на нервы. Мне кажется, что он сердится, когда я смотрю в его фальшивый глаз.

Он уверяет меня, что был ранен на войне: говорят, однако, что уже в 1914-м он был одноглазым.

Этот добрый малый постоянно жалуется. Дела не идут. Как бы он ни оттирал бокалы перед клиентами; как бы ни говорил: "Спасибо, господин; до свиданья, господин; дверь можете не закрывать" – все его обходят стороной.

Он бы хотел, чтобы война была забыта. Он вздыхает по 1910 году.

В ту эпоху якобы люди были честными, общительными. Армия была бравой. Можно было отпускать в кредит. Был интерес к социальным проблемам.

Когда он говорит про все про это, оба глаза – настоящий и фальшивый – увлажняются, и ресницы склеиваются маленькими клинышками.

Все, что было перед войной, рухнуло так быстро, что он никак не может поверить, что осталось только лишь воспоминание.

Мы тоже затрагиваем социальные проблемы. На этом он настаивает. Для него это служит доказательством, что война его не изменила.

Каждый день он уверяет меня, что в Германии, стране лучше организованной, чем наша, нищих нет. Французские министры должны запретить нищенство.

– Но оно запрещено!

– Да уж! А все эти попрошайки, продающие шнурки! Они богаче, чем вы и я.

Поскольку я не люблю споров, я уклоняюсь от ответа. Я проглатываю кофе, который от капли молока стал каштановым, расплачиваюсь и выхожу.

– До завтра! – кричит он, подставляя мою чашку, еще горячую, под струю воду, перекрыть которую можно только в подвале.

Дальше бакалея.

Хозяин меня знает. Он такой толстый, что фартук спереди намного короче, чем сзади. Видно кожу головы под щеткой волос. Усы "по-американски" затыкают ему ноздри и, должно быть, мешают дышать.

Перед его магазином выставка товаров – предусмотрительно узкая. Мешки с чечевицей, сливы и стеклянные банки с конфетами. Обслуживая, он выходит, но взвешивает внутри.

Были времена, когда он задерживался на пороге, мы болтали. Он спрашивал, нашел ли я что-нибудь, или же уверял, что я прекрасно выгляжу. Потом возвращался, делая рукой мне знак, который означает "До встречи".

Однажды он попросил помочь поднести ящик. Я бы охотно оказал услугу, но я боюсь заработать грыжу.

Я отказался, пролепетав:

– Я слаб, был сильно ранен.

После этого случая больше он со мной не заговаривает.

На моей улице есть и мясной магазин.

Части туш подвешены за сухожилия к посеребренным крюкам. Плаха вогнута посреди, как ступенька. Говяжье филе лежит, кровоточа, на желтой бумаге. Опилки прилипают к ногам клиентов. Гири расставлены по величине. Решетка такая, будто здесь боятся, что мясо убежит.

Вечером, через эту решетку, покрашенную в красный цвет, я вижу домашние растения на голом мраморе выступа витрины.

Хозяин мясного магазина меня не помнит: я покупал здесь только отходы за четыре су для чесоточной кошки, да и то в прошлом году.

Булочная содержится в порядке. Каждое утро девушка моет выступ витрины. Вода стекает по склону тротуара.

Через витрину видно всю лавку с ее мороженым, панелями в стиле Людовик XV и пирожными на тарелках из железной проволоки.

Несмотря на то, что эта булочная посещается только благополучными людьми, я часть ее клиентуры – хлеб повсюду стоит одинаково.

Часто я останавливаюсь перед галантерейной лавкой, где мальчишки квартала покупают пистоны.

Снаружи на столе разложены газеты, заголовки которых можно прочесть только до половины.

Только "Эксельсиор" свисает, как скатерть.

Я разглядываю картинки. Слишком большие клише представляют всегда одно и то же: ринг, револьвер с его патронами.

Как только галантерейщица видит, что я приближаюсь, она выходит из лавки. Ее сопровождает запах крашеных игрушек и новой хлопчатобумажных ткани.

Она худая и старая. Стекла очков похожи на лупы. Сеточка, как у служанок, сжимает сухой шиньон. Губы втянуты в рот и наружу более не выступают. Черный передник обтягивает живот, который не на том месте, как у всех. Чтобы разменять пять франков, она исчезает в глубине лавки.

Я спрашиваю, как она себя чувствует.

Это было бы слишком невежливо мне не ответить; поэтому она трясет головой. Дверь, которая оставлена открытой, дает понять, что она ждет моего ухода.

Однажды я вынул газету, чтобы прочитать шрифт поменьше.

Она мне сказала злобным голосом:

– Стоит три су.

Мне хотелось рассказать ей, что я был на войне, что был тяжело ранен, что награжден медалью, что получаю пенсию, но я сразу понял, чьл это бесполезно.

Уходя, я слышу дверь, которая закрывается со скрежетом щитка от грязи.

Я должен пройти перед молочной лавкой, где работает моя соседка. Это меня удручает, потому что она, несомненно, разнесла про мои объяснения в любви. Надо мной наверняка смеются.

Поэтому я иду быстро, различая с одного взгляда большие куски масла, изборожденные нитками, пейзажи на крышечках камамбера и сетку на яйцах, от воров.

III

Когда меня охватывает жажда роскоши, я иду прогуляться вокруг площади Мадлен. Это богатый район. На улицах запах деревянных торцов и выхлопных труб. Вихрь, который следует за автобусами и таксомоторами, бьет по лицу и рукам. Крики из кафе доносятся как из вращающегося громкоговорителя. Я рассматриваю запаркованные машины, женщины оставляют за собой ароматы духов, бульвары я перехожу только когда регулировщик останавливает движение.

Мне нравится думать, что, несмотря на мою заношенную одежду, люди, сидящие за столиками на террасах кафе, обращают на меня внимание.

Однажды дама, сидящая перед крохотным чайником, окинула меня взглядом с ног до головы.

Счастливый, полный надежд, я вернулся. Но посетители улыбались, а официант искал меня глазами.

Еще долго я вспоминал эту незнакомку, ее горло, ее груди. Вне всякого сомнения, я ей понравился.

В постели, услышав, как бьет полночь, я был уверен, что она думала обо мне.

*

Ах! Как хотел бы я быть богатым! Меховой воротник моего пальто вызывал бы восхищение, особенно в предместье. Мой пиджак был бы расстегнут. Золотая цепочка пересекала бы жилет. Серебряная привязывала бы мой кошелек к подтяжке. Мой портмоне находился бы в нагрудном кармане, как у американцев. Наручные часы побуждали бы меня совершать элегантные жесты, чтобы проверить время. Я бы засовывал руки в карманы пиджака, большие пальцы наружу. И никогда бы не цеплялся ими за края жилета, как это делают нувориши.

У меня была бы любовница, актриса.

Мы бы с ней ходили пить аперитив на террасе самого большого кафе Парижа. Официант прокладывал бы нам путь, откатывая столики, как бочки. Кусочек льда всплывал бы в наших стаканах. На плетеных стульях прутья бы не раскручивались.

Мы бы ужинали в ресторане, где на столах скатерти и цветы со стеблями разной длины.

Она бы входила первой. Чисто вымытые зеркала отражали бы мой силуэт сто раз, как ряд газовых фонарей. Когда метрдотель склонялся бы, приветствуя нас, его манишка выгибалась бы от живота к воротнику. Скрипач-солист отступал бы на несколько шагов, чтобы упруго вспрыгнуть на подиум. Прядь волос упадала бы ему на глаза, как сразу после ванны.

*

В театре мы бы занимали ложу. Наклоняясь, я бы мог коснуться занавеси. Весь зал бы нас лорнировал.

Лампочки рампы позади их цинкового абажура освещали бы внезапно сцену.

Мы видели бы в профиль декорации, а за кулисами актеров, которые бы не размахивали руками.

Модный певец с пуговицами из стекляруса бросал бы на нас взгляд после каждого куплета.

Потом танцовщица вращалась бы на пуанте. Желтые, красные, зеленые огни прожектора, который бы ее преследовал, накладывались бы неточно, как цвета на лубочных картинках.

Утром мы бы ехали в Булонский лес, на такси.

Двигались бы локти шофера. Через дрожащие стекла дверей мы бы различали остановившихся людей, другие казались бы нам идущими медленно.

Когда на повороте такси нас смещало бы на сиденье, мы бы целовались.

Прибыв, я выходил бы первым, наклоняя голову, потом протягивал бы руку своей спутнице.

Не взглянув на счетчик, я бы расплачивался. Дверцу я бы оставлял открытой.

Прохожие смотрели бы на нас во все глаза. Я бы делал вид, что их не замечаю.

Я принимал бы любовницу в моей холостяцкой квартире на первом этаже нового дома. Кованые листья пальм защищали бы стекло входной двери. Звонок блестел бы в своем бронзовом блюдечке. С порога в конце коридора различалось бы красное дерево лифта.

Утром я принимал бы душ. Мое белье издавало бы запах утюга. Две расстегнутые пуговицы жилета придавали бы мне раскованный вид.

Моя любовница приходила бы в три часа пополудни.

Я бы снимал ее шляпу. Мы бы садились на диван. Я бы целовал ее руки, ее локоть, ее плечи.

Потом была бы любовь.

Опьяненная, моя любовница опрокидывалась бы назад. Она закатывала бы глаза. Я бы расстегивал корсаж. Для меня она надела бы сорочку с кружевами.

Потом она бы отдавалась, бормоча слова любви и увлажняя мне подбородок поцелуями.

ЛЮСИ ДЮНУА

Иногда я питаюсь общественным супом V-го округа. К сожалению, это мне не очень по душе, потому что нас слишком много. Являться надо вовремя. Потом мы стоим в очереди на тротуаре вдоль стен. Прохожие глазеют. Приятного мало.

Я предпочитаю кабачок на улицы Сены, где меня знают. Хозяйку зовут Люси Дюнуа. Заглавными буквами из эмали ее имя вмазано в витраж над входом. Трех букв не хватает.

У Люси пивная полнота. Кольцо из алюминия – память о погибшем на фронте муже – украшает указательный палец левой руки. Уши у нее вялые. Туфли без каблуков. Она все время сдувает волосы, выбивающиеся из-под косынки. Когда наклоняется, юбка сзади производит складку, напоминая каштан. Зрачки не по центру, а смещены кверху, как у алкоголиков.

В зале пахнет пустой бочкой, крысами, помоями. Над колпачком газовой горелки заело винт. По ночам язычок пламени освещает только столы. Афиша – "Закон против пьянства" – прибита к стене, на виду у всех. Несколько страниц торчат из помятого обреза телефонного справочника. Стену украшает зеркало – в пятнах и ободранное с изнанки.

Я обедаю в час: послеобеденное время, таким образом, не кажется слишком долгим.

Два каменщика в белых блузах, щеки запятнаны известкой, пьют кофе, по контрасту очень черный.

Я устраиваюсь в углу, как можно дальше от входа: ненавижу сидеть рядом с дверью. На моем месте отобедали рабочие. На столе обертка от сыра "Маленький швейцарец", яичная скорлупа.

Люси со мной обходительна. Она подает мне исходящий паром суп, свежий хлеб, который крошится, тарелку овощей, иногда кусок мяса.

После еды жир застывает на губах.

Каждые три месяца, как только получаю пенсию, я даю Люси сто франков. Много она на мне не зарабатывает.

Вечерами я дожидаюсь, когда разойдутся посетители, потому что я обычно закрываю заведение. Все время я надеюсь, что Люси меня задержит.

И однажды она просит меня остаться.

Опустив гарпуном железную штору, я на четвереньках вернулся в кабачок. Тот факт, что я оказался в заведении, закрытом для публики, произвел на меня впечатление странности. Я себя не чувствовал дома.

Радость развеяла эти наблюдения.

Теперь я созерцал более снисходительным взглядом ту, которая, несомненно, станет моей любовницей. Она наверняка не нравилась мужчинам, но как-никак это была женщина, с большими грудями и бедрами, которые шире, чем мои. И я ей нравлюсь, потому что она попросила меня задержаться.

Люси откупорила пыльную бутылку, вымыла руки минеральным мылом и уселась напротив.

Жир еще блестел на ее кольце и вкруг ногтей.

Невольно я прислушиваться к звукам с улицы.

Мы были смущены. Слишком очевидная цель моего присутствия мешала нашему интиму.

– Выпьем, – сказала она, вытирая горлышко бутылки фартуком.

С час мы провели в беседе.

Я бы охотно ее поцеловал, если бы для этого не нужно было обходить стол. Стоило дождаться более удобной оказии, ведь речь о первом поцелуе.

Внезапно она спросила, видел ли я ее комнату.

Естественно, я ответил:

– Нет.

Мы поднялись. Озноб сводил мне локти. Перед тем как потянуть цепочку газовой горелки, она зажгла свечу. Капли воска, которые падали ей на пальцы, тут же твердели. Она их снимала ногтем, не ломая.

Пламя свечи замигало на кухне, потом расплющилось, когда мы двинулись по лестнице, узкой, как приставная, которая вела в ее комнату.

Ни о чем не думая, я следовал за ней, инстинктивно шагая на цыпочках.

Перед тем как открыть дверь, она опустила подсвечник, чтобы осветить замочную скважину.

Ставни у нее в комнате были закрыты и, конечно, так и оставались целый день. Одеяло и простыни перекинуты через спинку стула. Матрас был в красных полосах. Шкаф приотворен. Я подумал, что Люси там прячет сбережения, под стопкой белья. Из деликатности я смотрел в другую сторону.

Она показала мне фотографические портреты, украшавшие стены, потом села на кровать. Я опустился рядом.

– Как вы находите мою комнату?

– Очень уютно.

Внезапно, как бы для того, чтобы упредить ее падение, я ее обхватил. Люси не сопротивлялась. Окрыленный таким поведением, я покрыл ее поцелуями, в то же время раздевая ее одной рукой. Мне хотелось, на манер настоящих любовников, рвануть пуговицы, разорвать белье, но страх, что она сделает мне выговор, меня сдержал.

Вскоре она осталась в одном корсете. Пластины его были кривые. Шнуровка связывала спину. Груди соприкасались.

Я расстегнул этот корсет, дрожа. Сорочка на мгновение пристала к талии, затем упала.

Я снял ее с трудом, потому что узкий воротник не проходил через плечи. Оставил я на ней только чулки, потому что, как я считаю, так красивей. И в журналах раздетые женщины всегда в чулках.

Наконец она вся предстала голой. Бедра выступали над подвязками. Позвоночник натягивал кожу на пояснице. На руке был след прививки.

Я потерял голову. Судороги, похожие на те, что сотрясают ноги лошадей, пробегали вдоль моего тела.

На следующее утро, около пяти, Люси меня разбудила. Она была уже одетой. Я не решился на нее взглянуть, потому что на рассвете я не красив.

– Виктор, поторопись, мне нужно вниз.

Пусть и в полусне, но я сразу же понял, что она не хочет оставлять меня в комнате одного: доверия у нее ко мне не было.

Я поспешно оделся и, не моясь, последовал за ней.

Дверь она заперла на ключ.

– Подними штору.

Исполнив это, я сел, надеясь, что она предложит мне чашку кофе.

– Можешь идти, а то сейчас придут клиенты.

Несмотря на то, что теперь она была моей любовницей, я удалился, ни о чем не спрашивая.

С тех пор, когда я прихожу обедать, Люси меня обслуживает, как обычно: не более и не менее.

АНРИ БИЙАР
I

Одиночество меня угнетает. Мне бы хотелось иметь друга или даже любовницу, которой я бы поверял свои горести.

Когда шатаешься целыми днями ни с кем не говоря, вечером в комнате чувствуешь себя усталым.

За самую малость чувства я бы разделил все, чем обладаю: деньги моей пенсии, мою кровать. Я был бы таким деликатным с особой, которая доверила бы мне свою дружбу. Никогда бы ей я не перечил. Все ее желания были бы моими. Как собака, я бы следовал за ней повсюду. Она бы шутила, я бы хохотал; она бы впадала в грусть, я бы рыдал.

Доброта моя бесконечна. Тем не менее, люди, которых я знаю, этого не ценят.

Бийар не больше, чем другие.

Я познакомился с Анри Бийаром в толпе перед аптекой.

Толпы на улицах всегда вызывают у меня антипатию. Тому причиной страх оказаться перед трупом. Однако одна потребность, которая любопытством не являлась, отдает приказ моим ногам. Готовый закрыть глаза, я проталкиваюсь вперед вопреки себе. Ни одного из восклицаний зевак не пропускаю: пытаюсь понять прежде, чем увидеть.

Однажды вечером, часов в шесть, я оказался в толпе настолько близко к полицейскому, который ее сдерживал, что я мог различить кораблик города Парижа на его посеребренных пуговицах. Как во всех местах скопления народа, люди толкались задами.

В аптеке, в стороне от толчеи, сидел человек без сознания, но с открытыми глазами. Он был такой маленький, что его затылок лежал на спинке стула, а его ноги свисали, как пара чулок на просушке, носками к полу. Время от времени его зрачки совершали полный оборот. Многочисленные пятна покрывали перед его штанов. Булавка застегивала пиджак.

Суета аптекаря, почти полное безразличие, которое люди проявляли к одежде несчастного, интерес, который вызывал у них он сам, – все это показалось мне ненормальным.

Женщина, завернутая в толстую шаль, пробормотала, озираясь:

– Это от слабости.

– Не толкайтесь… не толкайтесь, – советовал пожилой человек.

Коммерсантка, которая то и дело бросала взгляд на открытую дверь своей лавки, осведомляла публику:

– В квартале все его знают. Это карлик. Настоящие несчастные гордые, они напоказ не выставляются. Этот не интересный: он пьет.

И вот тогда мой сосед, на которого я еще не обратил внимания, заметил:

– И правильно делает.

Это мнение мне понравилось, я его одобрил, но так, чтобы только этот незнакомец заметил.

– Вот до чего доводят излишества, – сказал господин, который держал в руке пару перчаток с плоскими пальцами.

– Несчастные будут до тех пор, пока революция не сметет современное общество, – низким голосом произнес старик, который только что советовал не толкаться.

Полицейский, которому пелерина придавала загадочный вид, потому что скрывала руки, повернулся, и прохожие стали обмениваться взглядами в том смысле, что не разделяют мнение этого утописта.

– Все они этим кончают, – пробормотала домохозяйка, протез которой на секунду отделился от десен.

Другой господин, который непроизвольно имитировал гримасы лилипута, качнув головой, поддержал.

– Почему его не отправят в больницу? – спросил я у полицейского.

Я бы мог осведомиться у моих соседей. Нет, я предпочел спросить у полицейского. Мне показалось, что таким образом строгость закона заострится на мне одном.

Карлик закрыл глаза. Он дышал животом. Его дрожь сотрясала рукава и шнурки туфель. Нитка слюны свисала с подбородка. Под полурасстегнутой рубашкой различался, будто он был мокрым, сосок, маленький и острый.

Бедняга, несомненно, умирал.

Я взглянул на соседа. Он шерстил себе усы. Позолоченная пуговица застегивала воротник его рубашки. Худой, нервный, маленький, он был симпатичен мне, большому, сентиментальному увальню.

Наступала ночь. Газовые рожки, уже зажженные, еще не освещали улицы. Небо было холодной синевы. На луне были географические рисунки.

Мой сосед стал отходить, не простившись со мной. Мне показалось, что в его нерешительности была надежда, что я пойду вместе с ним.

Я поколебался секунду, как сделал бы любой другой на моем месте, потому что, в общем-то, я его не знал; вполне могло оказаться, что его разыскивает полиция.

Потом, не раздумывая, я его догнал.

*

Расстояние было таким, что у меня не хватило времени подготовить фразу. Ни слова не вырывалось у меня из моего рта. Незнакомец же не обращал на меня внимания.

Он шагал странно, наступая, как негр, сначала на каблук, а затем на всю подошву. За ухом у него была сигарета.

Я разозлился на себя за то, что пошел за ним; но я живу один, я не знаком ни с кем. Дружба была бы для меня таким огромным утешением.

Теперь мне уже было невозможно его отпустить, потому что мы шагали рядом в одном направлении.

Все же на углу улицы я испытал желание сбежать. Оставшись вдалеке, он мог бы думать обо мне все, что ему захочется. Но я ничего не сделал.

– Сигареты не найдется? – вдруг спросил он.

Инстинктивно я бросил взгляд на его ухо, но, чтобы не раздражать его, тут же опустил глаза.

По моему мнению, он должен был бы сначала выкурить свою собственную сигарету. Но он мог о ней и забыть.

Я дал ему сигарету.

Он закурил, не спрашивая, не последняя ли она у меня, и снова зашагал. Я продолжал идти рядом, чувствуя себя неловко перед встречными за его безразличие. Я бы хотел, чтобы он повернулся ко мне, спросил бы меня о чем-нибудь, что позволило бы мне как-то определиться.

Сигарета, подаренная мной, укрепила наши отношения. Я больше не мог взять и отойти: к тому же, я, скорей, предпочитаю терпеть неловкость, чем показаться невежливым.

– Давай выпьем по стаканчику, – сказал он, останавливаясь перед винной лавкой.

Я отказался, не из вежливости, но из страха, что он не заплатит. Со мной уже проделывали этот трюк. Нужно быть настороже, особенно с незнакомцами.

Он настаивал.

У меня было немного денег на случай, если карман у него окажется пустым; я вошел.

Хозяин, сидя, как клиент, быстро вернулся за стойку.

– Господа, добрый вечер.

– Добрый вечер, Жакоб.

Потолок в зале был низкий, как в вагоне. На кассе лежали билеты в синематограф, со скидкой.

Мой спутник заказал кружку пива.

– А ты – ты что будешь?

– Как вы.

Я предпочел бы заказать ликер, но сделать мне это помешала моя дурацкая застенчивость.

Мой спутник глотнул пива, потом, утирая усы, полные пены, спросил:

– Тебя как зовут?

– Батон Виктор, – ответил я, как в армии.

– Батон?

– Да.

– Ничего себе имя! *

[Закрыть] – сказал он, делая жест, как бы настегивая коня.

Шутка мне не незнакома. Она меня удивила со стороны человека, который казался таким сдержанным.

– А как зовут вас?

– Анри Бийар.

Страх его рассердить удержал меня, я тоже мог бы высмеять его имя, сделав вид, что играю на бильярде *

[Закрыть].

Мой спутник открыл бумажник и заплатил.

Поскольку пить мне не хотелось, я насилу закончил свое пиво.

Вдруг желание предложить ему что-то вступило мне в голову. Я попытался воспротивился. В конце концов, не знал я этого Бийара. Но в перспективе оказаться на улицах в одиночестве я сдался.

Я опустошил свой мозг, чтобы никакое из соображений меня не остановило и, голосом, который я слышу, когда разговариваю сам с собой, произнес:

– Сударь… Выпьем то, чего вы пожелаете.

Наступило молчание. Встревоженный, я ожидал ответа, страшась как согласия, так и отказа.

Наконец он ответил:

– Зачем я буду заставлять тебя тратить деньги? Ты же бедный.

Я забормотал, настаивая; было бесполезно.

Бийар вышел медленно, размахивая руками, немного прихрамывая, оттого, без сомнения, что какое-то время оставался недвижим. Я подражал ему, хромая без причины.

– До свиданья, Батон.

Я не люблю расставаться с человеком, с которым познакомился, не узнав у него ни адреса, ни где его можно увидеть снова. Когда, вопреки моему желанию, это происходит, я живу в течение многих часов в подавленном состоянии. Мысль о смерти, которую обычно я прогоняю быстро, преследует меня. Человек, уходящий навсегда, напоминает мне, уж почему, не знаю, что умру я в одиночестве.

Я грустно смотрел на Бийара.

– Давай, Батон. До свиданья.

– Вы уходите?

– Да.

– Может быть, мы еще встретимся, где-нибудь здесь?

– Ну конечно.

Я вернулся в задумчивости. Чтобы отказаться от того, что я предложил, Бийр должен иметь по-настоящему доброе сердце. Несомненно, он меня полюбил и понял.

Они так редки, те, кто хоть немного меня любят и понимают!