Текст книги "Ведьмина звезда. Книга 2: Дракон Памяти"

Автор книги: Елизавета Дворецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

В искусстве рассказывать Хагир сильно уступал и Гельду, и даже самому Фримоду ярлу, поэтому в его изложении сага о гибели Березняка продолжалась не слишком долго. Но потом посыпалось множество вопросов. Жителям Рощи Бальдра казалось невероятным, что хотя бы перед лицом смертельной опасности примирение между Вебрандом Серым Зубом и Хагиром оказалось возможно. Мало кто толком знал, чем Вебранд Серый Зуб так ужасен, но в представлении кваргов он состоял в близком родстве с самой Мировой Змеей.

– Наши самые злые враги – фьялли! – отвечал Хагир. – Они уже много лет разоряют нашу землю, они сделали нас бессильными и униженными. Ради победы над ними я готов примириться даже с Мировой Змеей. Но мириться с фьяллями я больше не буду. Отныне вся моя жизнь будет борьбой с ними. И прежде чем собирать людей на Квиттинге, я хотел бы узнать, на какую помощь мы сможем рассчитывать. Мой родич Бергвид сын Стюрмира, должно быть, уже беседовал с Рамвальдом конунгом?

Фримод ярл ответил не сразу, а сначала бросил растерянный взгляд на мать. Отказываться от прежних обещаний ему приходилось нечасто, и здесь ему не помешала бы поддержка. Фру Гейрхильда сделала ему знак глазами: будь тверд, помни о клятве.

– Я… ради нашей дружбы, Хагир, я готов на многое… – начал Фримод ярл. На лицах слушателей отразилось недоумение: это было уж слишком непохоже на его обычную пылкую решимость. – И никто не обвинит меня в нехватке смелости! – горячо воскликнул он, понимая смысл этих взглядов. – Я доказал ее не раз и докажу снова! Но участвовать в твоей войне с фьяллями я не могу. Я дал клятву! – решительно закончил он.

– Кому?!

– Рамвальду конунгу. Он не хочет, чтобы кварги оказались замешаны в войне фьяллей и квиттов. Нам хватает неприятностей с раудами.

– Но ведь рауды – союзники фьяллей! Их конунги в родстве.

– Да. И поэтому нам было бы неумно натравливать на себя обоих.

– Умнее было бы объединить силу квиттов и кваргов, чтобы разбить всех наших врагов разом!

– Для этого надо еще найти эту самую силу! – вставила фру Гейрхильда. – Прости меня, Хагир сын Халькеля, никто не сомневается в тебе, и все мы очень уважаем тебя и твой род. Но племени квиттов теперь придется заново доказывать, что оно чего-то стоит. И до тех пор никто не захочет ввязываться в вашу войну. Вот когда квитты сами одержат хотя бы несколько заметных побед, тогда найдутся охотники их поддержать. А если сами они ни на что не способны, сам Тор с молотом им немного поможет.

Хагир молчал. Рассуждение было справедливо, но он не ждал услышать его здесь, где ему уже обещали помощь.

– Что же, ты права, мудрая женщина! – ответил он, стараясь одолеть горечь неожиданного разочарования. – Каждый сам себе товарищ, как говорится. Война с фьяллями – кровное дело моего племени, а значит, мое. Твое племя и твой сын тут ни при чем. Он может проявить свою доблесть любым другим способом. Поэтому я не держу на него обиды и надеюсь, что мы останемся друзьями.

– Да… Я, понимаешь, был бы очень рад пойти с тобой… – Фримод ярл все же смутился, чувствуя себя немного предателем, и в каждом слове Хагира слышал жестокий упрек. – Но я никак не мог отказать конунгу в клятве. Зато теперь, ты знаешь, я скоро женюсь, и тогда мне будет не слишком весело оставить свой дом и молодую жену, ты понимаешь…

– На ком ты женишься? – крикнула из-за женского стола Бьярта. – Вот так новость!

– На воспитаннице моей матери, Хлейне! – Эта приятная мысль прогнала смущение, и Фримод ярл широко улыбнулся. – Она сейчас гостит у конунга, но к Празднику Дис она вернется сюда, и тогда мы справим свадьбу. Я буду рад, если вы все останетесь и будете моими гостями до свадьбы, и после свадьбы тоже, сколько захотите. Не сомневайся в моей дружбе, Хагир, прошу тебя!

Хагир молча кивнул: он и сам плохо понимал, что хотел этим сказать. Лицо его застыло, и внутри как будто все окоченело. Даже первое разочарование побледнело и растаяло, заслоненное этим новым ударом. Произнесенные слова настойчиво звучали в голове, но никак не доходили до сознания. Он, конечно, заметил, что Хлейны нет ни в толпе на берегу, ни здесь, на пиру; он изнывал от беспокойства и самых тягостных предчувствий, но спросить о ней не решался. Вот оно что… Это отсутствие означает, что она навсегда вырвана из его жизни. Она у Рамвальда конунга, в такой дали, а потом станет женой Фримода и окажется еще дальше…

Гости снова принялись поздравлять Фримода ярла, подняли кубки за процветание его рода. Хагир молчал и сидел как оглушенный. Он пил со всеми, но сам не замечал, что делает. Он не подозревал Хлейну в добровольной измене и не обвинял тех, кто разлучает их насильно. Он сразу принял как неизбежное: она выходит замуж за Фримода, а для него, Хагира, потеряна навсегда. Это правильно, достоверно, а то, что он воображал раньше, – один бред. Все те препятствия, от которых он отмахивался в упоении любовных мечтаний, вдруг встали каменными горами, о которые он разбил себе с разбега голову. Хлейна не для него. Если бы он раньше не давал воли мечтам, то сейчас внутри не висело бы чувство острой боли и руки не лежали бы как каменные.

Ничего, что манило его сюда, не сбылось. Он лишился Хлейны, и Фримод ярл отказал ему в поддержке. Сразу весь этот дом, этот фьорд, весь полуостров Квартинг показались постылы, потянуло вон отсюда, и Вебранд в воспоминаниях сделался мил, как родной брат. Уж полуоборотень не предаст, если однажды назвался другом, уж он не откажется сражаться, потому что дал кому-то какую-то клятву… Фримод ярл дал клятву из-за Хлейны… Чтобы получить ее, он пошел против жажды подвигов… Что ж, он вправе выбирать. Ему эта война нужна лишь ради славы, и он легко может променять удовольствие славы на другое удовольствие – женитьбу.

А в памяти теснились встречи с Хлейной, обрывки разговоров, ее глаза близко-близко, и эти воспоминания казались единственной правдой, а пир и торжествующий Фримод – мороком, душным дурным сном… «Я не могу быть счастливой без тебя… Я хочу разделить твою судьбу…» И еще она говорила…

– Но разве ты не знаешь, что Хлейна не может быть выдана замуж, пока ее отец не даст на это согласие? – голосом, который всем его близким показался деревянным, произнес Хагир. Он понимал, что своим видом и голосом выдает себя, но не мог удержаться. – Ведь твоя мать дала ему клятву, что отдаст Хлейну замуж, только если получит от отца застежку ее матери… Или вы ее получили?

– Какую застежку? – Фримод ярл смотрел на него с изумлением, а на лице его все еще висела широкая радостная улыбка. – При чем здесь застежки? Впервые слышу!

– Когда твоя мать брала Хлейну на воспитание, она дала клятву, что вырастит ее, но не выдаст замуж без согласия ее отца, – четко, с удовольствием объяснил Хагир. Впервые в жизни он испытывал нечто вроде злорадства, горького блаженства разрушить чужую радость, и притом у него было чувство, что по справедливости Фримод ярл обязан принять часть его боли, раз уж отнял его счастье. – Твоя мать имеет право послать жениха Хлейны к ее отцу, чтобы он получил его согласие. Тогда жених должен взять застежку, которую Хлейна носит на груди. Видел, такая серебряная змейка? И с этой застежкой в руках испрашивать согласия отца на этот брак, а там уж тот решит. А вторая застежка осталась у отца. И если сюда придет человек с этой застежкой, значит, отец Хлейны назначил его в женихи дочери. Неужели ты всего этого не знал?

Фримод ярл смотрел на него с недоумением, стараясь как-то разместить в голове эти запутанные условия.

– Откуда ты знаешь? – резко крикнула фру Гейрхильда.

Ее бледное лицо вдруг стало каким-то острым и злым, и на Хагира она смотрела с такой ненавистью, какой не вызывал у нее, должно быть, и сам полуоборотень. Зачем он явился, по какому праву рушит ее покой, сначала смущал Хлейну, теперь отравляет душу Фримода и толкает его к поединку с тем зверем? Гейрхильда сама переживала горькое ревнивое чувство и потому легко поняла лицо и голос Хагира: в нем говорила та же отчаянная и бессильная ревность. Но вместо сочувствия он вызвал сейчас в ее душе негодование и злобу. Отчего проклятый Вебранд не сжег весь их Березняк, мужчин и женщин разом?

– Откуда ты знаешь? – враждебно допрашивала она, еще больше злясь, что не может опровергнуть его слова. – С чего ты взял? Может быть, у тебя есть эта проклятая застежка?

Хагир ощутил как бы пустоту под ногами: не настолько он обезумел от горя, чтобы, совершив один промах, тут же признаться, что знает это все от самой девушки.

– Это я ему рассказал! – поспешно крикнул Гельд. Он с возрастающей тревогой наблюдал назревающую ссору, в которой оба соперника действуют вслепую, не зная очень важных вещей, но не знал, в какой мере для него допустимо вмешиваться в чужие любовные дела. – Конечно, об этом не стоило знать всему свету, но я хотел, чтобы мысли о прекрасной деве не отвлекали людей от дела… Ты меня понимаешь?

Фримод ярл перенес свой изумленный взгляд с Хагира на фру Гейрхильду.

– Что это такое, мать? – воскликнул он. – Какая застежка? Так у нее есть отец? Что же ты мне не сказала? Кто он? Где он?

Прежде чем ответить, фру Гейрхильда посмотрела на Хагира. Она не зря спросила, нет ли у него той проклятой «жениховской» застежки: Вебранд ведь мог отдать ее своему новоприобретенному другу. Хагир давно положил глаз на Хлейну, а здесь такой случай! Нет, как видно, до этого их дружба еще не дошла. По лицу Хагира было видно, что он даже не понял ее вопроса по-настоящему, а значит, не знает самого главного. И правильно. И незачем им это знать. Ни тому, ни другому. Назови она сыну имя отца Хлейны, отыщи он Вебранда и посватайся к ней, как было уговорено восемнадцать лет назад, из этого не выйдет ничего, кроме позора. Вебранд только посмеется над ними и увидит в этом прекрасный способ отомстить за разочарование и унижение, двадцать два года назад пережитые им самим. Когда он посватался к ее подруге, ему отказали и, кажется, посмеялись… А теперь сын гордой Гейрхильды, отказавшей ему тогда, сватается к его дочери и дает случай посмеяться в отместку над обоими. Фримод ярл не стерпит, все кончится поединком… И как ни верила Гейрхильда в доблесть своего сына, мысль о поединке с полуоборотнем вызывала в ней ужас.

Нет, такой противник им не нужен. Если Вебранд все же со временем отдаст Хагиру застежку, пусть ею и подавится – саму Хлейну получить будет не так легко. Он уедет, тем временем будет сыграна свадьба… А там видно будет. При всем своем уме и решительности фру Гейрхильда не могла не поддаться женской склонности отодвигать неприятное до наивозможно-дальних пределов, надеясь, что со временем оно само растает. Может быть, Хагир и Вебранд сложат головы на своей войне и о них больше никогда не придется вспоминать!

– Ее отец слишком далеко, чтобы тебе стоило его искать, сын мой, – ответила она. – Когда придет время, он сам тебя найдет. И больше не спрашивай меня, почему я не хочу назначить время вашей свадьбы. Назвать этот срок под силу только норнам, а я не беру на себя так много.

Глава 4

Хагир с трудом вытерпел в Роще Бальдра еще три дня, необходимые его спутникам на отдых: мужчинам – от весел, а женщинам – от неудобств жизни на плывущем корабле. Да и перед хозяевами следовало соблюдать видимость вежливости, хотя Хагир понимал, что фру Гейрхильде так же мало удовольствия видеть Тюру, как ему самому – Фримода. Сам Хагир с трудом скрывал, что все здесь ему противно. Он мечтал о море, о плаваниях, о новых местах, даже о битвах – о чем угодно, о любых движениях и переменах, лишь бы они помогли ему отвлечься от мыслей о Хлейне хотя бы ненадолго. На другой день боль его только усилилась: теперь он лучше осознал свою потерю. Только сейчас он понял, как дорога была ему любовь Хлейны: в уме убеждая себя, что им невозможно быть вместе, он в душе твердо верил, что вместе они будут. Эта вера создала в его жизни новый, глубокий и светлый смысл, заложила в нем какую-то основу, с которой он смог бы выдержать бой еще с тремя оборотнями и пятью фьялльскими дружинами. Где-то в глубине души неосознанно строилась новая усадьба Лейрингов и населялась новым родом, которому он вместе с Хлейной даст начало; это будущий род уже заранее делал его сильнее, а теперь он снова остался один. Хагир старался думать о фьяллях, о мести, о будущем процветании племени квиттов, но откуда-то всплывал вопрос: а зачем? Иногда ему удавалось отвлечься в разговорах, но любая мелочь в усадьбе напоминала ему о Хлейне, ее легкая тень скользила в гриднице, в кухне, стояла на пороге девичьей, сидела на белой каменной россыпи над морем, и при виде любого места, где она когда-то бывала, Хагира пронзала такая сильная внутренняя боль, что перехватывало дыхание.

И все же из фьорда Бальдра «Волк» уплыл не один: к нему присоединились Гельд на своем «Кабане», куда перебралась вместе с Тюрой часть женщин с детьми, и «Златорогий» Бергвида. Гребцов для него не хватало, корабль шел хорошо только под парусом и замедлял продвижение двух других. Но дней через пять все три «морских зверя» уже пересекли пролив Двух Огней и приближались к Острому мысу. Вебранд занял свое место на «Волке», а Хагир устроился на сиденье кормчего взамен погибшего у Березняка.

Приближались сумерки, когда впереди показались низкие песчаные берега и зеленые пологие холмы за ними. Острый мыс оказался пуст: ни кораблей, ни дыма костров. Корабли вытащили, разложили огонь, принесли воды в котлах, женщины принялись варить похлебку из сушеной рыбы с пшеном и луком.

Даже сидя вокруг котлов, все волновались и оглядывались в ту сторону, где в отдалении виднелось на холме святилище Тюрсхейм. Решили сегодня в полночь принести жертвы.

– Теперь мы знаем, что нам никто не поможет и мы должны надеяться только на себя! – говорил Хагир. – Мы попросим у богов благословения для нашего нового конунга, и с этого дня начнется наш поход.

Отныне у него нет другой жизни, другой цели и другого дела, кроме свободы Квиттинга; сами боги указали ему на это и убрали с пути все прочее. Перед глазами у Хагира находились полсотни мужчин с «Волка» и «Златорогого», три десятка женщин с детьми, но в них он видел зародыш огромного, сокрушительного по силе войска квиттов, которое когда-нибудь сметет все, что мешает им жить. У Хагира было чувство, что именно он и должен вырастить дерево мести из зернышка, и он тревожился, как бы не сделать что-то не так. Река родится из родничка, все начинается с чего-то… Эти женщины и дети – тоже Квиттинг. И в них – часть его общей силы.

Стемнело. Несколько Вебрандовых граннов осталось охранять корабли, а все остальные потянулись к святилищу. В последние пятнадцать лет оно считалось несчастливым и страшным местом, обиталищем призраков; тропа, когда-то ведшая от берега вверх, исчезла, ее затянуло мхом и серебристо-сизым лишайником. Никто, кроме Гельда, не бывал в Тюрсхейме раньше, и все с трепетом и страхом рассматривали высокую стену из заостренных бревен, окружавшую вершину холма. Сами бревна высотой в четыре человеческих роста стояли прочно и плотно, как великаны плечом к плечу, и словно говорили, что место это не умерло, а продолжает хранить в себе свою непостижимую силу.

Закрытые воротные створки не позволяли бросить взгляд внутрь святилища, а по сторонам их, как неусыпные стражи, стояли два знаменитых во всем Морском Пути столба, древние и нерушимые, и казалось, само время невидимыми плотными слоями обвивает их сверху донизу. Резьба, изображавшая на одном столбе создание, а на другом гибель мира, потемнела и была сглажена лапами веков и ветров, но дикие, грубые очертания фигур богов, великанов, чудовищ еще удавалось разобрать. В сумерках они казались живыми, и приближаться к ним было жутко.

– А зачем цепи? – шептала Аста Гельду, показывая на цепи, вырезанные у подножия обоих столбов.

Она теперь не отходила от Гельда ни на шаг. Своего родного отца Аста совершенно не помнила и оттого всю сознательную жизнь чувствовала себя ущемленной рядом с Колем и Кайей, у которых отец имелся. Но теперь те двое осиротели, а у Асты появился Гельд, который в придачу казался ей гораздо лучше Стормунда. Свадьбу еще даже не назначили, но Аста вопрос считала решенным: она обрела отца, и это приобретение наполнило девочку гордостью и счастьем.

– Это те две цепи, которые порвал Фенрир Волк перед тем, как его связали! – так же шепотом объяснял ей Гельд. – Это значит, что важное дело редко удается с первого раза.

Сам Фенрир Волк тоже был вырезан на первом столбе в самом низу, над цепью, напоминая, что мир стоит и на нем тоже. Долго, долго он ждет в подземелье, копит в себе злобу и вражду всего мира, и однажды они переполнят подземные реки, и Волк вырвется, чтобы смести мир, изживший себя… Гельд жалел, что нет третьего столба – показать возрождение нового мира, который придет на смену старому, чтобы начать все сначала. Люди нередко воображают эти две грани – рождение и смерть – застывшими и не понимают, что они не стоят на месте, а непрерывно движутся, переливаются одна в другую. И это их движение и есть жизнь. Движение жизни создается борьбой добра и зла, которые сами ежечасно меняются местами и перетекают одно в другое. Миры родятся и умирают не потому, что были плохи, а потому, что пришло их время уступить место другим, как зерно уступает место колосу. И ничего в этом ужасного нет. И пугает в этих столбах не гибель мира, а человеческий мелкий страх перед непонятным. Себя самого ведь так легко вообразить сердцем мира, случись с которым что – и ничего во всей вселенной не останется.

А Хагир, глядя на образ гибели мира, вспоминал свои мысли над пепелищем усадьбы Лейрингов. Он думал о гибели своего рода и собирался за него мстить, но придет срок, и весь мир вот так же погибнет. Так стоит ли мстить кому-то, поднимать людей на борьбу с врагами? Мир погибнет независимо от того, будет ли Квиттинг платить дань фьяллям или не будет.

– Хагир, пойдем! Здесь страшно стоять! – Кайя вцепилась в его руку и потащила дальше, к воротам, куда уже втягивалась вся толпа.

И Хагир быстрым шагом стал подниматься к воротам, стараясь опередить остальных. Может быть, мир и погибнет, но вовсе не безразлично, будет ли Кайя и все ее поколение чувствовать себя рабами от рождения или свободными. Свободному даже умирать легче. И только свободный одолеет Волка в себе.

Тяжелые ворота были не заперты, но железные петли заржавели и поддавались с большим трудом. Совместными усилиями, взявшись за литое бронзовое кольцо, хирдманы лишь чуть-чуть сумели приоткрыть створку, а потом по одному пролезли внутрь и оттуда, дружно толкая, раскрыли ворота так, чтобы смогли пройти все.

– Когда тут были фьялли, пятнадцать лет назад, Хродмар Удачливый предлагал снять ворота и увезти их в Ясеневый фьорд! – шепотом рассказывал Гельд Тюре и Асте. – Но люди не захотели: во всем Фьялленланде нет такой огромной постройки, чтобы повесить эти ворота, а просто вкопать столбы в землю не годится. Представьте себе ворота, за которыми ничего нет – это же ворота на тот свет!

– Ой, страшно! – Аста нарочито содрогнулась и вцепилась в руку Гельда.

– И откуда ты все знаешь? – шепнула Тюра.

– Как-то само получается! – Гельд пожал плечами, словно просил прощения за свою странность. – Мне все интересно.

Войдя, гости святилища сбились в кучу возле самых ворот. Широкий двор казался огромным и пустым, на нем выросли мох, вереск, даже кусты, сейчас голые, с кучами сгнивших листьев внизу. Идолы стояли потемневшие, потрескавшиеся, без украшений, снятых неведомо кем и когда. Вода, ветер, холод и тепло так изменили их черты, что трудно было различить, где Браги или Видар, где Локи и Улль. Выделялись только Один в самой середине, самый высокий, с воронами на плечах, Хеймдалль с огромным рогом, настоящим рогом древнего ауроха длиной в два локтя, прочно вставленным в деревянные руки идола, и Тор с огромным молотом из настоящего кремня. Этому дождь и ветер нипочем.

Какой-то мертвый дух носился над площадкой, холод и трепет пронзали каждого из вошедших. Мертвые боги, как мертвые люди, становятся неузнаваемы, и жутко было видеть этих деревянных мертвецов на престолах хранителей мира. Это только идолы, только дерево, боги – не здесь, они в небесных палатах, такие же сильные и прекрасные, как всегда… Но чем меньше жертвенников согревается огнем, тем меньше сила богов. Потому-то так страшно видеть покинутое святилище – это крепость, отбитая у асов великанами, у знания дикостью, у зрения слепотой, у великодушия и ума жадностью и тупостью. Два идола лежали на земле, сброшенные с каменных престолов, и пустые места в строю тоже казались проломами в оборонительной стене. О боги, какими бы вы ни звались именами, держитесь крепче на престолах, не падайте, не давайте зверю в человеке задушить бога!

Из-под мха здесь и там виднелись какие-то темные предметы – то ли потерянное оружие, то ли старые угли, то ли что-то еще. Никто особенно не приглядывался, боясь увидеть оскаленный череп или что-нибудь в этом роде. В огромной яме скопилась полузамерзшая вода.

– Там лежал Волчий камень. – Гельд показал на яму. – Я думаю, жертвы нужно приносить здесь, перед ямой. Иди!

Он кивнул Бьярте. Сейчас она казалась особенно суровой и решительной: это жертвоприношение было ее первым настоящим шагом к мести за мужа.

Она вышла на площадку святилища, остановилась в нескольких шагах перед полукругом идолов и подняла руки. Бергвид прошел следом и встал перед идолами в трех шагах от женщины.

– Привет вам, Могучие Светлые Асы! – громко и торжественно заговорила Бьярта, и у всех стоявших за ее спиной сердце разом дрогнуло и взлетело куда-то вверх, к горлу, по коже побежали мурашки, у женщин на глаза навернулись слезы. – Позвольте нам войти в ваш покинутый дом и вознести вам хвалу! Взгляните сюда из небесных палат, бросьте взор на забытый вами народ! Примите жертвы в покинутом доме, и пусть снова согреет вас тепло жертвенного огня! Пусть взвеселятся сердца ваши и обратятся к нам, квиттам, молящим о помощи!

Боги и люди молчали, но ветерок с моря широким крылом летел над вершиной, шевелил волосы, качал голые ветки кустов, и все святилище вдруг показалось живым. Сам холм проснулся, неглубоко вздохнул, высохшие стебли трав затрепетали, как ресницы перед пробуждением. Боги услышали зов.

Все ожили, зашевелились. Хирдманы принялись складывать дрова на старом угольном пятне перед идолами.

– Жаль, нет Фримода ярла – вот кто умеет приносить жертвы! – шепнула Тюра Гельду. – А правда, что тут кого-то убили?

– Да. Вот здесь. – Он слегка кивнул почти на то самое место, где копошились хирдманы с вязанками дров и хвороста. – Стюрмир конунг убил Фрейвида Огниво, хёвдинга западного побережья. Разве у вас об этом не рассказывали?

– Очень мало, смутно, и каждый свое. – Тюра бегло оглянулась на Бергвида, точно боялась, что он услышит толки о своем отце, но он смотрел в темные лики богов и не замечал ничего вокруг. – Мы так и не поняли, был Фрейвид предателем или нет. А это ведь важно. Если конунг убил хёвдинга перед самой войной, значит, один из них уж точно предатель. Хотелось бы знать который. А уж когда стало известно, что дочка Фрейвида замужем за кем-то из фьяллей, стали говорить, что предатель Фрейвид.

– Ну, дочка его тут ни при чем, но это мнение лучше считать правильным. Сейчас, понимаешь ли, очень важно, чтобы Стюрмир конунг был героем, а его враг, следовательно, предателем. Иначе ничего не выйдет.

– А я слышала одну сагу, где совсем наоборот. Наш отец был тут, в войске, но не в святилище, и не видел, как было дело. В святилище вообще никого, кроме них двоих, не пустили. Говорили, что Фрейвид первым напал, но наш отец не верил. Он говорил, что Фрейвид собирался воевать с фьяллями, а не с собственным конунгом. А мы с Бьяртой были совсем девочки, мы тогда не понимали, чего вокруг говорят, а сейчас не помним. Но детям мы пересказываем все так, как говорил наш отец. Что же, теперь пересказывать все заново?

– Непременно. – Гельд уверенно кивнул. – Пусть мертвые послужат живым.

– Ты думаешь, это справедливо? Мертвым надо отдавать должное, а не использовать их, как рабов, посылая куда угодно хозяину.

– А как теперь разобрать, в чем это «должное»? Всего пятнадцать лет прошло, а правды уже никто не знает. Одни умерли, другие забыли и спутали. А главное, даже о вчерашних событиях каждый расскажет по-другому, потому что видел в них только то, что ему самому близко. Всякий смотрит по-своему. И всегда живые видят в мертвых то, что хотят видеть. Помнят только то, что нужно живым сейчас, а ненужное, неудобное забывают. А следующее поколение рассудит все наоборот.

– И так до бесконечности?

– Да. До самого Затмения Богов.

– И истина никогда не будет известна?

– А что такое истина? – Гельд пожал плечами. – Мне думается, истина – это когда каждый получает по справедливости. А справедливость в каждом новом случае другая – надо же учесть все обстоятельства. С мертвыми это уже невозможно: они ведь знали много мелочей, которых нам не узнать. Но я не стал бы их жалеть. Пусть мертвые участвуют в жизни хотя бы так, вдохновляя своим примером потомков.

– Сегодня на одно, а завтра на другое?

– А чем плохо? Ведь если бы с ними было все раз и навсегда ясно, то их только и осталось бы закрыть в сундук и забыть о них. А пока о них спорят и дела их понимают каждый раз по-разному, они как бы и живы. Ведь только живые способны меняться, понимаешь? Каменеет в неподвижности мертвое, ни на что не годное. Знаешь ведь «Сагу о Греттире»? О нем уже столько лет рассказывают, и каждый судит по-своему: то ли он был великий герой, то ли разбойник и негодяй. И главное тут даже не сам Греттир, а то, что каждый слушатель прикидывает на себя: а я-то кто, герой или негодяй? А я-то как проявил бы себя на его месте? В том-то и смысл каждой саги, чтобы слушатель задумался о самом себе. А если этот вопрос раз и навсегда решить, то Греттир, в любом качестве, вдвое подешевеет. Вот тут-то он и умрет по-настоящему. Я, когда умру, предпочел бы, чтобы обо мне говорили разное. Тогда меня не скоро забудут!

Гельд улыбнулся, а про себя подумал, что трудностью оценки жизненных деяний вполне равен герою древности. Пока он еще не рассказывал Тюре о том, как пятнадцать лет назад успел за один год повоевать и за фьяллей, и за квиттов. Во всем этом была слишком замешана сестра того самого Асвальда Сутулого, хорошо известного жителям Березового фьорда, и Гельд не хотел тревожить невесту воспоминаниями о своей давней любви. Когда-нибудь потом… когда ей, на самом деле, будет уже все равно, на чьей стороне он воевал.

Костер на месте старого жертвенника был готов. Подвели двух барашков: одного белого, другого черного.

– Хе-хе! – буркнул рядом Вебранд. – А я-то думал, ты эту скотину приготовил к себе на свадьбу!

Вперед снова вышла Бьярта с большой серебряной чашей из наследства Ночного Волка, за ней Хагир с длинным ножом.

– Мы приготовили для вас хорошую жертву, Могучие Светлые Асы! – заговорила Бьярта, став лицом к идолам и требовательно глядя в небеса, словно ожидая немедленного ответа. – Примите ее и пошлите нам удачу!

Хагир перерезал горло черному барашку, Бьярта подставила жертвенную чашу. Горячая красная кровь залила руки и платье Бьярты, и в этом изобилии все увидели добрый знак. Она опустила в кровь метелку из можжевеловых ветвей и стала кропить идолы богов, медленно двигаясь вдоль полукруга и протяжно выкрикивая:

– Дайте нам удачу, Могучие Светлые Асы! Пусть все старое умрет, пусть новое родится! Пусть останется во мраке забвения наша слабость, пусть исчезнет в пасти Нидхёгга наше бессилие, пусть смоет водой подземных рек наши поражения и потери! Пусть предки дадут нам свою доблесть и силу, пусть укрепят наш дух, пусть вложат в наши руки оружие, а в сердце – волю к победе! Пусть глаза наши не смотрят назад, пусть через сердце наше проляжет дорога к возрождению мира!

Ветер взвыл над вершиной священного холма, как будто его-то и звали и он торопился откликнуться на зов. Ветер взметнул пламя костра, на широкой площадке стало светло, как будто молния вдруг пала с небес. Дети спрятали лица в платьях матерей, женщины задрожали, мужчины напряглись, как перед схваткой.

Хагир зарезал второго барашка, белого, и Бьярта вновь наполнила чашу. Потом она подошла к Бергвиду и обрызгала его жертвенной кровью.

– Пусть это будет тот, кто снимет проклятье Квиттинга! – выкрикивала она, обходя Бергвида кругом по солнцу. – Пусть это будет тот, кто вернет земле силу и удачу, кто даст людям смелость и единство, кто укрепит своим именем и примером сердца и руки! Пусть в нем будет мудрость Одина, сила Тора, отвага Тюра! Пусть Локи сжигает всех его врагов, а Ньёрд всегда наполняет паруса его попутным ветром! Пусть он станет острием меча квиттов, головой и сердцем племени, свершит нашу месть, даст нам свободу и процветание, пусть его имени страшатся враги! О Великие Светлые Асы! Дайте оружия ему, Бергвиду сыну Стюрмира, чтобы сам он стал оружием Квиттинга!

Было слышно, как под холмом о берег ударила огромная волна, широко накатилась и с драконьим шипением сползла назад, волоча по мерзлому песку кожистые жесткие крылья. Остатки жертвенной крови в чаше вдруг всколебались, и Бьярта вздрогнула, едва не выронив ее. Воздух над площадкой святилища вдруг уплотнился и потеплел, и с каждым вдохом этого воздуха, как с глотком чудесного напитка, всякий ощущал себя сильнее, мудрее, спокойнее. Боги были здесь, и даже дети ясно чувствовали их присутствие.

Между идолами Одина и Тора, стоявшими в самой середине полукруга, внезапно возникло серебристо-белое сияние. Люди попятились, на месте остался только Бергвид. Сияние сгустилось и образовало человеческую фигуру. Высокий старик с длинными волосами и бородой был серебристо-белым, как лунный свет, а в складках его плаща залегли угольно-черные тени. Волны длинных волос мягко колебались, он двигался неслышно, но почему-то казалось, что шаги его очень тяжелы, что на земле, где он ступает, должны остаться вмятины. Один из колдунов Острого мыса, Сиггейр, бывший жрец Тюрсхейма, вышел из-за спин богов, и в руках держал меч в ножнах. Рыжеватые отсветы костра не могли оживить его бледность, он шел через пламенные отблески, белый и неслышный, и нес на себе другой мир, не схожий с миром живых. Ветер летел через него, как через облако дыма, но не мог поколебать даже волоска.

Держа меч на вытянутых руках, Сиггейр сделал несколько неслышных шагов, склонился, положил подношение возле костра на землю и сразу исчез, даже не разогнувшись. Он ушел под землю, оставив свой дар на поверхности.