Текст книги "Месть женщины среднего возраста"
Автор книги: Элизабет Бушан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)
Глава 18
Я знала, что Натан будет все отрицать. Знала, что он будет бороться с чувством, которое считает неправильным и унизительным, но оглядываясь назад, понимаю, что мой выход на работу стал для нашего брака раздражающим фактором. Я неправильно рассчитала время: чуть позже Натан был бы не против.
Думаю, ему казалось, что наши отношения утратили чистоту, и иллюзия была разрушена.
Через шесть месяцев после того как я начала работать ассистентом в книжной рубрике, заболел Сэм. Все началось с высокой температуры. «Обычный вирус», – заверила я Нэнси, девушку из Новой Зеландии, которая выручала меня после обеда. Пришлось доплатить ей, чтобы она осталась на весь день. Я схватила сумку с книгами и выбежала из офиса.
На третий день у Сэма началась рвота, температура по-прежнему была тревожно высокой. В восемь часов позвонила Нэнси, извинилась и сказала, что не может больше пропускать колледж. Я нашла Натана в кабинете и попросила взять выходной. Поскольку я была новичком на работе, мне не хотелось рисковать. Натан бросил пачку конвертов в корзину с пометкой «счета» и задумался.
– Нет, – ответил он, и мне показалось, будто он давно ждал этого момента. – Я не могу взять выходной без предупреждения.
Я изготовилась к бою:
– Пожалуйста. – Если он произнесет: «А я что тебе говорил», у меня случится истерика.
– А я что тебе говорил, – бросил Натан, но таким тоном, что мой гнев утих, не успев родиться. Это был серьезный спор.
Повисла ледяная тишина.
– Не могу поверить, что ты это сказал. Ему хватило такта изобразить неловкость.
– Прости. Но ты знаешь, как я отношусь к твоей работе. Именно такую ситуацию я и предсказывал. Я просил, чтобы ты подождала, пока дети подрастут. – Он повернулся ко мне спиной и принялся скреплять документы. – Ты хоть понимаешь, как тебе повезло, Роуз, ведь тебе необязательно работать!
– Натан, это моральный шантаж. Что случилось с нашей договоренностью? «Я помогаю тебе, ты помогаешь мне». Куда она подевалась?
– Я не знаю, – ответил он. Меня обожгли его слова.
– Ты же сам помог мне найти работу.
– Для тебя это превратилось в навязчивую идею.
– Ради бога, – огрызнулась я. – Я тебе припомню в следующий раз, когда тебе понадобится поддержка.
Я позвонила Ианте и взмолилась о помощи. Она была только рада помочь и привезла с собой старую головоломку с изображением Марафонской битвы, в которую я играла в детстве, и «Маленький домик в прерии». Я сомневалась, что Сэму придется по вкусу описание жизни первопроходцев американского Запада с точки зрения девочки, но когда вечером я вернулась, Поппи сидела на его кровати и играла в медсестру, кормя брата с ложечки свежевыжатым соком, а он тоненьким голоском читал «Маленький домик» вслух. Я вошла в комнату, и сын поднял голову.
– Мам, какая классная книжка.
Какое утешительное зрелище – словно картинка из книги.
Ианта подшивала юбку.
– По-моему, ему уже немного лучше. – Она откусила зубами нитку, и я вздохнула с облегчением. Нитка ныряла и выныривала из цветастой ткани. – Ужин готов, – сказала Ианта, – и я все постирала. – Она потянулась за ножницами, и из корзинки выпала шпилька; белая хлопковая нить размоталась. – Все под контролем.
В тот вечер Сэму стало хуже – Ианта оказалась чересчур оптимистичной. Я стояла на страже в комнате, пахнущей рвотой и дезинфицирующим средством. Натан ходил туда-сюда на цыпочках и игнорировал меня.
– Бедняга, – сказал он Сэму, который пытался храбриться.
В час ночи Натан отправился спать, и пропасть между нами стала еще шире.
Сэм бредил и ворочался. Каждый час я измеряла ему температуру; спустилась на кухню, подогрела воду и отнесла ее наверх в темноте и тишине. Я осторожно вымыла Сэма, его тоненькие белые ножки, руки, пальцы, бледное, измученное лицо. «Пожалуйста, поправляйся, – молилась я про себя. – Пожалуйста, пожалуйста, пусть все будет в порядке».
Под утро мне удалось напоить его двумя ложками кипяченой воды, и он задремал. Я погрузилась в сон.
Меня разбудили жалкие, отчаянные звуки рвоты и плач Сэма. Я запаниковала.
– Натан, – позвала я, – Натан. – Он сонно ввалился в комнату. – Надо отвезти его в больницу.
Не колеблясь ни секунды, он начал действовать. Вместе мы завернули Сэма в старый зеленый халат Натана, чтобы ему было теплее, посадили в машину и на максимальной скорости поехали в отделение скорой помощи больницы Святого Томаса. В приемном покое нам пришлось ждать целый час. Мы по очереди держали нашего падающего от изнеможения сына.
Натан что-то шептал ему в утешение и целовал спутанные волосы у него на макушке. Со мной он разговаривал лишь в случае необходимости.
Так мы и сидели среди крови, шума, затхлого воздуха и боролись со своими отчаянием. Сэм приник к моему плечу. Я так устала, что у меня горели глаза; я прижала его к себе.
– Натан, – прошептала я. – Прошу тебя. Он взглянул на меня – на ту развалину, что от меня осталась.
– Ох, Рози, – проговорил он. – Я принесу тебе кофе. – Он вернулся с кофе и вложил полистироловую чашку в мою свободную руку. – Давай же, выпей. – Он погладил меня по щеке: таким образом он извинялся. Я благодарно улыбнулась ему, и он улыбнулся мне. – Давай же, – настаивал он. – Пей.
Сэма положили в больницу на обследование, и он быстро пошел на поправку. Педиатр так и не смог сказать, что именно с ним произошло, но был уверен, что ничего серьезного. «Возможно, он испытал шок, или прошла аллергическая реакция, и его организм взбунтовался. Ему нужен отдых, тишина и никаких переживаний».
Я позвонила на работу и сказала, что дня два меня не будет. Я пообещала Сэму остаться с ним в больнице. Бледный, испуганный, он все еще храбрился и прошептал:
– Я рад, что ты со мной, мама.
Я обняла его за плечи. Я уже чуть не забыла, как это чудесно и страшно – быть матерью.
– Обычный вирус, – сказала я Хэлу, когда меня вырвало в аэропорту Бразилии, а потом и в жарком, шумном отеле вблизи аэропорта. Я лежала на кровати, приложив к глазам платок, смоченный в холодной воде.
Солнце пробивалось сквозь полузакрытые веки; его свет и жар еще никогда не казались такими навязчивыми. Мы были на континенте суровых джунглей, высокой влажности, изнуряющего зноя и великой реки.
Это и было путешествие-сюрприз, которое готовил Хэл, – его секретная экспедиция. Я надеялась, что мы отправимся в Марокко и в пустыню, но Хэла захватила страсть к экологии – новая наука, шаг вперед и так далее. Кто-то должен этим заниматься, говорил он; но мне казалось, что его притягивала романтичность этой темы. Добро против зла. Маленький человек сражается с большими людьми. Последние шесть месяцев он работал, чтобы обеспечить финансовую поддержку экспедиции, целью которой было доказать пагубность вырубки леса на территории племени яномами, простиравшейся от лесов Ориноко в Венесуэле до самой северной границы бассейна Амазонки в Бразилии.
Еще в Англии, когда он раскрыл свой секретный маршрут, я сказала:
– Неудивительно, что ты мне ничего не говорил. – Я собирала вещи, покидая Оксфорд навсегда. – Я не хочу туда ехать. Надо было меня спросить.
Он отнял у меня стопку одежды, которую я держала в руках, бросил ее на кровать и обнял меня.
– У тебя же были выпускные экзамены. Послушай, жизнь этих людей находится под угрозой. Их численность упала уже до десяти-пятнадцати тысяч, и эта цифра быстро уменьшается. Вырубка лесов разрушает их дом, и крупным корпорациям на это наплевать. – Мы должны увидеть, что там происходит, и предупредить агентства, которые смогут что-то сделать.
Отъезд из Оксфорда был для меня мучительным; я сама себя не узнавала, стала плаксивой и раздражительной. Я оттолкнула Хэла и запихнула в чемодан пару носков.
– Нельзя же потребовать, чтобы я все бросила.
– Как хочешь, – беззаботно произнес Хэл тоном, который означал «хочешь соглашайся, хочешь нет». – Я найду кого-нибудь еще. – Я резко обернулась. Он безразлично пожал плечами. – Не переживай, Роуз. Я думал, тебе мой сюрприз понравится. Но могу взять на борт кого-нибудь другого. Нет ничего проще.
Это была угроза, и я запаниковала.
– Нет, Хэл! – закричала я. – Все в порядке. Конечно, я поеду, забудь, что я сказала.
Хэл умел побеждать; в отличие от меня, он никогда не злорадствовал.
– Думаю, ты ни о чем не пожалеешь. – Она наклонился и подарил мне поцелуй, от которого каждая клеточка затрепетала. – В следующий раз поедем в пустыню, договорились? – Я, как всегда, уступила.
Я позволила ему распоряжаться мной; Хэл был моей поэзией и страстью. Он был юношей-мечтателем, шепотом очарованных стран, волшебником, преобразившим мою жизнь.
– Что-то не так? – спросил он меня через пару дней.
– Нет-нет, ничего.
– Уверена?
– Вполне.
Исследование должно было занять четыре месяца, и мы договорились, что я пробуду с ним первые три недели, а затем вернусь в Англию, чтобы приступить к работе. Мы долетели до Бразилии и сели на местный рейс до маленького городка Кецель, где нас ждал проводник. Целую неделю мы мучились незнанием языка, обсуждали детали, расписание и поставки продовольствия, после чего загрузили самолет на шесть мест и отправились в тропические леса.
Миля за милей из окна самолета разворачивался мир невообразимых размеров. Растительность оказалась столь густой, что было невозможно разглядеть землю; время от времени внизу поблескивала река, илистая и мрачная. Кое-где над деревьями висел густой туман.
Самолет дрожал в тонком воздухе; пилот то и дело прикладывался к термосу. Хэл скорчил гримасу, и я попыталась отшутиться:
– У китайцев есть проклятие: пусть сбудутся все твои мечты.
Самолет накренился, и внезапно желудок свело от приступа тошноты. Слова застряли на языке; я наклонилась, чтобы завязать шнурок на ботинке, и поняла, что солгала Хэлу. Кое-что действительно было не так, и я так и не разобралась с этой проблемой.
Одному Богу известно, как нам удалось приземлиться на примитивной взлетной полосе, но мы все же сделали это. Лес взмыл вверх, чтобы поглотить нас, самолет отрикошетил от неровной поверхности, и мы сели.
На следующее утро мы отправились в базовый лагерь, расположенный в брошенном поселении племени яномама. Хэл и проводник шли впереди, прорубая заросли в джунглях и освещая препятствия на пути. Носильщики были так тяжело нагружены, что мне стало стыдно; но они привычно выполняли свою работу и не роптали.
Лес был похож на клетку, построенную из перекрещивающихся зеленых пластин, некоторые из которых не подходили по размеру.
Через несколько часов изнурительной ходьбы я соскучилась по небу, как по доброму другу. Земля была сырая; ноги вязли в жидкой грязи; я то и дело спотыкалась о корни, жара изнуряла, среди детрита цвели странные яркие бутоны в форме звезд – это была чуждая среда обитания.
Хэл время от времени оборачивался и ободряюще махал мне рукой. Один раз он подошел ко мне и перевязал бандану на шее, чтобы она впитывала пот.
– Молодчина, Роуз.
– Ты счастлив? – спросила я.
– Очень.
Обернутые в москитные сетки, мы провели первую ночь в натянутых между деревьями гамаках, слушая непонятные звуки ночного тропического леса. Время от времени один из носильщиков поднимался, чтобы проверить, горит ли костер, и патрулировал лагерь. Мой живот временно успокоился; на меня повлиял этот странный лес и его звуки.
– Тарзан любит Джейн, – тихо проговорил Хэл.
Я не ответила. В этом большом причудливом мире слова были неуместны.
На исходе второго дня изнурительной ходьбы мы прибыли в поселение яномами, покинутое туземцами после того, как компания-лесозаготовщик начала вырубку в миле отсюда. Хижины в форме пончиков, крытые пальмовыми листьями, остались на месте. В некоторых из них могло поселиться до двухсот человек; но у каждой семьи был свой очаг. Центральная зона была отведена под общие занятия, например танцы и пение.
Я выбрала очаг и бросила рюкзак на глинобитный пол его цвет был разным – от кроваво-алого до темно-бордового; кругом кишели насекомые. В любую минуту могла спуститься тропическая ночь – это происходило так быстро, что у меня захватывало дыхание.
Появился Хэл и принес остальные наши пожитки.
– Темнеет.
– Давай разберем вещи.
– Держи. – Он протянул мне хлопчатобумажный спальный мешок. Не обращая внимания, я зажала рукой рот, выбежала на улицу, и меня вырвало в подлесок.
Я почувствовала, что Хэл стоит позади меня. Выпрямилась и обхватила руками живот.
– Скажи мне правду, – проговорил он. – Есть ли вероятность, что ты беременна?
– Не уверена. Возможно, – прошептала я. – Я не знаю.
– Задержка есть?
– Больше трех недель.
Он грубо схватил меня за плечо.
– Что ты собираешься делать?
– То есть, что мы собираемся делать? – Я закрыла глаза. – Кстати, еще ничего не ясно.
Это может быть что угодно. Бывает, что организм выходит из строя, потом приспосабливается.
– Надеюсь, – ответил Хэл. – Боже, как я на это надеюсь.
Первая из двух запланированных экспедиций из базового лагеря проходила на лодке и вела в Цацтелал, где находилось представительство лесозаготовительной компании; говорили, что там видели яномами.
Я сидела на корме лодки, завороженная желто-зеленым зеркалом, воды которого мы рассекали. Хэл был на носу, делал заметки и фотографировал. После каждого снимка он записывал местоположение, сверяясь с картой. Он и меня тоже снял: точнее, шляпу, которая скрывала мое лицо от солнца.
Жадным от любви взглядом я впитывала каждую деталь его облика – волосы, уже выгоревшие на солнце; длинные напрягшиеся ноги, взволнованное лицо. С не меньшей жадностью я пожирала глазами колибри, чьи перья отливали столь радужным синим, что на них было больно смотреть; странные цветы, свисающие с деревьев, и очертания рыб в воде. Жара обволакивала нас, как вторая кожа. Время от времени лодка задевала пузыри метана, скопившиеся в воде, и вонь ударяла в ноздри, а лодка скользила дальше.
В Цацтелале жители деревни вышли нам навстречу. За совместным обедом они рассказывали нам истории о яномами, которые по их словам, отличались агрессивностью. Нам также поведали о богатствах лесозаготовительной компании, которые посыпались на туземцев, и о странной болезни, приведшей к смерти множества детей. И о потрясении, которое испытали жители, когда конкистадоры двинулись дальше, опустошив лес.
Хэл сделал пометку в записной книжке: «Корь?»
На следующее утро мы провели предварительную разведку на участке вырубки, диаметр которого составлял около десяти миль. Поврежденные стволы деревьев сочились слезами, подлесок превратился в порошок, почва была загрязнена бензином и химикатами – и хорошо было видно небо. Проводник пояснил, что лес самообновляется, но недостаточно быстро. Если бы яномами жили здесь, они бы выращивали местные культуры: подорожник и маниоку; в лесу бы водились обезьяны, олени и броненосцы.
Мы вернулись другим маршрутом, сделав петлю на север; по пути нам встретилось северное ответвление речной заводи. Судя по всему, здесь обитали выдры, и как завороженная, я задержалась у воды, пока Хэл вприпрыжку перебирался на другую сторону по веревочному мосту.
– Иди же! – крикнул он.
Миновав половину пути, я замерла: я всегда боялась высоты. Обливаясь потом, я вцепилась в веревку.
– Вернись, Хэл, – позвала я.
Он пошел мне навстречу, мост качнулся, и от качки меня вырвало. Я взглянула на воду – горячая, склизкая, грязная… чужая. Если бы из реки выпрыгнула рыба, я бы ее не узнала. Как только я подумала о рыбе, меня снова затошнило.
Хэл подождал, пока приступ не прошел, потом разгладил мои волосы, убрав их с мокрого лица.
– Роуз, Роуз, – вот и все, что он произнес; ему не терпелось двинуться дальше.
Я взяла его за руку, посмотрела вниз – и закричала.
Забитая мусором, образующая запруды у берега, вода в этом месте замедляла течение и кружилась водоворотом. На поверхности одной из таких запруд плавала человеческая рука с одеревеневшими, распухшими пальцами.
Я показала на нее. Хэл перевел меня через мост и вместе с проводником спустился к воде. Проводник взял палку и с силой ткнул ее в воду. Раздалось шипение, взрыв пузырьков и газа, и труп всплыл на поверхность.
Лицо разложилось, оно было полусъедено и выглядело ужасно.
Вместе они привязали веревку к ноге трупа и укрепили ее на каком-то корне.
– Мы вернемся в лагерь и позовем на помощь, – сказал Хэл и пометил наше местоположение на карте. «Труп обнаружен здесь, – написал он. – Время: 14.15».
На следующий день мы вернулись в базовый лагерь, и Хэл послал радиограмму в полицейский участок Кецеля.
Находка ни для кого не была загадкой. Шесть недель назад пропал один из смотрителей лесозаготовительной компании, европеец. Видимо, он не выплатил зарплату кое-кому из местных. Они отомстили привычным для них способом.
После того случая у меня начались кошмары – мне снилось лицо мертвеца, его озлобленные глаза; снилось, что на меня охотятся в странном, опасном лесу… Я снова и снова видела сон, в котором мы с Иантой наблюдаем за людьми, выносящими мебель из коттеджа «Медларз».
У меня слипались глаза, я впала в апатию и страшилась наступления ночи, а потом ворочалась и металась в гамаке, слушая шуршание насекомых на пальмовой крыше.
Пока Сэм выздоравливал, мы с ним собрали головоломку с Марафонской битвой (из тысячи кусочков) и обнаружили, что последних двух деталей не хватает.
– Мам, я не поправлюсь, пока мы их не отыщем. – Сэм слабо улыбнулся.
Я поверила ему и обыскала дом сверху донизу: Ианта клялась, что когда она принесла головоломку, та была полной.
И я нашла пропавшие детали. Если бы я сразу собралась с мыслями, то поняла бы, где прежде всего нужно было искать – нагрудные доспехи юноши, который собирался бежать с поля боя, чтобы войти в легенду, лежали под подушкой Сэма. Там же я нашла кусочек с оливковым деревом, которое росло на заднем плане.
Держа поднос на коленях, Сэм сел на кровати и торжественно положил две последние детали на место.
– Жаль, что ты не можешь остаться дома, – сказал он.
Глава 19
«Я не хочу, чтобы все так вышло».
Так я говорила и верила, с непоколебимой убежденностью и невежеством, хотя мне был уже двадцать один год. Но все было зря; я столкнулась с чем-то более сильным, чем мое желание. Меня победила биология.
В дебрях тропического леса я наконец решилась. Доведенная гормонами, страхом и любовью почти до сумасшествия, после ужина у костра я приперла Хэла к стенке.
– Я беременна.
Он закрыл глаза.
– Так я и знал. Что ты собираешься делать?
– Оставить ребенка. Это не обсуждается. Это наш ребенок. – Я ощутила трепет волнения и нежности. – Наш ребенок, Хэл.
– Нет, – бесстрастно проговорил он. – В мои планы это не входит. Я не хочу детей.
Было темно, и я не могла разглядеть его лица. Но я знала, что его голубые глаза загорелись знакомым упрямым безжалостным огнем, в то время как в моих, наверное, отразились растерянность и гнев… да, гнев.
– Но мы не можем это игнорировать. Это не перерасход на счету и не головная боль.
– Я не просил ребенка.
– Ты ведешь себя возмутительно.
– Разумеется. Если честность тебя возмущает, то да.
– Но это случилось! – Я протянула к Хэлу руку, но он отпрянул. Рука упала.
– Мы планировали работать и путешествовать.
– Знаю. И я тоже хотела этого, но иногда планы меняются. Мы должны построить другие планы.
Он долго и пристально смотрел на меня сквозь сумерки, и мне казалось, что его взгляд говорит: прошло столько времени, а мы до сих пор совершенно друг друга не понимаем.
– Но я не хочу менять свои планы, Роуз.
Я чувствовала, как Хэл меня отвергает; вкус отторжения был у меня на языке. В голове проносились обрывки прошлых разговоров: беспечное упоминание «натуры вечного странника» и его утверждение, что «лучшая жизнь, единственно возможная жизнь, лишена оков». Эти слова всегда убеждали меня в том, какое у Хэла интригующее восприятие жизни; как он не похож на других.
Постепенно я стала осознавать, какие меня жду сложности.
– Хэл, я предвидела, что ты будешь в ужасе, что рассердишься, но думала, что в конце концов ты скажешь: «Это не то, чего я хотел, но мы справимся».
Это его уязвило; он сел на корточки рядом со мной.
– Я когда-нибудь тебе лгал? Я тебе что-нибудь обещал? – Он покачал головой. – Я не могу… я точно знаю, что не могу. Я из другого теста… мне нужно… Нет, я хочу продолжать работать, как и планировал. Жизнь коротка, и я хочу быть свободным, чтобы уделять ей все силы. Но мне очень жаль, Роуз, что так получилось.
Я посмотрела на него в упор.
– Мы несем ответственность за ребенка. У него никого больше нет.
– Только если я соглашусь взять эту ответственность на себя.
Перспектива остаться в одиночестве с ребенком на руках заставила меня запаниковать, и я услышала лепет невежественной, отчаявшейся незнакомки. Я спорила, что ребенок не изменит нашу жизнь; слова лились из меня потоком. Нам не надо ничего менять. Детей подвязывают на грудь и таскают с собой; оставляют в камерах хранения; оставляют на попечение другим людям. При желании рождение ребенка пройдет почти незаметно и никак не помешает нашей жизни.
Он молча слушал. И наконец пошевелился.
– Даже я лучше разбираюсь в воспитании детей.
Я опустила голову.
– Хорошо, больше мы об этом разговаривать не будем. Я сама обо всем позабочусь.
Очевидно, этому разговору предстояло продолжиться, но пока я больше не могла говорить. К тому же мне надо было подумать.
Хэл поднялся: ему нужно было проверить костер и что-то обсудить с проводником. Я осталась на месте. Вечер стоял душный, но внутри у меня было холодно.
Мы молча разошлись по гамакам. В ту ночь я слышала, как Хэл переворачивается и что-то бормочет во сне – тогда и во все следующие ночи, когда я лежала без сна и раздумывала о проблеме, с которой столкнулась лицом к лицу.
Мы держались вежливо и обходительно, почти как незнакомые люди. Мне стало лучше, меньше тошнило, и я сопровождала Хэла в запланированных поездках. Физически мы никогда не были ближе, но это была близость двух людей, которые предпочли находиться по разные стороны изгороди.
В понедельник, на третьей неделе, я очнулась от неспокойного сна и ощутила сильный спазм в пояснице. Я приняла аспирин и побрела к гамаку. В ту ночь, в отчаянии, я выпросила стакан бренди из бутылки, которая хранилась в аптечке в медицинских целях. Хэл пристально посмотрел на меня, но ни о чем расспрашивать не стал. Он лишь произнес:
– Завтра важный день. Надеюсь, тебе хватит сил. – Нам снова предстояло путешествие вверх по реке.
Я накинулась на него:
– Ты ведешь себя жестоко.
– Угу, – кивнул он, – так оно и есть.
– Хэл, мы совершили ошибку.
– Я понял. И это я веду себя плохо. Но мы приехали сюда заниматься другим делом. Так давай же делать то, что планировали. А потом подумаем. – Он немного смягчился. – Дай мне привыкнуть, Роуз.
Когда настало время уезжать, стало ясно, что я не в состоянии вылезти из гамака, не то что переправляться по реке.
Хэл наклонился надо мной – я лежала, с перекошенным от боли и неудобства лицом. Его акцент стал более отчетливым:
– Что ты хочешь, чтобы я сделал?
Я попыталась сесть, но безуспешно.
– Хэл, как думаешь, здесь можно где-нибудь нормально прилечь? Мне нужно чувствовать под собой твердую землю.
Он погладил меня по лицу, и всего на минуту-две снова стал прежним.
– Посмотрим, что можно сделать. А потом надо будет увезти тебя отсюда.
– Вдруг я потеряю ребенка? – пролепетала я. – Но я не хочу, Хэл. У него есть право жить.
Он промолчал.
Вдвоем с проводником они соорудили примитивное ложе и перенесли меня туда. Хэл попытался послать радиограмму в Кецель, но в результате тропического шторма, бушующего поблизости, прием был невозможен, и к тому времени, когда ему удалось наладить связь, все свободные самолеты уже были откомандированы. Ему удалось проконсультироваться с доктором, который сказал, что если я отдохну, возможный выкидыш удастся остановить. Он снабдил Хэла основными инструкциями и посоветовал ему как можно скорее доставить меня в Кецель. Что беременная женщина вообще делает в тропическом лесу, спросил он Хэла. Хуже всего, что он запретил мне принимать аспирин.
Хэл наклонился над моей кроватью. Я поежилась и почувствовала струйку пота, стекающую по ногам на кроваво-алый глиняный пол.
– Тебе лучше?
– Хуже.
– Бедняжка Роуз.
У меня возникло странное ощущение, как будто мое тело гниет.
– От меня пахнет?
– Нет. – Его губы коснулись моей мокрой щеки. – Ты прекрасна.
– Здесь плохое освещение, – проговорила я.
Хэл отложил долговременную поездку вверх по реке, но я убедила его пойти в альтернативный дневной поход и проверить достоверность сообщений о следах индейцев. Надо отдать Хэлу должное, он согласился с неохотой, но я заставила его уйти.
– Я пока не могу двигаться, но я в безопасности, так что уходи.
Он взял мою руку.
– Прости меня, – сказал он. Сердиться и быть холодной казалось глупым.
– Ты моя радость, Хэл. – Я слышала, как у него перехватило дыхание. – С тобой я испытываю самую глубокую радость, острейшие, нежнейшие эмоции и иногда… мне кажется, что мы неотделимы друг от друга. Хочу, чтобы ты это знал.
Он долго смотрел на меня сверху вниз. Потом, поставив рядом со мной еду и воду, он проинструктировал носильщика, который остался дежурить. Через брешь в хижине я наблюдала, как он грузит вещи и трогается.
Тянулся день. Я сосредоточила взгляд на дереве, что вырисовывалось в дверном проеме. У него были перепончатые блестящие листья, а ствол изрыт дырочками, обнажавшими древесину цвета сырого мяса. Дерево напомнило мне мертвеца из реки.
Я изучила карту. Был почти полдень, и Хэл должен был прибыть на место, где река изгибалась и поворачивала обратно; в два часа он должен повернуть назад. Но в тропическом лесу никогда нельзя быть уверенным в том, что все пройдет гладко. Карта упала на пол.
Носильщик заглянул в хижину и ушел. Как будто по расписанию на опушку обрушился тропический ливень, и так же быстро кончился. Листья задымились от влаги, и из пара на опушку вышли фигуры поющих, танцующих яномами: их ступни сбивали лесную землю в кроваво-алую глину. Я очнулась. Это был сон. Я перевернулась на другой бок.
Через несколько часов боль возобновилась с удушающей силой, а потом все было кончено.
В наступающей темноте я боролась со своим телом, которое не поддавалось моему контролю. Здесь не было ни ангелов, ни горящих свечей.
Должно быть, я закричала, потому что в хижину украдкой заглянул носильщик. Он посмотрел на меня и вернулся с питьем. У напитка был отвратительный вкус, но мне уже было безразлично.
Становилось все темнее, и я то засыпала, то просыпалась. Я взмокла от пота и пропиталась кровью. Моим скользким рукам было не за что, не за кого ухватиться: вокруг не было ничего, кроме моей утраты. Ничего, кроме темного, пульсирующего сердца джунглей.
Хэл был моей сокровенной радостью, но этого оказалось недостаточно. В жизни есть и другие важные вещи. Мне хотелось ответственности, которая Хэлу была не нужна. И больше, всего мне хотелось иметь право оставить ребенка. В этом была моя свобода – пусть сомнительная, ограниченная, но все же возможная. Мой выбор был так же прост, как и выбор Хэла; только он был другим.
Переделывать Хэла было бессмысленно – сейчас или когда-либо в будущем. Он твердо стоял на своем пути, и я не собиралась всю жизнь любить и ждать, а потом, по прошествии времени, просто ждать. У моего тела был один недостаток биологического свойства, и я не могла бродить по тропам в джунглях и сплавляться по рекам, зная о нем. Я неверно выбрала время. Вздрогнув, я очнулась; в хижину вошел Хэл и принес миску с водой. Он был очень возбужден.
– Роуз! Мы их видели! Они задержались достаточно долго и вступили с нами в контакт. Я сделал потрясающие фотографии. Это отличная поездка, лучшая поездка. Нужно заклеить мозоли на ногах, но сперва я тебя вымою. Я ничего подобного в жизни не делал, это было… – Он откинул мой спальный мешок. Наши глаза встретились.
Он изо всех сил пытался не подать виду. Но внезапная вспышка в его глазах цвета горечавки поведала мне, как сильно его напугало то, что здесь произошло.
– Можно я помою тебя, Роуз?
Одному Богу известно, как Хэлу удалось нагреть воду. Как же я соскучилась по обычной теплой воде! Осторожно, нежно он обмыл меня губкой, и, будучи в лихорадочном состоянии, я вообразила, будто по полу потекла кровь. Я была беззащитна, мне негде было укрыться, и я позволила ему проделать это со мной, морщась от уязвимости, от того, что я женщина.
Хэл говорил со мной тихо и ласково:
– Я особенно тщательно мою твои ноги, потому что ноги – это самое главное. Если стопам неудобно, то неудобно всему телу. Это первое правило путешественника. – Он раздвинул мои пальцы, капнул между ними воды и высушил кожу. – Твои ножки довольны?
– Мои ножки очень довольны, благодарю. Хэл заставил меня перевернуться на спину, и произошло чудо: я стала чувствовать себя чистой. Он провел губкой у меня под мышками.
– Если тебе жестко, я разорву рубашку.
Он вымыл меня и поцеловал. Слабая, испуганная и отчаявшаяся от любви, я ответила на поцелуй – поцелуй Иуды.
Через неделю мы вылетели обратно в Кецель на том же небезопасном самолете и остановились в отеле у аэропорта.
Ночью я сказала Хэлу, что ухожу от него, потому что люблю: люблю так сильно, что мне невыносимо видеть, как мы разрушаем друг другу жизнь.
– Мне нужно спокойствие, стабильность, семья, – призналась я. – Рано или поздно эти проблемы все равно возникнут, так не лучше ли решить их сейчас и покончить с этим?
Хэл лежал на подушке ко мне лицом; при этих словах он отвернулся. Он не сказал ничего, что заставило бы меня передумать. Я знала, что он ничего не скажет. Хэл вздохнул, и я дотронулась до его плеча, чтобы он обернулся. Обомлев, я увидела, что он плачет.
– Я не хочу той жизни, о которой ты говоришь, – ответил он, – но мне от этого только тяжелее.
На следующее утро я проснулась поздно. Горячее солнце проникло в комнату; дешевое постельное белье казалось грязным и шероховатым.
Хэл и его рюкзак исчезли. Я лежала и представляла, как он идет по узким, тесным улицам, останавливается, чтобы выпить кофе, просеивает сквозь пальцы щепотку ярких пряностей на уличном прилавке. Он уже перестраивает настоящее и говорит о будущем, предвкушает возвращение в тропические леса. И ему, и мне было известно, что он только что освободился от многих лет компромиссов, несогласия, от призрака меня – ждущей.
По пути в аэропорт я попросила таксиста остановиться и вышла из машины. Жара вонзилась в меня сверлом; шум и запахи были как пощечина органам чувств. Небо было дурного дымного серого цвета, как металл пистолета. По краям дороги высились горы мусора; в них рылись какие-то люди, разгребая помои голыми руками. Я подошла к ближайшей куче и положила туда свои ботинки. Не прошло и двух секунд, как кто-то подскочил и выхватил их.
