Текст книги "Трон и плаха леди Джейн"

Автор книги: Элисон Уэйр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Королева Екатерина Парр

Челси, март 1548 года.

Воскресным утром мы готовимся к службе в церкви. Сейчас время для умиротворенных дум, но мне неспокойно. Леди Елизавета, сославшись на головную боль, осталась в постели, а милорд куда-то пропал.

У входа в королевскую молельню я останавливаюсь и прошу Джейн садиться, а затем отсылаю Анну Бокс, одну из фрейлин, обратно в мои покои.

– Еще есть время до начала службы, Анна, – говорю я ей. – Разыщите, пожалуйста, адмирала и попросите его поторопиться.

Анна быстро уходит. Пять минут спустя она возвращается. Тома она не видела. Его нет в наших комнатах.

Я решаю сама пойти и поискать его, велев капеллану подождать.

На пути через галерею, ведущую из церкви, я сталкиваюсь с миссис Эшли, которая идет к службе. Я спрашиваю о леди Елизавете.

– Я только что от нее, сударыня. Она спит.

Хотелось бы ей верить, но ее взгляд ускользает от меня.

Я жду, пока миссис Эшли скроется в церкви, и затем отправляюсь дальше, но не в королевские покои, а к миледи Елизавете. Там все тихо. Но вдруг, из-за закрытой двери, я слышу сдавленное девичье хихиканье.

Сделав глубокий вдох, распахиваю дверь. Они там вдвоем, на кровати, мой муж и моя падчерица, в бесстыдной свалке наготы. Том резко подпрыгивает, накидывает покрывало на голую грудь девочки и хватает свои штаны. Встретив мой взгляд, он отводит глаза. Ему нечего сказать в свое оправдание, так что он просто пожимает плечами и беспомощно разводит руки, пока я смотрю на него в ужасе. Слова не идут на ум, я поворачиваюсь и вылетаю вон из комнаты, а он бросается за мной, громко выкрикивая мое имя.

Мы стоим лицом к лицу наедине в нашей спальне. Меня трясет от осознания его измены, а он ожесточен, чувствуя свою вину.

– Да ты хотя бы понимаешь, как чудовищно то, что ты сделал? – кричу я с дрожью в голосе. – Помимо того, что ты оскорбил меня, свою жену, ты скомпрометировал сестру самого короля!

– Ничего дурного я ей не сделал, – возражает он.

– Это, наверное, значит, что ты не лишил ее девственности?

– Да. То есть нет, не лишил. Это был всего лишь флирт, Кэт, далеко зашедший флирт. Ты должна мне поверить.

– Да, так далеко, что ты почувствовал нужду снять штаны. Бог весть, что случилось бы, если бы я вам не помешала. Господи Иисусе, Том, как ты можешь быть таким безмозглым?

– Она околдовала меня, маленькая соблазнительница, – бормочет он. – Она ведьма, как и ее мать.

– Это плохое оправдание. Ты, наверное, сошел с ума, если делаешь такие вещи.

Том ничего не говорит. Ему нечего сказать. Страшная мысль поражает меня.

– Это выставит меня с плохой стороны, – говорю я подавленным шепотом, – это случилось по моей небрежности. Леди Елизавета была вверена моей заботе, а я за ней недосмотрела. Мне и в голову не могло прийти, что в этом есть необходимость. Я верила, что ты безраздельно мой…

Я разражаюсь рыданиями, а он хочет обнять меня, но я его отталкиваю и кричу:

– Не тронь меня! – И отхожу, слабо всхлипывая в носовой платок, к окну. – Я могу только благодарить Бога, что она не забеременела от тебя. Я молюсь, чтобы это было правдой.

– Это правда, Кэт, правда, – чуть не плачет он.

– Тогда я должна, щадя рассудок, поверить тебе, – шепчу я. – Но случись Тайному совету разузнать, что творится под моей крышей, мне не избежать строжайшего порицания. Боже, какой ужас!

– Прости меня, Кэт, – кричит Том. – Поверь мне, я раскаиваюсь. Я рехнулся, я вел себя как дурак. Я люблю тебя одну, Кэт.

– Неужели? – удивляюсь я. – Я своими собственными глазами видела, что это не так.

Том падает на колени и глядит на меня снизу вверх. В его глазах слезы.

– Я умоляю тебя, Кэт, простить меня. Знаю, что я не достоин ни прощения, ни тебя. Но я всего лишь человек, со всеми свойственными мужчинам пороками. Я люблю тебя – неужели это ничего не стоит?

Внутри у меня что-то каменеет.

– Только что определенно ничего не стоило.

– Ты должна мне поверить! – вопит он, как безумец. – Я люблю тебя!

– Любишь? – с презрением переспрашиваю я. – Да ты и не знаешь, что это такое – любовь.

Затем я выхожу из комнаты и не вижусь с ним целый день. Елизавета тоже не показывается.

Но за ужином мы с Томом встречаемся, немного остыв и образумившись. Однако его ложь и измена черной тенью залегли между нами.

Я нарушаю тишину:

– Я решила, – говорю я ему, – провести черту под позорным происшествием, которое имело место сегодня утром.

Он с надеждой устремляет на меня взгляд, но я отказываюсь встречаться с ним глазами. Он так легко не отделается.

– Леди Елизавета, по своему малолетству, является невинной жертвой в этой мерзкой истории, – говорю я. – Мой долг отослать ее туда, где ей ничто не будет угрожать. Я скажу, что более не могу нести за нее ответственность в связи с моей беременностью, которая заставляет меня вести более спокойную жизнь.

Том роняет голову себе в ладони и жалобно стонет:

– Ну что еще я могу сказать?

– Ты должен молить Бога о прощении, – отвечаю я, – потому что от меня тебе прощения не будет.

Елизавета уезжает в дом сэра Энтони и леди Денни в Честханте. Никого не обмануло официальное объяснение ее отъезда, и теперь дом гудит от пересудов. Конечно же, слишком многие что-то видели и слышали, и я боюсь, как бы длинные языки не свели на нет все мои попытки защитить репутацию Елизаветы, не говоря уже о том, чтобы скрыть крушение моего брака. Да еще Елизавета, прощаясь со мной, впадает в истерику, что дает дополнительную пищу для сплетен.

Я нежно ее целую, желая ей всего самого доброго.

– Позвольте, я буду писать вам, сударыня, – всхлипывает она.

– Конечно, пожалуйста, – утешаю я. – Ну а теперь прощайте.

И она уезжает, оставляя мне моего неверного мужа и тревоги по поводу приближающихся родов.

Леди Джейн Грей

Челси и Ханворт, март 1548 года.

С тех пор как я увидела заплаканную леди Елизавету, выходящую из кабинета королевы в Челси, я все думаю, не оскорбила ли она чем королеву и не это ли стало причиной ее внезапного отъезда в Честхант. Если это правда, то ее величество наверняка простила ее, ибо когда Елизавета сегодня утром уезжала и все собрались проводить ее, Екатерина поцеловала ее с доброй улыбкой, а потом стояла и махала ей вслед, пока маленькая процессия не скрылась из виду. С тех пор она переписывается с леди Елизаветой и иногда зачитывает ее письма вслух, чтобы я и другие фрейлины могли услышать новости о ней.

Я боюсь, что все это было как-то связано с адмиралом; отношения у них с королевой явно натянутые, и холодность между ними ощущают все в доме. Я не ожидала, что мне так будет недоставать моей соперницы леди Елизаветы, так что острее других ощущаю этот холод и неустанно прошу Господа помирить моих добрых опекунов.

Мои молитвы услышаны, и с наступлением весны, пока беременность королевы протекает без особых неприятностей, они снова сближаются с адмиралом. Она оттаивает, и он внимателен к ней, как прежде, пылко целует ее и игриво щиплет под подбородком.

О возвращении в Челси леди Елизаветы никто не заговаривает.

Стоит жара, и жарко даже в тенистом саду в Ханворте. Королева дремлет, сидя на скамье. Шнуровка корсажа распущена, давая место раздувшемуся животу, а рукава закатаны в нарушение всех правил этикета. Женщине разрешается открывать грудь в низком вырезе платья, но приличия требуют, чтобы руки были закрыты до запястий в любое время года. Однако из-за жары королеве не до того, и в этой зеленой беседке нас никто не заметит.

Я поднимаю голову и вижу, что Екатерина мечтательно смотрит на меня, занятую шитьем крохотного чепчика.

– О твоем замужестве пока нет никаких известий, – говорит она. – Милорд остается при дворе, пытаясь завоевать сторонников для осуществления наших планов и все еще ожидая аудиенции у короля. Однако он не теряет оптимизма и уверяет меня, что мы скоро устроим тебе такой брак, на который ты никогда и не надеялась. Стоит только набраться терпения.

Я собираюсь было ответить, но внезапно покойное выражение лица королевы сменяется удивлением. Она кладет обе руки себе на живот.

– Джейн, – шепчет она в изумлении, – потрогай. Чувствуешь? Он толкается…

Я чувствую. Под моей ладонью как будто что-то трепещет. Улыбнувшись ей, я говорю в шутку:

– Ах он маленький негодник, сударыня! Он, без сомнения, заслуживает порки за те неудобства, что причиняет своей матушке.

Королева смеется. Наконец-то она, кажется, позабыла о своей печали.

Королева Екатерина Парр

Ханворт, июнь 1548 года.

Сегодня за ужином мы принимаем маркиза Дорсетского. Он приехал один, поскольку миледи простудилась и неважно себя чувствует. Несмотря на наслаждение, которое мне доставляет еда – ибо теперь, когда до рождения ребенка осталось всего несколько недель, я постоянно ощущаю голод, – вечер сегодня не складывается, потому что его светлость весьма чем-то озабочен и не тратит времени на любезности.

– Итак, милорд адмирал, – начинает он, когда подают тюрбо, – моя дочь прожила у вас шесть месяцев, и мы до сих пор ничего не слышали о ваших планах устроить ей брак с королем. Позвольте поинтересоваться: каковы же ваши успехи?

Том с довольным выражением откидывается на спинку стула и сладким голосом отвечает:

– Милорд, я прошу вас проявить терпение. Такие дела требуют времени.

– У вас было полгода, – упирается Дорсет, опуская свой кубок.

– Я ожидаю аудиенции у его величества, – безмятежно сообщает Том.

Это не производит никакого впечатления на его светлость.

– Господи, если ваше положение позволяет вам устроить этот брак, то почему король держит вас в ожидании так долго? Вы говорили мне, что он сам его желает.

– Так оно и есть, это истинная правда, – убеждает его Том, подавая знак слуге принести еще вина. – Однако неосмотрительным было бы говорить о деле напрямую, только не сейчас. Его величество не хочет оскорбить французов, отвергнув их принцессу, так что нужно действовать деликатно. Англия нуждается в дружбе с Францией, и из соображений политической выгоды следует позволить королю думать, что переговоры успешно продолжаются. Но уверяю вас, я усердно тружусь, дабы обеспечить поддержку браку с леди Джейн, и многие действительно его поддерживают.

Дорсет глядит недоверчиво. Ему трудно угодить. Я с улыбкой предлагаю отведать крыжовенного мусса. Он, не удостаивая меня вниманием, дергает себя за бороду.

– И как долго будет разыгрываться эта французская шарада? – упрямо спрашивает он.

Том отвечает не сразу, и это выдает его неуверенность.

– Только пока идут секретные переговоры о союзе с императором, – говорит он. – Тогда Англии больше не нужна будет дружба с Францией.

Это блеф. Я знаю, он лжет, потому что его загнали в угол. Никаких секретных переговоров с императором нет и в помине. Дорсет, кажется, тоже об этом знает.

– Удивительно, что его величество хочет заключить договор с империей, – не верит он. – Император Карл гораздо более ярый защитник католицизма, чем король Франции. Карл только и делает, что подстрекает леди Марию к смуте, когда она упорствует в своем праве отправлять мессу, что, как ему хорошо известно, в нашей стране запрещено законом. Она знает, что при поддержке императора может вертеть законом, как ей хочется. Милорд, вы и вправду верите, что его величество добивается этого союза? Или может быть, вас просто надули?

Том вспыхивает.

– Говорю вам, сударь, что союз с империей сейчас обсуждают мой брат регент и Тайный совет, – яростно защищается он. – Речь как раз идет об отправлении мессы для леди Марии.

– Неужели вам сказал об этом сам регент? – Дорсет тоже горячится. – А при дворе ходят слухи, что вы не пользуетесь доверием брата. И что вы в действительности не имеете влияния на короля.

Теперь Том просто кипит от гнева, но, едва он в негодовании открывает рот, маркиз перебивает его:

– Полагаю, милорд, что настало время забрать мою дочь из вашего дома и из-под вашей опеки, – заявляет он в оскорбительном тоне.

Я понимаю, что должна вмешаться. Если положиться на Тома, то все пойдет прахом. Гнев и несдержанность нам только навредят.

– Подождите, милорд, – тороплюсь вставить я. – Не спешите. Мы заботимся лишь о благополучии вашей дочери и о нашем взаимном возвышении. Мой муж все еще уверен в успехе – об этом он и говорил перед вашим приездом. Могу ли я попросить у вас в виде одолжения еще несколько недель, дабы он довел дело до плодотворного конца?

Затем я доверительно наклоняюсь к нему и говорю, понизив голос:

– Нам тоже доводится слышать придворные сплетни, и милорду по секрету сообщили, что вы сами влезли в долги, которых непозволительно иметь отцу будущей королевы. И у вас, говорят, нет средств, чтобы расплатиться по этим долгам.

Мой выстрел попадает точно в цель. Дорсет никак этого не ожидал, так что слухи, которые я слышала, подтверждаются.

– И в знак нашей доброй воли, – продолжаю я, чувствуя победу, – мой муж, как он сам сказал, был бы рад предоставить вашей светлости заем для покрытия этих долгов.

Том с воодушевлением подхватывает мои слова.

– Беспроцентный, разумеется. По-дружески, – поясняет он. – В качестве гарантии я прошу вас оставить леди Джейн под моей опекой.

После нашего предложения доверие к нам Дорсета вырастает словно по волшебству. Как любит повторять милорд, никогда не повредит присыпать дорожку деньгами. Я догадываюсь, маркиз полагает, что мы не стали бы принимать на себя обязательства по передаче ему столь крупной суммы, не будь уверены, что брак короля и леди Джейн состоится.

– Не буду отрицать, что заем пришелся бы сейчас весьма кстати, – теперь он сама учтивость. – Благодарю вас, ваше величество, и вас, сир, за ваше любезное предложение и принимаю его.

Леди Джейн Грей

Замок Садли, Глостершир, июнь 1548 года.

Длинная кавалькада медленно продвигается через Котсуолдс, минуя деревни из желтого камня, по твердым и пыльным из-за теплой и сухой погоды колеям. Я еду с королевой и леди Тирвит в паланкине, который сотрясается от каждой кочки на дороге, и радуюсь, что нам недолго еще осталось терпеть это неудобство, ибо конец путешествия близок.

Наш путь лежит в замок Садли, что близ Винчкомба, – поместье, перешедшее адмиралу вместе с титулом барона Садли. Замок, как говорит королева, был возведен более сотни лет назад и некогда принадлежал злому и горбатому королю Ричарду Третьему, который уморил несчастных принцев в лондонском Тауэре. После того как король Ричард достроил и обновил замок, он превратился в роскошную резиденцию. Король и адмирал собираются завести там свой двор.

– Мы заживем на широкую ногу! – весело делится со мной планами королева. – У нас станет собираться местная знать. Ученые, музыканты, художники найдут под нашей крышей теплый прием. Я хочу, чтобы мой дом славился как своим гостеприимством, так и любовью к образованию.

Она возлежит на подушках в паланкине, обнимая свой большой живот и предаваясь мечтам. Это должно стать новым началом для всех нас.

Адмирал, едущий рядом, вдруг восклицает:

– Смотрите! Садли!

Мы выглядываем из-за дамастовых штор. В зеленеющей дали возвышается красивое каменное здание цвета меда. Когда мы подъезжаем ближе, глазам предстают все подробности: величественный флигель с высокими резными окнами, церковь поодаль, просторные сады. Наша процессия минует ворота, и слуги спешат поприветствовать своих хозяина и хозяйку и разгрузить багажные повозки.

– Как здесь красиво, как красиво! – восклицает королева, когда мы входим под своды замка. – Чудесное место для рождения нашего сына.

Адмирал порывисто ее обнимает.

– Да, ты права, любовь моя, – соглашается он, целуя ее в щеку.

Я вижу, как она поднимает на него взгляд. Она полна любви к нему, несмотря на их прошлые ссоры. Это будет для них еще одним началом, началом новой жизни – я чувствую это всем своим существом. И молю Бога, чтобы они были здесь счастливы.

Замок Садли, 30 августа 1548 года.

– Ради всего святого, неужели никто не может ничего сделать? – с отчаянием в голосе кричит адмирал. – Началось два дня назад и до сих пор продолжается!

– Дети сами знают, когда им появиться на свет, милорд, – спокойно говорит Мэри Оделл, повитуха. И все же под маской уверенности – лучше миссис Оделл не найти, и она знает себе цену, – скрывается волнение. Королева в свои тридцать шесть лет уже стара для первых родов, как она сама говорила, и дело продвигается очень медленно.

Схватки начались у нее позавчера вечером, сначала слабые, а затем постепенно усиливающиеся в течение всей ночи. Утром они внезапно прекратились, но к ужину возобновились с новой силой. К восьми часам королева уже страшно страдала, и мы ничего не могли сделать, чтобы облегчить боль. Она лежала, сидела и даже стояла, поддерживаемая нами, ожидая окончания очередного приступа, но ничто не приносило ей облегчения. Мы все толпились подле нее, стараясь оказать хоть какую-то помощь: старшие фрейлины растирали ей спину или ободряли ее рассказами о собственных благополучных родах, пока я, как подобает примерной дочери – а ко мне здесь относятся именно так, – бегала туда и сюда, принося прохладные напитки, надушенные платки, чтобы промокнуть королеве лоб от пота, или травяные настои, которые призваны приглушить боль, но оказываются совершенно бесполезными.

В десять часов повитуха велела королеве лечь в постель и выгнала вон адмирала, который, к смущению всех дам и ее собственному смущению, требовал, чтобы ему позволили остаться при жене. Мужчинам, твердо сказала ему миссис Оделл, нечего делать в родильной комнате, стыдитесь! Это женское дело, и женщины с ним справятся. Так что адмирал остался нетерпеливо ожидать снаружи, а я выходила время от времени, чтобы сообщить ему, как продвигаются дела у королевы.

Это была одна из самых длинных ночей в моей жизни. Мне рассказывали, что по воле Божией женщины должны рожать детей в муках, как наказание за грехопадение Евы, но до сих пор я и не подозревала, через что должна пройти женщина, чтобы родить ребенка. Это ужасное, грязное, стыдное и полное опасности дело, и мысль о том, что мне самой, возможно, придется однажды это вынести, заставляет меня содрогнуться. Когда выйдешь замуж, от этого уже никуда не деться. Теперь я знаю, отчего люди таким свистящим шепотом рассказывают о юных невестах, умерших через какой-нибудь год после свадьбы, или о матерях больших семейств, жестоко отобранных у своих близких. Теперь я понимаю леди Елизавету, которая говорит, что боится родов и не хочет выходить замуж.

– Пожалуйста, Боже, – молила я, – пошли королеве благополучное разрешение. Не оставь ее!

К полуночи королева уже мучилась настолько, что повитуха дала ей большую дозу какого—то лекарства, отчего она крепко уснула, а схватки продолжались, но стали вялыми. Однако с рассветом действие лекарства закончилось, и после пробуждения боль пуще прежнего одолела ее, и такая острая, что она громко кричала всякий раз, когда начиналась очередная схватка, призывая Создателя и умоляя Его облегчить ее страдания.

– Господи! – кричала она снова и снова. – Помоги мне, помоги!

Так продолжалось часами. Меня, ослабевшую от бессонной ночи и плачущую от страха, выслали из комнаты. Мы с адмиралом сидели, прижавшись друг к другу. Его тоже била дрожь, и я, взглянув ему в лицо, увидела, к своему изумлению, что по его щекам текут слезы. Когда вопли за дверью стали поистине нечеловеческими, он попросил меня вместе с ним стать на колени и молить у Бога помощи бедной королеве, такой дорогой для нас обоих. Никогда еще я не молилась столь горячо.

Но адмиралу приходилось еще хуже.

– Я был плохим мужем, – рыдал он. – Раньше я не понимал, как много она для меня значит. Прошу тебя, Господи, пощади ее! Позволь мне исправиться. Дай мне еще один шанс.

Я чувствовала, что мне не следует находиться там, чтобы не слышать те вещи, что говорятся только между мужем и женой, и что он не должен упоминать о них в моем присутствии. Но он был слишком несчастен, чтобы обращать внимание на свидетелей его излияний. Уверена, он и забыл, что я рядом.

– Милосердый Боже, – страстно молилась я, – пронеси эту чашу мимо нее! Пошли ей благополучные роды. Я прошу Тебя, не отнимай ее у нас!

Крики продолжались не стихая.

Миссис Оделл уже отчаялась и больше не заботиться о том, чтобы скрывать это.

– Милорд, – заявляет она, – когда королева так извивается и визжит, ее нельзя ни образумить, ни осмотреть. Схватки теперь идут почти беспрерывно, так что недолго осталось, ей уже пора тужиться, но ее величество глуха к моим уговорам, а силы ее убывают. Боюсь, что она их истратила на то, чтобы кричать. Это дурной знак.

Адмирал вскакивает.

– Позвольте мне поговорить с ней. – Он скрывается в спальне, повитуха следует по пятам. Пять минут спустя он выходит, качая головой, и садится, спрятав лицо в ладонях.

Проходит еще час, все остается без перемен. Крики королевы слышать невыносимо.

– Милорд, – говорит миссис Оделл, – дело требует решительного вмешательства. Пока что я сдерживала себя из уважения к рангу королевы. Я умоляла ее позволить мне осмотреть ее, чтобы определить продвижение ребенка, но она не разрешает. Она меня даже не слышит.

– Сударыня, – говорит адмирал, – вы должны употребить власть, данную вашим ремеслом. Я приказываю вам.

– Мне понадобятся помощники, – отвечает она.

Меня зовут обратно в родильную комнату, пропахшую тяжелым запахом пота и крови. Королева лежит на смятой постели, с мокрыми спутанными волосами и лицом, искаженным страданием. Она ничего не видит, она пребывает там, где мы не можем ее достичь. Теперь она не кричит, а только стонет, ибо силы ее на исходе.

Смочив ей горячий лоб, я наблюдаю, со смесью ужаса и любопытства, как, по распоряжению миссис Оделл, леди Тирвит берет одну ногу Екатерины, а леди Лейн – другую. Они пытаются действовать сообща, но королева, несмотря на то, что сил у нее почти не осталось, отбрасывает их прочь.

– Держите ее крепче! – командует повитуха, заметно покрываясь потом, потому что эту пациентку она не имеет права потерять. Фрейлины, преодолевая сопротивление, поднимают ноги своей госпожи, так чтобы миссис Оделл могла ее осмотреть.

– Ваше величество, – кричит она, – я чувствую головку ребенка, она почти вышла! Сударыня, теперь тужьтесь, сильнее!

По какому-то волшебству ее слова доходят до королевы. Она собирает все оставшиеся у нее силы и делает, как ее просят.

– Еще!

Напрягаясь, Екатерина подчиняется. Жестокость настоящих родов ужасает меня – неужели каждая женщина обязана терпеть подобные муки? Но затем маленькая мокрая головка выходит на свет, а остальное уже легко. Я осознаю, что сейчас на моих глазах содеялось настоящее чудо.

Воцаряется благословенная тишина. Адмирал за дверью, наверное, недоумевает, что происходит, но я не могу вырваться, чтобы сообщить ему.

Окровавленный младенец лежит, не подавая признаков жизни, в ногах кровати. Изможденная королева откинулась на подушки, очевидно не зная и не желая знать, жив он или мертв. Жестокая боль прекратилась, и этого ей, должно быть, сейчас довольно.

Мельком взглянув на сморщенное крохотное личико, которое уже синеет, миссис Оделл принимается за дело. Она споро перерезает пуповину, очищает ротик и ноздри от слизи, поднимает ребенка за ноги и сильно шлепает по спине. Никакого эффекта. Тогда она опускает его обратно и упирается ему в грудь обеими руками. И тут – о, радость! – он еле слышно мяукает и начинает дышать; щечки приобретают здоровый розовый цвет. Обернув младенца в дорогую ткань, миссис Оделл укладывает его рядом с матерью

– Ваше величество, у вас красавица-дочь, – провозглашает она.

Замок Садли, сентябрь 1548 года.

Оба родителя так рады, что испытание завершилось благополучно для матери и ребенка, что пол младенца им уже не важен. Конечно, адмирал хотел сына, но когда он видит свою малышку, лежащую на руках у матери в счастливый момент единения, его лицо сияет любовью и гордостью, а меня пронзает боль, потому что я знаю, что мои родители не испытывали подобных чувств, когда я родилась, и что они до сих пор испытывают глубочайшее разочарование из-за моего пола. Но адмирал полон оптимизма, уверенности, что последуют и сыновья и что эта маленькая девочка сделает великолепную партию, которая приумножит богатства ее отца.

Королева души не чает в дочери и обрадована отношением милорда к ребенку.

– У меня так покойно на сердце, Джейн, – признается она на следующий день после родов, – и я так хочу, чтобы ничто не омрачило нашего счастья.

Она умиротворенно лежит в своей спальне, полной цветов, набираясь сил и благодаря Господа за многие блага Его.

Что до меня, то я думаю, что большего чуда, чем это дитя, мне еще не приходилось видеть. Я могу бесконечно любоваться ею, как она сопит и моргает своими молочно-голубыми глазами. Конечно, ничего другого делать она и не может, поскольку, согласно обычаю, повитуха велела туго ее спеленать, чтобы ее ручки и ножки выросли ровными. Крепко связанная и завернутая в дорогую малиновую шаль из дамаста, она лежит в широкой дубовой колыбели. Ей в качальщицы наняли девушку, но та часто обнаруживает, что ее место занято мною, ибо я больше всего на свете люблю сидеть с малышкой и напевать ей, и после занятий неизменно спешу к ней. Наняли также и кормилицу, пышущую здоровьем деревенскую девушку, у которой ребенок умер при родах, потому что королева, разумеется, не должна вскармливать свое дитя. Жена обязана рожать мужу сыновей, а кормление грудью, как говорит миссис Эллен, мешает ей снова зачать. Невозможно себе представить, чтобы ее величество захотела опять беременеть так скоро после той пытки, что ей пришлось вынести, но повитуха заверила нас, что в следующий раз будет легче.

Я не могу не бояться, что дитя королевы, подобно многим другим новорожденным, может не пережить младенчества. Об этом пока нет речи, но через несколько часов после рождения дочери адмирал вызвал домашнего капеллана, который окрестил маленького ангелочка Марией, в честь леди Марии. Ее величество только что получила письмо от леди Марии, которая, прослышав о беременности королевы, старается сгладить разлад между ними и даже согласилась быть крестной матерью. Теперь, если бедняжке и суждено умереть, хотя бы ее душа будет спасена.

Королева не присутствовала на крестинах; это не обязательно, но она все равно не смогла бы быть там из-за слабости. Проходят дни, но силы не возвращаются к ней. Сегодня ей очень худо, и, к моему невыразимому горю, миссис Оделл только что предупредила адмирала, что есть серьезные причины для беспокойства. Ее величество страдает родильной горячкой.

– Что это такое? – в страхе спрашиваю я.

– Миледи, это болезнь, которая поражает многих матерей после родов, – объясняет она. – К несчастью, ничего другого поделать нельзя, кроме как дожидаться кризиса и молиться.

Королева лежит в забытьи уже несколько дней. Боже, помоги ей. Она едва узнает свое дитя, не говоря уж об остальных. Если подходит адмирал, она вся сжимается и пытается отодвинуться от него. Послушав ее мучительный бред, мы в смущении понимаем, что она тяготится некоей его действительной или воображаемой изменой. Некоторые из фрейлин недоумевают.

– А я всегда считала его преданным мужем, – шепчет леди Тирвит.

– И я, – говорит леди Лейн, качая головой. Но леди Герберт, сестра королевы, молчит, и я догадываюсь почему. Боюсь, что подозрение, возникшее у меня в Челси – что адмирал и леди Елизавета чем-то оскорбили королеву, – подтверждается теперь, когда королева беспрестанно твердит имя Елизаветы.

Решив, что она хочет видеть свою падчерицу, фрейлины обсуждают, не послать ли за ней.

– Лучше не надо, – говорит адмирал, когда спрашивают его мнения. – Я недавно слышал, что леди Елизавета сама нездорова.

– Я тоже, милорд, – вторит ему леди Герберт, пристально глядя на него ледяным взглядом.

Одно мгновение они в упор глядят друг на друга, а мы – на них.

– Вряд ли леди Елизавете стоит пускаться в путешествие, – продолжает адмирал. Его слова камнем падают в тишине. Повернувшись, он возвращается к постели жены.

– Королева умрет? – спрашиваю я его позже, когда еще одна его попытка успокоить жену оканчивается неудачей.

Он смотрит на меня с жалостью; в его глазах тяжело набухли слезы горя. А у меня, наверное, глаза покраснели от слез.

– Мы должны ввериться Господу, – отвечает он, накрывая мою маленькую ладонь своей большой. В его голосе мало надежды.

На пятый день лихорадки королева на короткое время приходит в сознание, хотя жар и дрожь не унимаются.

– Я так плохо себя чувствую, мне кажется, я умру, – слабым голосом говорит она леди Тирвит.

– Ерунда, сударыня! – слишком бойко возражает та. – Никаких признаков близкой смерти я у вас не наблюдаю. А лихорадка скоро пройдет.

Но Екатерина уже не слушает. Она удалилась в некий сумрачный мир, где парит между сном и явью.

– Я видела их вместе, – горестно бормочет она, – там, на кровати. О Боже…

Леди Тирвит, услышавшая, кажется, только последние три слова, поднимается и говорит:

– Я позову адмирала.

Видя, каково его жене, адмирал печально улыбается ей, нежно берет за руку и вздрагивает, когда она вдруг сжимает его пальцы с удивительной силой и восклицает:

– Леди Тирвит, этот человек дурно со мной обращается! Ему нет до меня дела, он смеется над моим горем!

– Милорд, она бредит! – кричит леди Тирвит, видя его изумленное лицо и сильное смущение. – Не обращайте внимания на ее слова! Она не ведает, что говорит!

– Милая, я не желаю тебе ничего дурного, – ласково говорит адмирал, оборачиваясь к королеве и убирая ее влажные волосы со лба.

– Да, милорд, – отвечает она с горечью, – но вы надо мной едко насмехались.

И она отворачивается от него.

– Это невыносимо, – в отчаянии говорит он. – Что я могу сделать? Может быть, мне лечь рядом и попробовать утешить ее?

– Думаю, это было бы большим утешением для вас обоих, – мягко говорит леди Тирвит, и мы все тактично удаляемся в дальний угол комнаты, склоняем головы над рукоделием и тихо беседуем о своем.

А позади нас адмирал ложится на кровать, обнимает жену, бормоча ей ласковые слова любви и не обращая внимания на присутствие посторонних. Слов нам не разобрать, но мы слышим, что примерно в течение часа королева продолжает изливать свое горе и обиду.

Позже этим же днем настает кризис, но жар спадает, оставляя Екатерину совершенно обессиленной. Когда она погружается в сон, мы молимся о благополучном исходе. В своей колыбели крепко спит малютка Мэри Сеймур.

Два дня проходят без улучшения. Королева, то засыпая, то просыпаясь, знает, что надежд на выздоровление почти нет. По предложению капеллана она составляет завещание. Когда же оно написано и заверено, она просит адмирала принести к ней дочь. И вот он садится на кровать с девочкой на руках; королева протягивает немощную руку, чтобы дотронуться до маленькой, покрытой пухом головки, и шепотом благословляет ее. Слезы бегут у нее по щекам, и я могу только догадываться, каково ей сейчас говорить последнее «прощай» своему ребенку, ребенку, которого она так страстно желала.