Текст книги "Ночь богов. Книга 1: Гроза над полем"

Автор книги: Елизавета Дворецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Молинка вскрикнула во сне и застонала. Лютава дернулась, скинула дрему, но будить сестру и не подумала. Дух ее, как видно, во сне отправился в опасное путешествие, а если внезапно разбудить, может не успеть вернуться.

– Что такое? – Дозорный, сидевший на земле в паре шагов, вскочил и взмахнул приготовленным ножом. – Тихо вы там!

Видимо, Доброслав пообещал зарубить того, у кого пленницы сбегут, поэтому кмети даже слишком усердствовали, стараясь запугать девушек.

– Сам тише! – свирепо шепнула Лютава. – А то напугаешь, ее дух не вернется, она умрет, а ты с ней заодно в Навь пойдешь! Уж я провожу, дорожку укажу.

Дозорный угомонился и снова сел, но то и дело бросал на них угрюмые взгляды. Он тоже знал, что охраняет не простых девушек, а дочерей и внучек мудрых старых волхвов. В глубине души он был готов к тому, что за ними явятся лешие или еще какая дрянь, и мечтал поскорее довезти их до Твердина и сдать на руки тамошним волхвам.

Честно говоря, сам Доброслав мечтал о том же самом.

В следующий раз ночевали под крышей – Доброслав выбрал довольно большую весь, дворов из десяти, и велел пристать к берегу. Еще не темнело, но его люди очень устали, весь день налегая на весла, несмотря на то что время от времени сменяли друг друга. Здешние жители принимали твердинского княжича с уважением и некоторой тревогой. Все знали, что он ездил к смоленскому князю просить войска, и то, что он возвращался в сопровождении только собственной дружины, не слишком обнадеживало.

В этой веси Доброслав купил пленницам по резному гребешку, по полотенцу, чтобы хоть было чем вытереть лицо после умывания, по ложке – хлебать уху на привалах, и по теплому шерстяному плащу с простыми железными застежками. Все эти приношения обе девушки приняли с удовлетворением: до Твердина путь еще лежал неблизкий, а им, судя по всему, придется проделать его до конца. Если их не догнали и не отбили на Угре, то на подготовку войны в чужой земле Ратиславичам потребуется время.

Доброслав, видимо, угадал, что о побеге его заложницы не думают, поэтому сам немного успокоился и после второго ночлега уже не приказывал связывать их ни днем во время пути, ни даже ночью. Тем более что ночевали они теперь уже только под крышей, и пара дозорных по очереди стерегла снаружи.

В верхнем течении Оки вятичи обитали уже несколько веков. Села здесь были многочисленнее и попадались чаще. На четвертый день пути, под вечер, дружина устраивалась на ночлег, тоже в одной из прибрежных весей. До Твердина оставалось два перехода. Весь попалась несчастливая: две зимы назад сюда заходила неведомая хворь, и теперь две избы из пяти стояли вовсе пустыми. Местный старейшина предложил княжичу устраиваться с его людьми в которой пожелают, и Доброслав занял обе. Кмети уже разложили во дворе костер, варили похлебку на всех в большом железном котле – в него пошла и рыба, выловленная по пути, и две утки, подстреленные в камышах на мелководье ловким парнем по прозвищу Жгун, и горсть ранних грибов, которыми угостили гостпериимные хозяева. Ничего больше они дать не могли, поскольку и сами из последних сил, на грибах, рыбе и травах, дотягивали до нового урожая.

Лютава и Молинка, пока похлебка варилась, обсуждали с зашедшей большухой возможность истопить баню – после долгой дороги под солнцем им хотелось и помыться, и прополоскать рубахи. Вдруг что-то отвлекло их от разговора – какой-то протяжный крик, раздавшийся сверху. Трубный звук летел откуда-то с неба, тревожил – от неожиданности Жгун, мешавший в котле, даже выронил ложку.

А Доброслав мгновенно переменился в лице, вскочил и бросился к реке. Лютава побежала за ним – это все неспроста.

Над рекой и оврагом, вдоль которого вытянулась весь, кружил лебедь – крупный, белый. Завидев людей, он не умчался прочь, а даже снизился, описал еще один круг над крышами и снова закричал.

– Ой! – отчетливо услышала Лютава за спиной голос другого кметя, Кресака. За время подневольного путешествия она запомнила почти всех.

Доброслав, придерживая шапку, не отрываясь следил за лебедем. Белая птица Лады описала над головами еще один круг и скрылась за вершинами рощи. Княжич проводил ее глазами, и на его лице отражались самые разнообразные чувства: волнение, тревога и в придачу скрываемая радость.

Лютава тоже не отрывала от птицы глаз. Та появилась здесь вовсе не случайно. При виде нее Лютаву наполнило стойкое ощущение, что она видит не просто живое, а разумное существо. Или перед ними был посланец богов, или…

На опушке мелькнуло что-то белое, и сразу подумалось, что лебедь, улетевший за лес, возвращается, только почему-то по земле. К тому же он заметно прибавил в росте… только лебединые широкие крылья остались те же.

Из-за деревьев вышла молодая женщина – высокая, стройная. Ее волосы прятались под простым повоем без «рогов» – значит, у нее пока нет детей, – а широкие рукава верхней рубахи спускались до травы. Нетрудно было узнать одежду волхвы, посвященной богине Ладе. Узоры вышивки и пояса, когда женщина подошла поближе, эти догадки подтвердили, но только мало кто стал бы разглядывать узоры, видя перед собой это лицо. Женщина-лебедь отличалась ослепительной красотой – белая кожа, правильные черты, яркие голубые глаза, тонко выписанные черные брови. Ее лицо сияло каким-то победным внутренним светом, выражая гордую уверенность и силу, ум, дружелюбие и даже нежность. Неудивительно, что у кметей, выбежавших из землянки на крик лебедя, при виде нее сделался ошарашенный вид.

Княжич Доброслав шагнул ей навстречу и поклонился.

– Здравствуй, матушка, – хрипловато сказал он.

И Лютава наконец сообразила, кто это может быть. Жрица Лады, да к тому же «матушка» Доброслава – это Семислава, старшая дочь князя воронежских русов-поборичей Будогостя, ставшая младшей женой оковского князя Святко. Мачеха была ровесницей Доброслава, но ему приходилось обращаться к ней с сыновним почтением. Хотя при первом же взгляде на эту пару Лютаву пронзила догадка, что Доброслав испытывает к мачехе не вполне сыновние чувства…

– Здравствуй, свет мой ненаглядный! – ласково ответила Семислава княжичу. – И вы, соколы, здравствуйте! – Она приветливо кивнула кметям. – А это что за красны девицы? – Ее взгляд с любопытством остановился на замерших Лютаве и Молинке. – Нет, молчи, я сама! – Она махнула пасынку, который только успел открыть рот, и шагнула ближе к девушкам. – Да вы никак князя Вершины угрянского дочери! – скользнув взглядом по узорам на рубахах девушек, определила она. – Ну, здравствуй, Лютава Вершиновна! – Она поклонилась, достав рукавом до травы.

– Здравствуй, Семислава Будогостевна! – Лютава тоже поклонилась, ничуть не удивляясь, будто они и раньше не раз встречались. У Семиславы тоже бровь не дрогнула. – Спасибо тебе за честь, что не поленилась выйти встретить.

Она слегка подчеркнула слово «выйти», намекая, что отлично понимает, что за лебедь вот только что пронесся над головами и как вообще молодая княгиня из Твердина попала в эту замшелую и полувыморочную весь. При этом Лютава старалась подавить невольную зависть. Она сама еще не умела в Явном мире принимать облик покровителя, хотя носила имя одного из звериных воплощений самой Марены.

Весьма вероятно, что Семислава угадала ее скрытые чувства, но не подала вида, не выказала ни малейшего торжества из-за своего превосходства, хотя некий дух соперничества между молодыми жрицами одного поколения, но разных богинь всегда имел место. Молодая волхва-княгиня настолько привыкла к тому, что она – лучше всех всегда и во всем, что это не возбуждало в ней никакого тщеславия: она принимала свое превосходство как должное, умела радоваться ему, не задевая гордости других, всегда казалась веселой и приветливой, так что на нее было просто невозможно сердиться за все ее несомненные совершенства. И Лютава ничуть не удивлялась тому трепетному, самозабвенно-восторженному выражению на лице замкнутого гордеца Доброслава, которого сам он, захваченный своими чувствами, совершенно не замечал.

– Что ты примчалась, лебедь белая? – Доброслав слегка прикоснулся к руке своей мачехи, и впрямь, казалось, сотканной из чистейшего лебединого пуха. – Что там, в Твердине? Что в доме? Все ли хорошо?

– Я в воде увидала, что ты нынче воротишься. – Семислава улыбнулась. – Уж как мы ждали тебя, сокол ясный, поджидали, сестра моя все глаза проглядела. Она ведь девочку в березень-месяц родила, а ты и не ведаешь!

– Девочку?

– Князь хотел Белоликой внучку наречь, говорил, беленькая личиком будет, коли мать все на снег глядела! Да сказали чуры – имя бабки Примиславы дать.

– Ну, спасибо за новость! – Доброслав улыбнулся.

– Да я не для того к вам спешила. Сказать хотела, чтоб не ездил ты в Твердин, а сворачивал на Зушу, в Воротынец. Там сейчас и князь, и братья, и дружина. Там войско собирается, чтобы на Дон идти.

– А на Дону что?

– Плохо дело. Воевода воронежский, свояк наш Володыня, в первом же бою погиб, а Воислав лебедянский к нему на помощь не пришел вовремя. Хазары вверх по Дону идут, а путь заградить им некому. Если не выступим – на своей земле и нам их встречать придется. Отец тебя ждет, места не находит – все думает, приведешь ли ему подмогу.

Доброслав опустил голову, зажмурился и даже сжал зубы, пытаясь справиться со стыдом и досадой. Помощь нужна вятичам как воздух, а он проездил почти напрасно!

– Умер князь Велебор, – глухо произнес он. – Наследовала ему дочь, Избрана.

– Избрана! – вскрикнула Семислава. – Она!

– Она! – Доброслав в досаде кивнул. – И разговаривать со мной не хотела, мало что на двери не указала.

– Да, от Избраны нам дружбы не дождаться! – согласилась Семислава, хорошо помнившая юную вдову. – Она что, замуж не вышла?

– Нет.

– Тогда… Добровзора бы к ней послать… – в задумчивости пробормотала Семислава. – Он у нас парень румяный да ловкий… А ты, сокол мой… – Она окинула пасынка взглядом, в котором явно читалось сожаление: и красив ты, и удал, да шея не гнется, притворяться не умеешь. – Ну, что же теперь! Теперь поздно, теперь нам каждое копье на Дону требуется, не до разъездов. А девушек зачем везешь? – Семислава вспомнила о дочерях Вершины. – Или с угрянами сговорился, невест нам дали?

– Не дали, я сам взял. А теперь и приданое возьмем – полками вооруженными.

– Как бы не оказаться тебе тем каганом обрским,[13]13
  Обры – славянское название аваров, которые в свое время подчинили дунайских славян, и память об этом могла сохраняться в разных племенах.


[Закрыть] которому дань заплатили копьем в сердце! – напомнила Лютава.

– А ты что такая сердитая? – Семислава улыбнулась ей. – Ведь твоя мать была оковской крови, у нас в святилищах и сейчас ее родня живет.

– Хорошо же вы с родней обращаетесь!

– А если такая родня, что родства не помнит, как же с ней обращаться! – огрызнулся Доброслав. – Еще скажи спасибо, держу вас за сестер, а то ведь…

– Будет тебе, сокол мой! – Семислава прикоснулась к его руке, и он сразу утих. – К батюшке поедем, он и решит, как быть. Покорми людей, да и двинемся дальше, чтобы завтра к вечеру в Воротынце быть.

Наскоро похлебав заодно со всеми рыбно-утиной-грибной похлебки, заев ее горсточкой земляники, торопливо набранной тут же на полянке, Лютава и Молинка вскоре снова оказались в ладьях. С мечтой о спокойном ночном отдыхе пришлось проститься.

Плыли всю ночь. Наутро остановились, снова сварили уху, поели, наскоро передохнули и опять взялись за весла.

Под вечер две ладьи наконец приблизились к Воротынцу. Как рассказала Семислава, он тоже был основан на месте древнего голядского городища, давно покинутого прежними обитателями. Недавно, при князе Святко, древние валы обновили и насыпали повыше, и город получил имя Воротынец – в знак того, что является крепко запертыми воротами земли вятичей. Именно на Зушу, через Сосну или другие притоки, лежал путь с Верхнего Дона. Здесь жил постоянно порубежный воевода Дедогость – младший брат Святко, а при нем содержалась небольшая, но хорошо обученная дружина. Против хазар воевода Дедога с двумя десятками кметей не много навоевал бы, но в его задачу входило своевременно, в случае получения с Дона тревожных вестей, послать весть светлому князю и поднимать ополчение окрестных волостей.

Слушая все это, Лютава невольно чувствовала робость. Крепость самим своим видом говорила о близкой опасности. До границ Хазарского каганата, проходивших по Северянскому Донцу, было еще очень далеко, но необходимость возводить стены говорила о том, что хазары могут добраться и сюда!

По количеству постоянных жителей Воротынец если и превосходил Ратиславль, то не намного, но сейчас здесь кипело сплошное людское море. Вокруг него располагался обширный воинский стан. Намереваясь выступить в поход уже в ближайшие дни, оковский князь собрал сюда ратников со всех своих земель. Сколько хватало глаз, на лугах вдоль берега реки выстроились шатры, шалаши, дымили костры, шевелились, как казалось, тысячи людей. Из-за перелесков тоже доносился запах дыма – чьи-то дружины стояли и там. Столько народу разом Лютава и Молинка не видели никогда в жизни – да и едва ли в угрянских землях нашлось бы такое количество взрослых мужчин. Обе девушки невольно держались за руки, почти с ужасом думая: и с этими-то вятичами, настолько многочисленными, мы собрались воевать? Сохрани Макошь! Утешало одно: у вятичей имелся гораздо более грозный противник – хазары.

Пока высаживались, на пристань сбежался народ. Княжича Доброслава здесь давно и с нетерпением ждали, и теперь со всех сторон на него сыпались новости, которые, впрочем, он уже знал от мачехи:

– Хазары, хазары идут!

– Воевода воронежский убит!

– Лебедяне отступили!

– Сколько сел уже пожгли! Вот-вот до нас доберутся!

На пристани было немало беженцев – тех, кто снялся с места при появлении грозных слухов и перебрался под защиту княжеского города. Внутрь городских стен все они поместиться не могли, но все же рядом с князем и дружиной казалось спокойнее.

На привезенных девушек посматривали, но без особого любопытства. Лютава и Молинка были одеты просто, и никто не знал, кто они такие.

– Идемте, девушки! – с улыбкой позвала их Семислава. – Я вас пока к себе отведу, умоетесь с дороги, в себя придете.

Внутри воротынского вала располагались связки больших полуземлянок или наземных изб, причем только кузниц Лютава заметила сразу три. Для князя, который предполагал часто сюда приезжать, имелась большая отдельная землянка из трех частей – теплой, летней и сеней между ними. Две последние были плотно забиты народом: здесь сидели какие-то бояре и воеводы, и Семислава с трудом пробралась между ними, чтобы провести гостий в заднюю истобку. Здесь помещались, кроме печки, еще лежанка и пара ларей.

– Отдыхайте пока, я велю баню истопить и поесть вам собрать, – сказала Семислава и ушла.

На шум и многолюдство в доме она не обращала никакого внимания. Зато ей все кланялись и смотрели вслед так, будто от женщины-лебеди зависела судьба каждого. Еще ничего толком не зная, Лютава заподозрила, что младшая жена князь Святко здесь пользуется немалым весом.

Но особенно долго отдохнуть девушкам не пришлось. Они едва успели вернуться из бани, куда их проводили Семиславины челядинки, и кое-как подсушить мокрые волосы, как молодая княгиня вернулась.

– Оденьтесь, девушки! – посоветовала она. – Сейчас к вам князь Святко придет.

– К чему такая честь и так скоро? – без удовольствия отозвалась Лютава. – Мы еще не готовы гостей принимать.

– Так приготовьтесь. Нам ждать недосуг. Хазары ждать не дают, мы тут привыкли быстро поворачиваться. Да и любопытно князюшке, – заговорщицки зашептала она, наклонившись поближе. – Ему уже все уши прожужжали, что-де Доброслав привез двух дочерей князя Вершины, да обе красавицы такие, что не сказать словами!

– Ему не о красавицах, а о воеводах сейчас думать надо! – заметила Молинка. – Сыновья вон женатые, а все туда же!

– Сыновья у него не все женатые, есть у нас и женихи! – с намеком ответила Семислава, весело поглядывая то на одну княжну, то на другую. – И такие все соколы – только выбирай!

– Ну что, готовы? – Дверь приоткрылась, и из-за нее послышался мужской голос. – Можно мне войти?

– Еще чуть-чуть, князюшка! – звонко ответила Семислава и подала Молинке новую, чистую верхницу из своих собственных запасов.

Даже в поход молодая жена оковского князя взяла с собой достаточно одежды, чтобы нарядить невольных гостий, и каждая из этих рубах была гораздо богаче тех, что остались у девушек дома. Молинке досталась малиновая, отделанная ярким, гладким, блестящим красным шелком и расшитая золотой нитью, а Лютаве – бледно-зеленая, с желтым шелком на вороте и рукавах, вышитая плетучими травками. Только эти две рубахи говорили, ради чего князья русов ввязываются в войны с Хазарией – ради этих шелков для своих жен, ради шлемов и кольчуг для воевод, ради серебряных дирхемов и бронзовой посуды, ради вон того серебряного кувшина с неведомым крылатым зверем на выпуклом боку, из которого Семиславе, как видно, подают умываться.

Наконец обе угрянские княжны причесались и приготовились к встрече. Кланяясь князю Святко, обе старались принять невозмутимый вид, но в душе не могли одолеть робости. Сейчас они полностью находились в руках этого человека, которого сами обстоятельства сделали кровным врагом их отца.

Но Святомер оковский предпочитал никак не намекать на эти тяжелые обстоятельства, а делал вид, будто принимает желанных гостей, прибывших к нему по доброй воле. Это был еще не старый, оживленный, бодрый человек, носивший на себе множество следов прежних битв: он слегка хромал на правую ногу, на левой щеке у него виднелся из-под русой бороды длинный кривой шрам, а правый глаз немного дергался, из-за чего князь оковских русов носил прозвище Моргач. Видимо, с Доброславом он уже переговорил и знал обо всем, что случилось на Днепре и Угре, но держался очень приветливо и дружелюбно, не в пример своему надменному и замкнутому сыну. Кстати, сходства между Святко и Доброславом не наблюдалось ни малейшего – тот, видимо, пошел лицом и нравом в материнскую родню.

– Лебедушки вы мои дорогие, ягодки вы мои красные! – приговаривал Святко, отвечая на поклон каждой из девушек и приветливо целуя их в щеки. – Вот порадовали вы меня, старого, не могу сказать как!

– Какой же ты старый – удалее иных молодых будешь! – не удержалась Молинка.

– А что до радости, Святомер Дедомерович, то уж прости – не своей волей мы к тебе в гости приехали, – добавила Лютава, хотя князь, конечно, об этом знал. – Увезены мы из отцовского дома силою, тайком, темной ночью, и сын твой Доброслав с нами обошелся как разбойник лесной, а не как гость, к очагу принятый.

– Знаю, знаю! – Князь Святко замахал руками, торопясь прервать ее речь. – Уже попенял ему, дураку, и еще добавлю. Стыдно мне за сына, не ожидал от него! Князь Вершина мне как брат, его дочери – мои племянницы, а он вас, голубки мои белые, как полонянок уволок! Простите его, ради чуров, – парень молодой, глупый, горячий! Уж очень ему обидно было, что смоляне с нами дружить не желают! Хоть так, думает, а добуду подмоги!

– А если ты этого дела не одобряешь, то вели нас домой на Угру отвезти, – предложила Лютава. – Тогда мир между нашими землями не нарушится. Зачем тебе на Угре враги, князь Святко, разве тебе хазар мало?

– Да как же я вас отвезу? – Князь Святко развел руками, да Лютава и не ждала, что он согласится. Он был совсем не так прост, как хотел показать, и разбойное решение своего сына, несомненно, одобрял. – Двух таких красавиц, дев молодых, я же одних не отправлю! Вам надо дружину давать, воеводу давать! А у меня сейчас каждый отрок наперечет! Вот разобьем хазар, тогда видно будет. Да и зачем вам домой – не век же у отца с матерью под крылом сидеть, надо когда-то из гнезда вылетать да свое гнездышко вить! У вас ведь женихов-то нет еще?

– Нет. – Лютава качнула головой, хотя отсутствие жениха у Молинки было видно по девичьему венчику, а ей самой, как «сестре волков», никаких иных мужей и не полагалось.

– Вы обе девы уже взрослые, из недоросточков вышли, так чего дожидаться? Пока красота не увяла, надо и женихов приглядывать. А у меня сыновья – все как на подбор женихи. Одного только Доброслава женил, остальных не торопил, как знал, что таких невест дождусь! Все они здесь, и сыновья мои, и племянники, любого выбирайте! И Твердята, второй мой, и Ярко, Рудомера, брата моего старшего, сын единственный – и по годам, и по стати вам обеим в самый раз! Какой приглянется, такого и берите!

– Да что же мы, навки безродные, чтоб самим себя выдавать! – Молинка всплеснула руками. – Без отца, без матери свою судьбу решать! Ты своим бы дочерям, князь Святко, не желал такого! А коли решимся – род от нас откажется, зачем тебе такие невестки!

– Не откажется от вас род, что ты говоришь! Я бы от таких красавиц нипочем не отказался!

– Даже если бы к хазарам сбежали? – Лютава усмехнулась.

– Так то хазары! Язык чужой, все чужое. А то мы – русы, с кривичами одного языка, одних богов почитаем.

– Одних или не одних, но замуж без родительского благословения не ходят. И если не хочешь ты, князь Святко, нас в дому полонянками безродными держать, то разговоры эти оставь и говори с отцом нашим.

– Ну, ладно. – Хозяин махнул рукой. – Вы пока, милые, побудьте гостями моими. Жена за вами присмотрит. Ну, отдыхайте, мешать не буду.

Он ушел, вслед за ним упорхнула и Семислава. Но долго скучать в одиночестве девушкам не пришлось. По причине приезда Доброслава и его новостей в Воротынце стихийно собралось вече, причем вятичи требовали показать им дочерей Вершины, и за ними снова пришли.

Здешнее вече собралось на склоне пригорка, под воротами городка – внутри не нашлось бы столько места. Не было ни мальчишек, которые всегда сбегаются посмотреть и послушать, ни дряхлых стариков – только молодые и зрелые, но крепкие мужчины, посланные своими родами в поход.

– Вон Твердята, то есть Твердислав Святомерович. – Приведшая их Семислава кивнула в сторону одного из парней, стоявших ближе к воротам среди наиболее знатных бояр. – Он после Доброслава старший. А вон тот, румяный, в красной рубахе, – Ярогнев Рудомерович, сын прежнего князя оковского. Еще Добромер есть и Твердибой, но те вам молоды в женихи, пожалуй – моложе вас. Добряшке – пятнадцать, а Бойко тринадцать всего. Они уже с бойниками на Дон ушли.

– Смотри, Молинка, вон они, женихи наши! – Лютава дернула сестру за рукав.

– А ты-то что же не родила сыновей? – спросила Молинка у Семиславы. – Князю Святке, чай, воеводы нужны!

– Макошь и Лада не дали покуда. – Семислава пожала плечами. – Видно, не для того меня предназначили.

Лютава подумала, что жрица самой Лады такого высокого посвящения уж наверное смогла бы за семь лет замужества выпросить у богини хоть семеро детей. Знать, сама не торопится. Пока не родит, старшей волхвой ей не стать – бездетной женщине не доверят такую должность, боясь, что ее бесплодие навлечет ту же беду на все племя. Впрочем, какие ее годы – еще успеет птенцов вывести, лебедь белая.

Видя, что гостьи на них смотрят и о них, видимо, говорят, оба княжича заволновались, хотя и по-разному. Твердислав, высокий парень лет восемнадцати, с продолговатым лицом, похожий на Доброслава, принял равнодушный вид: дескать, что мне девки с какой-то там Угры! Ярогнев, его ровесник, красивый, с ярким румянцем на щеках, наоборот, покраснел и отвел глаза, но потом вновь бросил на угрянок блестящий взгляд.

Семислава вдруг как-то подобралась; Лютава почувствовала ее напряжение и оглянулась. Через почтительно раздавшуюся толпу к воротам, где собирались бояре, приближалась высокая, статная, худощавая женщина в наряде старшей жрицы, посвященной Марене. Лютава никогда ее не видела, но сразу догадалась, кто это, – она знала, что старшую жрицу оковских вятичей зовут Чернава, что она сама княжеского происхождения и была женой прежнего князя, Рудомера Дедомеровича. После его смерти она вступила в брак с его братом и наследником, Святомером, поскольку не годится старшей жрице племени быть вдовой, но брак этот существовал по большей части на словах и княгиня Чернава жила не с мужем, а здесь, на Зуше, в одном из старейших святилищ Марены. У нее имелось трое детей: старшая дочь, Всеотрада, жила замужем где-то на Упе, младшая пока оставалась в Маренином святилище при матери. Сыном Чернавы был и княжич Ярогнев, будущий повелитель оковских вятичей. Когда-то, должно быть, красивая, она теперь поражала строгой сдержанностью умного лица, величавой осанкой и огромной внутренней силой, которая исходила от нее и разливалась вокруг, сопровождая ее, как волны расходятся вслед за идущей лодкой. Сразу делалось ясно, почему она сохранила положение княгини и верховной волхвы, даже овдовев; и напряжение Семиславы при виде нее становилось понятным. Старая волхва оставалась сильной соперницей для молодой женщины, жаждущей власти и поклонения, и этот противник был пока не по зубам Семиславе. «Не по клюву!» – с мстительной радостью подумала Лютава.

– Здравствуй, княгиня-матушка, здравствуй! – говорил князь Святко, в это время появившийся у ворот. – И ты пришла, ну, начинать будем! Все собрались вроде.

– Здравствуй, князь! – Княгиня кивнула. – Прости, что задержалась, да умер воевода Божегость. Призвала его Марена-мать, пришла пора в путь провожать.

– Умер-таки? – Князь Святко с сожалением покачал головой. – Да примут его с честью боги и предки наши! Хороший человек был и воевода отважный.

– Это лебедянский воевода, – шепотом пояснила Семислава девушкам. – Его уже раненого привезли, лечили, да рана воспалилась.

В этом известии, как в высоких валах Воротынца, отражалась близость войны. Многие из кметей, что собрались возле городских ворот, вместо обычных коротких башмаков или поршней были обуты в высокие хазарские сапоги из некрашеной рыжей кожи, и в этом тоже отражалась война. У своих главных противников славяне понемногу обучались искусству конного боя, перенимали нужное для этого оружие и снаряжение.

По толпе пролетел негромкий гул, вздохи. Люди бормотали напутствия погибшему, и лицо княгини Чернавы внушало почтительный трепет, словно перед ними воочию встала сама Мать Мертвых.

Князь Святко пересказывал людям новости, известные ему от Доброслава, вятичи слушали в молчании. Не оправдались их надежды получить помощь днепровских кривичей, и они оказывались лицом к лицу с хазарами, уже разбившими воронежских поборичей и донских лебедян. Имелась слабая надежда, что киевский князь Ярослав ударит на хазар с юго-запада, но пока от него не приходило вестей, и вятичам, чтобы отстоять свою землю от разорения, приходилось рассчитывать только на себя.

– Так расскажи, княже, что там с угрянами? – крикнул один из мужчин.

Судя по его золотой гривне и уверенному виду, это был кто-то из знатных бояр. При этом он бросил взгляд на Лютаву и Молинку, видимо зная, кто это и как с ними связан его вопрос.

– Это воевода Рудояр, стрый князев, – шепнула Лютаве Семислава. – Он и войско поведет.

Лютава окинула быстрым пристальным взглядом человека, обладавшего в племени вятичей верховной властью на время войны. Рудояр, носивший одно из старинных родовых имен оковского княжеского рода, был уже не молод, но еще силен; все его кости и мышцы, казалось, за десятки лет закалились и приобрели крепость дуба. Суровая жизнь наложила заметный отпечаток на его лицо: от внутреннего угла глаза и от углов рта расходились глубокие морщины, такие же борозды виднелись на лбу, полузавешенном светло-русыми, редеющими, с проблеском седины волосами. Брови были неравномерно изломаны старыми шрамами.

– Сын мой у них гостил, – Святко посмотрел на Доброслава, – пусть он и расскажет. Говори, сыне, – позволил он.

Доброслав шагнул вперед.

– Неласково меня князь Вершина угрянский встретил, – начал он. – Не понравилась ему воля, что боги ему прямо в руки вложили. Не постыдился под женщиной ходить, новой смоленской княгиней. Не пожелал нашу дружбу принять, все отговаривался, время тянул. И даже подлый замысел заимел – хотел меня и людей моих извести.

Возмущенная Лютава едва удержалась от возгласа, но справилась с собой и только сжала кулаки. Глаза ее гневно сверкали. Ей, девушке, чужой здесь, совершенно не полагалось подавать голос, но все в ней кипело от возмущения. Мало того что Доброслав украл их из дома, оскорбил род Ратиславичей, так теперь еще клевещет на них и обвиняет в черных, предательских замыслах, в нарушении заветов, данных богами и предками!

Иные уже бросали на угрянских княжон негодующие взгляды, и только один человек смотрел сочувственно – княжич Ярогнев. Он не сводил глаз с Молинки, которая с разрумянившимися от волнения и обиды щеками стала еще красивее, и думал, что такая девушка уж точно не может быть ни в чем виновата!

– Да и я не так-то прост! – с торжеством продолжал Доброслав, перекрывая шум, который не мешал ему говорить, а только поддерживал. – Нашел я средство, чтобы Вершина, хочешь не хочешь, а дал нам войско! Эти две девы – его старшие дочери, от знатных матерей, от княгинь и жриц. Возьмем их в наш род, отдадим в жены моим братьям младшим – вот увидите, скоро явятся от Вершины послы с приданым, и уж тогда нам, родичам своим, они в помощи не откажут.

– Дождаться бы! – закричали на склоне холма. – Пока они доедут, пока свадьбы ладить, пока войско собирать – хазары уже здесь, на Зуше будут, а то и на Оке!

– Погоди, князь Святко! – вдруг прозвучал спокойный женский голос, и сразу стало тихо – это голос задул общий шум, как сильный порыв холодного ветра задувает огонек лучины. – Что-то не пойму я.

– Что не поймешь, княгиня-матушка? – Святомер повернулся к Чернаве. Только что удалой и бодрый, он разом как-то присмирел.

– Не пойму – разве эти две девицы хотели стать женами твоих сыновей?

– Хотели? – Князь Святко выглядел озадаченным.

Да кто их, дескать, спрашивать будет, при чем тут их желания? Это было ясно написано на его лице, но вслух он своего недоумения почему-то не выражал. И народ помалкивал, не спеша объяснить своей недогадливой княгине, почему желания пленниц никто не спрашивает.

– Много ты на себя берешь, княже! – продолжала княгиня Чернава. – Эти девы – дочери князя, а матери их – великих богинь мудрые служительницы. Или тебе милость Макоши не нужна? Или ты гнева Марены, Матушки Кощной, не боишься?

Она произнесла эти слова негромко, чуть-чуть даже вкрадчиво, но у всех присутствующих потек мороз по коже и волосы шевельнулись от глубинного ужаса, словно звездные очи Кощной Матери глянули каждому из смертных прямо в глаза. А Лютава выпрямилась, кроме естественного ужаса ощущая во всем теле, в каждой жилке трепетный восторг от близости своей повелительницы. Она действительно в этот миг была здесь – Марена, с белым ликом, сияющим, как луна в полнолунье, с черными, как ночь, волосами, похожими на струи темных подземных рек, высокая, совместившая в себе черноту тьмы и белизну снегов, хладная, величавая и лукавая, гневная и милосердная, пугающая и притом необходимая мирозданию так же, как и Великая Мать Макошь – ибо где Макошь поселит новорожденных детей, если Марена не освободит место на земле от тех, чей срок миновал?