Текст книги "Дочери Волхова (СИ)"

Автор книги: Елизавета Дворецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Потрясенный не меньше, а то и больше прочих, Одд решительно пробился через толпу к самому обрыву. Чьи-то сильные руки схватили его сзади, будто хотели помешать ему броситься в реку, но он, не обращая внимания, глянул вниз. Он ощущал ужас и потрясение толпы, накатывающиеся со всех сторон, и сам почти видел то, что рисовалось в их воображении – огромный черный Ящер, который поднимается с холодного темного дна сквозь толщи воды, его уродливая голова с длинной пастью, тянущаяся к маленькой, тонкой фигурке у поверхности… Вот-вот мелькнет в волнах реки исполинское черное тело – и девушка в венке никогда больше не покажется…

Сначала ничего не было видно, только круги широко расходились по мелким волнам да рябь сверкала на солнце тысячами звезд. Потом крики вокруг зазвучали по-иному, с облегчением и радостью, люди хватали друг друга за рукава, указывая что-то на воде. Одд вгляделся, прикрыв глаза от солнца, и увидел в реке среди волн рыжую голову. Мелькнули плечи в белой сорочке. Яромила, уже без венка, уверенно плыла к берегу, где была под кустами отмель и где она могла выбраться на сушу, и длинные распущенные волосы устремлялись за ней широкой волной.

– Слава Ладе и Макоши! – Стоявший рядом Ранята глубоко вздохнул от облегчения, убрал руку с плеча Одда и сделал обережный знак, не сводя глаз с девушки. Одд оглянулся на него. – Уж сколько лет смотрю… еще пока Милка наша невестой Волхова была, покуда замуж не вышла. Теперь вот Ярушка. А ты гляди и все жди: выплывет, не выплывет? Отпустит ее Волхов-батюшка или себе заберет? И что поделаешь – дедами так завещано, богами велено…

У Купалиной горы уже было оживленно: женщины развели несколько костров – не обрядовых, обычных – и в котлах варили кашу и яйца из собранных накануне припасов. Мужики сидели возле бочек с медовухой, в нетерпении поглядывая на них и намекая, что, дескать, пора бы и попробовать. Не перестояла ли? Но молодая Святоборова жена Солога, вооруженная здоровенным черпаком на длинной ручке, бдительно охраняла припас, и приближаться никто не смел. Женщины замешивали тесто для блинов в большой кадушке – близилось время общего пира. Стояли широкие горшки с молоком, творогом, сметаной, сыром, медом, ягодным киселем.

Людей на луговине, раскинувшейся между берегом и лесом, собиралось все больше, изредка мелькали и девушки, но той, кого он искал, по-прежнему не было. К Одду подошел Домагость: в нарядной красной рубахе с Перуновыми знаками и бронзовыми бубенчиками, непрерывный звон которых обозначал Перунов гром, с высоким резным посохом, украшенным теми же узорами, взмокший, растрепанный, он, однако же, был весел и воодушевлен.

– Пойдем, князюшко, я тебя на хорошее место проведу! – предложил Домагость, указывая на бревна возле костров, покрытые овчинами. Они предназначались для старейшин, в то время как всякая мелочь должна была сидеть на траве, где придется. – Скоро будем огни возжигать, пирование начинать!

– А где твоя старшая дочь? – тайком осведомился у него Одд по пути. – Или о ней нельзя говорить? Она сегодня еще придет?

– Придет, придет! – Домагость, которому женщины не могли отказать в праве «попробовать» медовуху, ободряюще похлопал варяжского князя по спине. – Не беспокойся, появится еще. Ведь Леля – она не только Волхова невеста, она еще и русалкам-росеницам старшая сестра и владычица, Росяная Мать! Будут русалки, будет и Леля! Смотри во все глаза – не пропустишь!

– А кто эти рю… рюсалк… – спросил Одд у оказавшегося рядом Раняты.

– А это, как ты давеча рассказывал, которые у вас в горах и в лесах живут и добрым людям пакости делают, – охотно объяснил тот.

– Хулдры? Тролли?

– Вот-вот. Красивые девки и на любовь охочие, только нечистые. Так что от любви их ничего доброго не бывает. Кто русалку полюбит, тот разума лишится и к ней во власть попадет, исчахнет совсем. Увидишь ее – беги!

На середине поляны уже был приготовлен огромный костер – длинные жерди, сложенные клином выше человеческого роста. Дрова большими кучами лежали на краю поляны, чтобы хватило на всю ночь. Но зажигать костер еще не пришла пора. Несколько успокоенный, Одд слушал, как поют женщины, смотрел, как собираются кучками нарядные парни, и ждал, когда появятся девушки.

– Русалка, русалка! – вдруг завопили десятки голосов.

На краю поляны, среди деревьев, мелькнуло что-то белое. Девушка, одетая в белую сорочку без вышивки, с распущенными волосами, с венком из травы, почти закрывшим лицо, пробралась к ближайшему костру и деловито поедала блин, схваченный с деревянного блюда.

– Ах ты, дрянь болотная! – Несколько женщин кинулись к ней, размахивая полотенцами.

Русалка скорчила страшную рожу и бросилась прочь, на ходу доедая блин. Одд отметил что-то очень знакомое в ее фигуре, лице и длинных рыжевато-золотистых волосах; только это была не Яромила, а ее младшая сестра, веселая и бойкая девушка.

И тут же вся поляна наполнилась криками. Из-за деревьев белой стаей вылетели с два десятка русалок – все в таких же белых рубашках с рукавами чуть ли не до земли, с распущенными волосами, украшенные цветами и ветками в листве.

Возглавляла их одна – высокая, рыжеволосая, с особым жезлом в руке, увитым травами. И Одд, хоть и ждал с нетерпением ее появления, с трудом признал в предводительнице русалок Яромилу. Он даже вздрогнул – настолько она сейчас была не похожа на ту ровную в общении, дружелюбную, приветливо-сдержанную девушку. Бледная, с распущенными волосами, она была полна дикого возбуждения, почти до неузнаваемости исказившего приятные черты лица. Ее красота стала пугающей, даже глаза, казалось, горели в полумраке леса диким зеленым огнем. Исторгнув вопль, Росяная Мать послала вперед свое лесное воинство, пробежала по поляне, раздавая направо и налево удары своим чародейным жезлом и заливаясь диким хохотом, от которого мороз продирал по коже. Люди уклонялись в ужасе, отшатывались в сторону, будто прикосновение этого жезла несло им гибель. Впрочем, оно и понятно: жезл был обмотан свежесорванной жгучей крапивой.

С диким визгом вылетая из гущи зелени, русалки хватали что смогут из приготовленного для пира угощения, жадно поедая на ходу, а тех, кто пытался отогнать их, хлестали крапивой.

– Гони их, гони! – кричали со всех сторон.

Вольга пронзительно засвистел и первым бросился на русалок, за ним помчались другие парни. В зарослях поднялась несусветная возня: русалки гонялись за молодежью и подростками, те – за ними; поймав вдвоем-втроем одного парня, русалки рвали на нем одежду и принимались щекотать, а парень вопил, будто его убивали. К охоте присоединились мужики и даже женщины – кто посмелее, – дети и подростки носились вокруг и визжали, старики подбадривали ловцов криками, старухи цепляли русалок за подолы своими клюками, самые вредные даже совали палки им в ноги. Над берегом висели визги и вопли, повсюду царили беготня и драка; от криков звенело в ушах, от суеты рябило в глазах, и неясно было, то ли люди, то ли духи тут мечутся – на меже дня и ночи, светлой половины года и темной, Той и Этой Стороны. Зато если ловили русалку, ее тут же несли к Волхову и бросали в воду.

– Плыви к себе за край и раньше новой весны не возвращайся! – кричали вслед.

Завидев новое развлечение, халейги тут же подхватились и побежали в лес. Визги, вопли и возня постепенно переместились в глубь чащи – под напором толпы русалки отступали. В Купалу кончался срок пребывания русалок на земле, и в это время они, выполнившие свое предназначение, но не желавшие уходить, были особенно опасны. И все же девушкам приходилось уступить – иначе и настоящие русалки не уйдут.

В визжащей и мечущейся толпе Одд выискивал Яромилу, но догнать не мог, хотя замечал много раз. Она словно обрела способность растворяться в воздухе – вот только что была тут, но, вроде бы догнав ее, он видел перед собой лишь березу. Он натыкался на других русалок, и те с дикими воплями били его крапивой, хлестали ветками. Русалки то выскакивали из-за кустов, размахивая крапивой, то дразнили, иной раз даже призывно задирая подол чуть ли не до ушей, и тут же пускались бежать, когда замечали, что их усилия не остались напрасными. Какая-нибудь русалка постройнее и попривлекательнее заманивала податливого парня, дразня его длинными белыми ногами, но едва он начинал гнаться за ней, как из кустов на него выскакивали еще две – уже далеко не такие красивые – и принимались щекотать, валили на траву и не оставляли, пока бедный парень даже орать переставал. Лихорадочное, болезненное возбуждение, переполнявшее русалок, захватывало и их преследователей, неистовые вопли звенели, отражаясь от стволов, и путались в кронах.

В лесу было еще довольно светло, сумерки клубились только в самых густых зарослях, и садящееся солнце озаряло вершины. Иной раз, глядя на закатную сторону через перелесок, можно было увидеть огненное сияние, и казалось, будто за краем поля, прямо на земле, разложена густая цепь костров; только с опушки становилось видно, что это лишь солнце, залившее пламенем весь небокрай.

Постепенно отступая, русалки уходили от преследования и скрывались в чаще. Там уже никто не решался за ними гнаться – нужно было лишь прогнать их от обитаемых мест. Русалки заметно поуменьшились в числе, – те, кого поймали и бросили в воду, выбирались на берег, но больше не присоединялись к стае и шли домой переодеваться. Остались только самые проворные, не давшиеся никому в руки.

Одна за другой девушки, перекликаясь и собираясь вместе, тянулись к Див-озеру, которое еще называли Девьим. Мужчинам нельзя было сюда являться, да и девушкам позволялось его увидеть лишь несколько раз в году, в дни чествования русалок. Сюда они весной приносили в подарок росеницам рубашки, полотенца и венки, здесь окончательно прощались с ними.

И сюда же забрел заплутавший в незнакомом лесу князь Одд, понятия не имевший о том, что это озеро запретно для мужчин. Он вообще не знал ни о каком озере – просто лес вдруг расступился, он увидел поляну шириной в десяток шагов, а за ней – густые кусты, старые ивы и блеск воды. Озеро было неширокое, но длинное, вытянутое вдоль поляны, берега его густо заросли камышом и кустами, так что проходов к воде оставалось лишь несколько.

Устав от беготни по лесу, разгоряченный, Одд хотел умыться, как вдруг услышал за деревьями женские голоса. Скрывшись за ближайший куст, он всмотрелся – среди зарослей, на другом краю поляны, мелькнули уже знакомые белые рубашки. Одд присел, благодаря судьбу за то, что здесь есть где укрыться. И без пояснений он понял, что забрел туда, куда не надо было. В памяти его всплыли старинные предания Севера о таких же озерах в глухом лесу, где купаются валькирии, лебединые девы. Его пробирала жуть от ощущения, что он будто попал в предание: стена леса отгородила его от обычного человеческого мира, заперла в плену Той Стороны. Но даже если не думать о преданиях, он понимал, что эти женщины могли быть по-настоящему опасны. Он совсем недавно видел, как бесновались русалки, терзая мужчин, попавшихся им в руки. Если же здесь, в своих лесных владениях, они, разгоряченные праздником и особым отваром русалочьих трав, приводивших их в это неистовство, обнаружат мужчину, то могут счесть его присутствие оскорблением для своих богов – и тогда не посмотрят, кто перед ними. А с десятком разъяренных, не помнящих себя молодых женщин даже сильный мужчина не справится – можно живым не уйти. И Одд скрылся подальше в кусты, где была достаточно густая тень, и затаился там, надеясь, что его не обнаружат.

Но сам не отрывал глаз от Яромилы – ведя за собой два десятка подруг, она шла первой, и он сразу увидел ее. Ладожские девушки, в русальных рубашках-длиннорукавках, вышитых знаками воды и огня, грозы и дождевых облаков, покойных предков и прорастающих трав, в растрепанных венках, с травой и листьями в распущенных, спутанных волосах, едва стояли на ногах от целодневного хождения, беготни и возни. Постепенно успокаиваясь, обессиленные буйством, они уже изнемогали от русалочьего духа, который вдохнула в них особая «русалья трава». Они приманили русалок, приняли их в себя и теперь должны были вынести их из земного мира. Тяжкая ноша неземного духа обременяла их, но оставалось немного – только искупаться в Див-озере, чтобы вода вымыла из их тел русалочий дух и унесла его за край неба. А они, освободившись от иномирного присутствия в себе, смогут вернуться домой, переодеться и присоединиться к остальным гуляющим. Обычно они успевали до того, как разожгут священный костер, и впереди их ждала веселая ночь, полная игр, песен и плясок.

Многие девушки уже напевали на ходу, предвкушая веселье и встречи с женихами. Позади Яромилы шли Дивляна, Белка и Веснояра – все три хохотали, будто пьяные, шатались от смеха, поддерживая друг друга и иногда вместе валясь на траву. По их обрывочным, сдавленным восклицаниям можно было понять, что они обмениваются воспоминаниями о ловле в роще: Дивляна успешнее всех приманивала парней задранным подолом, а Снежица и Белка ловчее других хлестали их крапивой, норовя попасть по тем самым частям тела, которые парни жаждали пустить в ход.

– А Осташка-то как?

– Ой, и не спрашивай! Сейчас расскажу!

– А он-то… А этот! А она! Слушай, слушай! – выкрикивали они, бешено теребя друг друга, и больше ничего нельзя было разобрать.

Веду я русалку от бора до бора,

– запела Яромила. Она тоже тяжело дышала, даже голова кружилась, но впереди манило теплым закатным блеском озеро, а за ним – отдых от утомительных обрядов, которые никому сегодня не стоили стольких сил, как ей.

Ой, Лели-Лели, от бора до бора!

– подхватили девушки, и даже те, что хохотали, постепенно успокоились и тоже стали петь.

По вечеру рано, из бора до бора,

Ой, Лели-Лели, по вечеру рано!

Из бора до бора, в зелену дубраву,

Ой, Лели-Лели, в зелену дубраву!

Русалка-лесовица, росяная сестрица,

Отвяжись, отступись, в белый свет не кажись!

Тут тебе не век жить, до весны здесь не быть!

Ступай в реку глубокую, на осину высокую,

Осина, трясись, а русалка, уймись!

Мне с тобой не водиться, не кумиться,

Ступай в бор, в чащу, к матери лесной!

Она тебя ждала, во мху постелюшку стлала,

Муравой устилала, подголовьице клала,

Там тебе и спать, а нас, внучек Дажьбожьих, вовек не видать!

В сини воды уходи, за мной больше не ходи!

Пока пели, дошли до берега. И когда песня кончилась, девушки с визгом бросились в воду. Белые рубашки, срываемые на ходу, полетели в разные стороны. Даже до Одда, таящегося в под кустом, достигали брызги, воздух звенел от воплей.

Чья-то сорочка упала прямо на куст, за которым он сидел; не желая, чтобы его заметили, он тихонько стянул рубашку с куста и засунул поглубже под ветки. Наверное, их крики были слышны далеко, но никто не решился бы приблизиться, зная, что сейчас духи русалок покидают девичьи тела и уносятся с темной водой в подзакатную сторону – туда, куда уходит все неживое, отбывшее дозволенное время в земном мире. Попадаться на пути было крайне опасно, и сами девушки замирали от жути, чувствуя, как холодная вода омывает тело и вместе с ней выходит нечто чужое, на миг оставляя внутри пустоту.

Сквозь ветви Одд видел, что вода кипит от резвящихся белых тел; казалось, буйный русалочий дух не хотел оставлять их, девушки брызгались, будто пытались утопить друг друга, визжали до хрипоты, плескались, будто хотели разбрызгать всю воду Див-озера по зеленым берегам.

Наконец сначала одна, потом другая, утомившись и замерзнув, стали выбираться на берег. Облепленные распущенными мокрыми волосами, в которых застряла трава, обнаженные, с ошалелыми глазами, они как никогда напоминали русалок. Но все же буйство их оставило, они уже почти пришли в себя. Выжимая волосы, девушки подбирали свои рубашки, наскоро вытирались, натягивали их и по одной, по две скрывались в лесу. Назад, в свои дома, им нужно было пробраться незамеченными – если кого-то заметят, то будет считаться, что русалки не ушли, и тогда весь год от них можно ждать разных пакостей.

Вот Дивляна, первой выбравшись из воды и спешно одевшись, убежала; ей не терпелось добраться до дома, переодеться и поскорее попасть назад на поляну, где ее с нетерпением ждал Вольга.

Яромила вышла из воды последней. Сестра Льдиса и Ласка, ее подруга, уже натягивали рубашки, прыгая, чтобы согреться; кроме них, на берегу никого больше не было. Завидев Яромилу, они помахали ей, приветствуя повелительницу русалок: дескать, мы пойдем и ты давай за нами, у костров встретимся! Яромила помахала им в ответ и пошла в ту сторону, куда кинула свою рубашку.

Только почему-то рубашки нигде не было. Она помнила, куда ее бросила, и знала, что оставила ее довольно далеко от воды, так что волной не смыло бы. За кусты, что ли, завалилась? Или в самом деле русалки унесли на прощание? Солнце уже село, но было достаточно светло, чтобы отыскать пропажу, и Яромила заглянула за куст.

И тут же поняла, в чем дело. Из гущи кустов ей навстречу шагнул человек, держащий в руках ее рубашку. Человек, которому тут никак не место, – мужчина, варяжский князь Одд. И все же Яромила ничуть не удивилась. Сами боги свели их здесь и сейчас – случилось то, чего она давно уже ждала в глубине души.

– Так вот где моя пропажа! – насмешливо воскликнула она. Ее негромкий утомленный голос, низковатый и хриплый, в котором еще слышалось дыхание холодной глубокой воды, показался голосом настоящей русалки, и тревожное и одновременно манящее чувство пробрало Одда. – А ты как сюда попал? Сюда мужчинам приходить нельзя. Это озеро – запретное. Только для… духов воды и земли. – Она не знала, как правильно назвать русалок на северном языке.

– Я не видел тут никаких духов, – ответил Одд. Он пытался смотреть ей в лицо, но у него ничего не получалось – взгляд против воли скользил по ее телу, по высокой красивой груди, белым плечам, тонкой талии, плавным изгибом переходящей в стройные, по-девичьи узкие бедра и длинные ноги. И его взгляд смущал ее так же мало, как если бы она и правда была духом воды, который своей красотой, словно оружием, подчиняет себе смертных мужчин. – Я видел… прекрасных дев, похожих на лебедей, которые сбросили здесь свое лебединое оперение…

Одд говорил прерывисто, как будто забывая простые слова, его дыхание участилось, лицо изменилось – он уже почти не владел собой, охваченный одним-единственным желанием. Его предупреждали: беги! – но он не помнил об этом, да и не послушался бы. Яромила собрала волосы, чтобы отжать их, потом взяла из рук онемевшего Одда свою рубашку и стерла с тела капли воды.

– Я не отдам тебе ее просто так. – Одд снова забрал у нее влажную рубашку. – Тот, кто подберет лебединое одеяние, получит власть над самой валькирией.

– А ты хочешь власти надо мной? – Яромила посмотрела на него, насмешливо изогнув брови.

– Я хочу… – Прерывисто дыша от волнения, Одд не сводил с нее глаз. Он мог не объяснять, чего именно ему хочется. – Ты прекрасна… как богиня… Ты – истинная ландвет… ты даже больше, чем ландвет. Ты была богиней Торгерд в кольчуге и шлеме, но в образе вашей богини… Лелье, да?.. ты прекраснее во сто крат. Сама богиня любит тебя за то, что ты даешь ей такое прекрасное земное воплощение.

– Пять лет уже даю, – ответила Яромила. Теперь наконец-то она избавилась от божественного и русалочьего духа в себе и смотрела на все происходящее обычным трезвым взглядом. – С тех пор как мне тринадцать сравнялось. Я – старшая дочь старшей дочери Любшиного рода, на мне благословение Волхова. Пять лет меня на белом коне возят и славу мне поют, и я одна из всего честного народа пять лет великодня не вижу. Все поутру на Дивинец собираются солнышко ясное встречать, смотреть, как оно играет в небе, все за травами в рощи идут, песни поют, жизни радуются, а меня теми же травами в бане моют, чтобы Лелю впустить. Все за белым конем ходят, в кругу пляшут, а я сижу в темноте, с завязанными глазами, не вижу ни людей, ни солнца, только и думаю, как бы в седле удержаться. Все Волхов славят с его невестой, а я… в воду падаю. Ко дну иду и думаю: утянет, не утянет? Выплываю, плыву и думаю: отпустит, не отпустит? И так страшно, так жутко мне… ведь возьмет, если захочет, потому как по доброй воле, по уговору старинному я людьми ему отдана… Понимаешь ты?

Она подошла к Одду вплотную и положила руки ему на грудь, словно искала защиты у живого человека от того темного, стылого ужаса речной глубины, куда была обречена сходить каждое лето – год за годом. Он обнял ее и прижал к себе, и она прильнула к нему, потому что порядком продрогла в вечерней роще после прохладной озерной воды, а от тела сильного мужчины исходило тепло, которого ей так не хватало. Он мог дать ей опору в этом мире, который требовал от нее напряжения всех ее человеческих сил, и даже больше.

– И теперь – все веселиться будут, а я буду Лелю в себе беречь. Я старшая дочь старшей дочери, она не отпускает меня, для себя бережет. Понимаешь ты? – шептала Яромила, покоряясь его объятиям и прижимаясь лицом к его плечу. – Никогда я, как человек, не жила. Все только, как она…

– Я понимаю, – шепнул Одд, зарываясь лицом в ее влажные волосы, которые, постепенно подсыхая, уже завивались на висках в задорные огненно-золотистые кудряшки. – Я знаю, каково это – носить в себе бога. Но боги никогда не выбирают для этого тех, у кого не хватит сил и простора в душе, чтобы их вместить. Через нас они выходят в человеческий мир, и мы делаем для них все, что можем. Но я освобожу тебя.

Его руки жадно скользили по ее телу, поглаживая по спине, по бедрам, и Яромила льнула к нему, согреваясь и постепенно расслабляясь. Впервые в жизни она встретила человека, достаточно сильного, чтобы не только понять ее, но и помочь ей. Того, кто не побоялся бы встать на пути у богини, кто не был скован трепетом и почтением перед волховским Ящером – ее божественным женихом. Яромила больше не хотела быть невестой Волхова. Уже пять лет она была богиней-Девой, и вечно юная Леля не давала ей двигаться дальше по дороге ее земной человеческой судьбы. Но теперь все – Яромила-Леля погибла, осталась на темном дне, и новой весной юная богиня-Дева найдет себе новое воплощение. Наконец-то она могла поддаться своему влечению – тому, что все эти дни зрело и крепло в ней, став неодолимым.

Губы Одда мягко касались ее лица, пока не добрались до губ, нежных и прохладных; она приоткрыла их, подчиняясь ему, и своим поцелуем он словно бы влил в нее тот жар, которым сам был переполнен. Дрожа от нетерпения, Одд поднял ее на руки, выбрал ровное место и осторожно положил Яромилу на траву, потом склонился над ней и стал целовать – сначала шею, потом спускаясь все ниже, на грудь, живот и бедра. Она не возражала, а только поглаживала его волосы и плечи, дыша все чаще и глубже. Ей было тепло, русалочий дух ушел, сменившись сладким томительным чувством, и неведомая сила словно несла ее вперед – сила любви, что поддерживает и обновляет мир.

Продолжая целовать ее, Одд лег рядом на траву, свободной рукой расстегнул пояс, стащил свою знаменитую красную рубашку, потом вторую, нижнюю, и отбросил их обе. Яромила гладила его по груди, по спине, по плечам, везде натыкаясь пальцами на шрамы – в основном старые, побелевшие, но один на правом плече оказался еще довольно свежим и выделялся красной неровной полосой. Ее руки гладили его по спине, коснулись бедер, и тогда он рванул узел на штанах, развязал их и сбросил до колен. Яромила развела бедра, позволяя ему поместиться между ними, и он накрыл ее собой, тяжело дыша и не в силах больше сдерживать свое желание. Но и она уже постанывала, изгибалась и двигалась, чтобы помочь ему, а также стремясь наконец дать выход своему томлению, теперь уже вовсе нестерпимому. Она почувствовала боль, но та почти растворилась среди наполнявшего ее возбуждения и не имела никакого значения, – и Яромила вскрикнула почти с торжеством, будто хотела, чтобы земля, вода и небо знали: кончается ее бесплодное девичье существование, из отцветающей Лели она становится плодоносящей Ладой, способной принести в мир новую жизнь.

В то же время она понимала, что рядом с ней не бог, а обычный человек, мужчина, забывший себя от страсти. Одд рычал, как зверь, постанывал и безотчетно терся лицом о ее лицо, то покусывал ее ухо, то поднимал голову, и она видела над собой его лицо с совершенно бессмысленным от упоенного блаженства взглядом.

Яромила вдруг впилась ногтями ему в спину, повинуясь еще незнакомому внутреннему порыву, провела по ней, не помня себя, и в это время Одд хрипло вскрикнул и опустился на нее, словно обессилев. Его переполняло чувство, будто он сделал нечто важное, и в то же время он испытывал облегчение и торжество. Он безотчетно стремился к Яромиле с того мгновения, как впервые увидел ее в лодье на Волхове, и вот добился – она принадлежала ему. Чувствуя восхищение, нежность и благодарность, медленно приходя в себя, он поглаживал ее кончиками пальцев с такой нежностью, которой трудно было ждать от его загрубелых рук.

Они еще некоторое время лежали на траве, тесно прижавшись друг к другу, но потом где-то вдали послышались голоса.

– Кто там? – Одд поднял голову. – Опять духи?

– Это ищут меня. – Яромила приподнялась и выглянула из-за его плеча. – Наверное, заметили, что я так и не пришла с озера. Не высовывайся. – Она положила руку на его затылок. – Если тебя здесь найдут – могут утопить. Забери свою одежду.

Не вставая с травы, Одд ловко завязал штаны, подобрал нижнюю рубашку, вывернул ее как надо и натянул. Пояс с позолоченными бляшками висел на ближайшем кусте, а верхняя рубашка завалилась куда-то. Искать ее было некогда, и он ползком отодвинулся дальше в заросли.

Яромила встала с травы и надела свою рубашку, которая лежала у нее под головой. Из-за деревьев вышли все те же Льдиса и Ласка.

– Ярушка! – несмело окликнули они. – Ты здесь?

– Русалки, что ли, ее унесли? – Из-за их спин показалась Снежица, уже одетая по-человечески, в нарядную рубаху с красными полосами и черную поневу с редкой крупной клеткой – как положено вдове, но это совершенно не шло ей, поскольку при взгляде на эту женщину трудно было сомневаться в ее могучих детородных способностях.

– Я здесь. – Яромила вышла из-за кустов. В траве у нее под ногами обнаружился смятый ком красного шелка, и она поспешно подняла его и свернула, чтобы не блестела причудливая золотая вышивка, сделанная мастерицами загадочного острова Эрин. – Что вы тут бродите?

– Да тебя потеряли! – Снежица пошла ей навстречу. – Вологориха нас послала: говорит, примечаю, все девки из леса вышли, а Ярушки нет! Не случилось бы чего, говорит! Ну, мы и пошли искать.

– Ой, что это у тебя, будто кровь на рубахе? – Ласка вдруг заметила небольшое красное пятнышко у нее на подоле.

– По лесу носились – коленку ободрала. – Яромила беззаботно отмахнулась. Крови было совсем немного. – Унялось уже, ничего.

Разговаривая, они стали удаляться от озера. Яромила не оглядывалась, старалась спрятать за спиной свернутую рубашку из плотного красного шелка. Одда никто не заметил, а ей еще нужно было добраться до дома и переодеться. А то, что его знаменитая рубашка осталась у нее – это хорошо. Яромила знала, для чего эта вещь ей пригодится. И даже знала когда.

Дивляна пробиралась к дому вдвоем с Веснавкой – Белка отстала от них, потому что ей нужно было к Зубцову двору, в другую сторону. Таясь за углами построек, кустами и пряслами, две русалки с мокрыми волосами и во влажных рубашках, липнувших к телу, перебегали от дома к дому, пригнувшись и стараясь не выходить на открытое пространство. При этом они посмеивались, тщетно призывая одна другую к тишине. Важно было, чтобы их никто не заметил. К счастью, немногие встречные не хуже самих девушек знали, что замечать их нельзя, поэтому, если и попадались им по пути люди, – Божилова молодуха, спешащая домой кормить грудного ребенка, или Веренина бабка, ковылявшая с горшком киселя для жальника, – те сами отворачивались и делали вид, будто любуются небом, лишь бы не взглянуть ненароком на русалок и не испортить проводы.

За Путениным двором девушки расстались: Веснавка метнулась к избушкам Братомеровой связки, а Дивляна со всех ног, пока никого рядом не было, пустилась к своему дому. Вот-вот, еще немного, только переодеться и наскоро заплести волосы, и можно бежать назад, к Купалиной горе, где с нетерпением ждет ее Вольга. Сегодня они, хоть и виделись не раз, едва смогли переброситься парой слов: то травы, то песни, то «вождение Лели» почти не оставляли возможности для разговора. И менее всего – изгнание русалок.

Но теперь, во время ночных игрищ, все будет по-другому! Еще бы мать не слишком пристально за ней следила и не приставила к ней опять, как в прошлый раз, братца Вельшу, чтобы тот отгонял слишком настырных женихов. Да Велем и сам рад будет, если его отпустят на свободу. Больно ему весело – всю купальскую ночь возле родной сестры отираться!

В доме было совершенно пусто, только в Доброниной избе оставалась Никаня со своим младенцем. Чудины тоже празднуют Купалу, которую называют смешным словом «кокуй», чем дают парням повод для множества шуток, – вспомнив об этом, Дивляна снова прыснула от смеха и зажала рот рукой. Остальные же домочадцы были на Купалиной горе.

Дивляна скользнула в избу, перевела дух – добралась удачно! – и стала подниматься из сеней по лесенке в повалушу. Освещалась та только небольшим окошком. Сейчас заслонка была отодвинута, но все равно в полутьме едва можно было разглядеть лари и лежанки. Не тратя времени на выбивание огня, Дивляна пробралась к своей лежанке, где заранее разложила новую праздничную одежду, и торопливо стянула влажную длиннорукавку. От той шел густой дух лесной зелени и озерной воды, напоминая о недавнем буйстве, и Дивляна отбросила рубашку.

И тут вдруг кто-то схватил ее из темноты и крепко облапил могучими руками! Дивляна вскрикнула от неожиданности: что за домовой на нее набросился в пустом доме? Знакомый голос шепнул ей в ухо:

– Да не ори, это же я!

Она узнала Вольгу – по голосу, по запаху, по тому радостному чувству, которое всегда охватывало ее рядом с ним.

– Ты откуда взялся? – охнула она шепотом, хотя услышать их было некому.

– За тобой пришел.

– Да ты что! – весело возмутилась Дивляна, смущаясь, что Вольга держит ее в объятиях обнаженную, и несколько надеясь только на темноту в повалуше. – Никому же нельзя видеть… а то русалки не отвяжутся!

– А я и не вижу. Тут темно! – Вольга засмеялся. – Темнее, чем в лесу. Зато и нас тут никто не увидит! – Он обнял ее крепче, передвинулся так, чтобы прижать к груди, наклонился и нашел в темноте ее губы. – А то там, на Купалке, за тобой в десять глаз следят…