Текст книги "Практическая магия"

Автор книги: Элис Хоффман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Выглядишь как дешевка, – шепчет она Кайли. – И знаешь, что хуже всего? – Она выдерживает паузу, словно страшась произнести проклятие. – Ты в точности похожа на нее.

У Кайли щиплет глаза, но она не боится дать сестре сдачи. Да и с чего бы ей бояться? Антония сегодня какая-то бледная, волосы – сухие, точно копна кроваво-рыжей соломы, схваченной заколками. Далеко не красавица. И не такая важная персона, какой себя всегда выставляет.

– Ну и замечательно, – говорит Кайли. Голос ее слаще меда, он журчит как ручеек. – Я очень рада, если похожа на тетю.

Салли слышатся опасные нотки в голосе дочери, но тринадцать лет – вообще опасный возраст. Возраст, когда девочке легко сорваться, когда хорошее без всякой видимой причины может обратиться в дурное, и стоит тебе лишь зазеваться, как проворонишь своего ребенка.

– Ничего, – говорит Салли. – Сходим с утра в аптекарские товары, подберем каштановый тон, и будет вполне приличный вид.

– По-моему, это мне решать. – Кайли сама себя не узнает, но сдаваться не собирается.

– Я так не считаю, – говорит Салли.

У нее спирает дыхание. Ей хотелось бы не стоять столбом, а сделать что-нибудь – отшлепать Кайли или сгрести ее в охапку, но она знает, что ни то ни другое невозможно.

– Что ж, очень жаль, – говорит ей на это Кайли. – Потому что это – мои волосы.

За происходящим с широкой усмешкой наблюдает Антония.

– Тебя это что, тоже касается? – говорит ей Салли. Подождав, когда Антония скроется за дверью, она обращается к Кайли: – Мы это завтра обсудим. Ступай-ка в дом.

Небо над ними бездонное, темное. Показались первые звезды. Кайли мотает головой:

– Не пойду.

– Прекрасно, – говорит Салли. Голос у нее срывается, но осанка остается прямой и твердой. Все последние недели она боялась, как бы Кайли не прельстилась беспечными повадками Джиллиан, как бы не повзрослела раньше времени. Салли была намерена проявить понимание, отнестись к поведению дочери как к ступени роста, чему-то преходящему, но теперь, когда ее опасения сбылись, она сама поражена силой своего гнева. «И это после всего, что я для тебя сделала! – засело где-то у нее не только в мозгу, но, что гораздо хуже, и в сердце тоже. – Если ты предпочитаешь провести свой день рождения подобным образом – ради бога».

Салли входит в дом, и дверь с легким шипением плавно закрывается, щелчок – и она закрыта. Кайли прожила под этим небом тринадцать лет, но лишь сегодня по-настоящему видит, какие на нем звезды. Она сбрасывает туфли, оставляет их на парадном крыльце и идет в обход дома на задний двор. Никогда еще сирень в ее день рождения не стояла в цвету, и она это воспринимает как хорошую примету. Кусты сирени разрослись так пышно и густо, что ей приходится нагнуться, проходя мимо. Всю жизнь она старалась равняться на старшую сестру; теперь с этим покончено. Таков подарок, который сделала ей сегодня Джиллиан, и за него она всегда будет благодарна.

Случиться может решительно все. Теперь Кайли это понимает. Газон усеян светлячками, он отдает дневное тепло. Кайли протягивает руку, и светлячки садятся ей на ладонь. Она их стряхивает и, глядя, как они разлетаются по воздуху, думает, не дано ли ей нечто такое, чего нет у других. Она не знает, как это назвать, – чутье или дар предвидения. Может быть, то, чем она наделена, – просто способность уловить, что в чем-то совершилась перемена и продолжает совершаться сейчас, под этим темным и звездным небосводом.

Кайли всегда умела видеть людей насквозь, даже тех, кто закрыт наглухо. Но сейчас, когда ей исполнилось тринадцать, этот слабенький дар окреп. Весь вечер она видела, как от людей исходят разные цвета, словно они отсвечивают изнутри, наподобие тех же светлячков. Зеленую кромку зависти, окаймляющую ее сестру, черный ободок страха у матери, когда та увидела, что она больше похожа на женщину, а не на девочку. Это цветовое окаймление для Кайли так вещественно, что она попробовала протянуть к нему руку и потрогать, но цвета растворяются в воздухе и исчезают. И вот сейчас, стоя на заднем дворе своего дома, она видит, что у кустов сирени, у этой красоты, тоже есть свой ореол, и, как ни странно, очень темный. Он лилового цвета, но с багрянцем, как у останков, обагренных кровью, и струится кверху, словно пар.

Внезапно Кайли больше не чувствует себя такой уж взрослой. Ей хочется оказаться сейчас в своей постели, она даже ловит себя на мысли, что хорошо бы повернуть время вспять, хотя бы ненадолго. Но только такому не бывать. Что сделано, то сделано. Нелепость, вероятно, но Кайли готова дать слово, что здесь, во дворике, присутствует кто-то посторонний. Она пятится к двери, поворачивает ручку и перед тем, как зайти внутрь, оглядывается и видит его на дальнем краю газона. Кайли смаргивает, но нет, все правильно, он по-прежнему там, под шатром сирени, и, похоже, это такого сорта мужчина, с каким, если ты в своем уме, не захочешь столкнуться такой вот темной ночью. Хватает же наглости, – расселся в чужом дворе, как у себя дома. Но ясно, что такой, как он, не будет считаться с приличиями и правилами поведения. Уселся и ждет, а нравится это Кайли и прочим или не нравится, не имеет значения. Сидит, и хоть бы хны – любуется ночью, широко открыв изумительные холодные глаза, готовый приблизить для кого-то час расплаты.

ЯСНОВИДЕНИЕ

Если женщина попала в беду, ей следует для защиты всегда носить голубое. Голубые туфли или голубое платье, свитер, лазоревый, как яйцо малиновки, или косынку небесно-голубого цвета. Атласную ленточку, аккуратно продернутую сквозь белую кружевную оторочку комбинации. Все годится. Другое дело, если свеча горит голубым пламенем, – это как раз не к добру, это значит, что в твоем доме завелся дух. А если свечка каждый раз, как зажжешь ее, горит неровно, то гаснет, то снова вспыхивает, – это, стало быть, дух обживается в доме. Обволакивает своей субстанцией мебель и половицы, осваивается в стенных шкафах и чуланах – жди теперь, что скоро начнет дребезжать оконными стеклами и скрипеть дверьми.

Порой проходит много времени, покуда кто-нибудь в доме догадается, что случилось. Людям свойственно оставлять непонятное без внимания. Им непременно подавай логическое объяснение. Женщине проще решить, что она каждый вечер кладет по глупости свои серьги не туда, куда надо. Она внушит себе, что посудомоечную машину без конца заедает из-за деревянных ложек, попадающих в нее по недосмотру вместе с посудой, а уборную заливает из-за негодных труб. Когда люди обмениваются колкостями, хлопают дверью перед носом друг у друга, бранятся, не выбирая выражений, когда им не спится по ночам из-за навязчивых кошмаров и угрызений совести, а от пришествия любви у них вместо радостного головокружения сосет под ложечкой, – тогда очень стоит задуматься, в чем все же причина такого обилия незадач.

Если бы Салли и Джиллиан продолжали разговаривать, а не сторонились друг друга, встречаясь в коридоре и за обеденным столом, где одна ни за что не попросит другую хотя бы передать ей масло, булочку или зеленый горошек, они убедились бы, покамест в знойном безмолвии тянулся июль, что невезение преследует их обеих в равной мере. Сестры могли зажечь свет и, отлучась на секунду из комнаты, возвратиться назад впотьмах. Могли запустить мотор в машине, проехать полквартала и обнаружить, что кончился бензин, хотя всего пару часов назад бак был почти полон. Стоило той или другой стать под душ, как вместо теплой воды шла ледяная, точно кто-то потехи ради баловался с кранами. Молоко свертывалось, выливаясь из свежей пачки. Подгорали в тостере ломти хлеба. Письма, бережно доставляемые почтальоном, приходили порванными пополам и с краями, почерневшими, как у увядшей розы.

Вскоре у сестер начали пропадать вещи, которыми они особенно дорожили. Салли, проснувшись однажды утром, увидела, что из серебряной рамки исчезла фотография ее дочерей, которую она постоянно держала на комоде. Куда-то подевались из шкатулки с драгоценностями бриллиантовые сережки, подаренные тетушками к свадьбе; она перерыла всю спальню, но они так и не нашлись. Запропастились неизвестно куда счета, которые полагалось оплатить до конца месяца, аккуратно сложенные стопочкой на кухонном столе, хотя она была уверена, что выписала по ним чеки и заклеила все конверты.

Джиллиан, которую можно было заслуженно упрекнуть в забывчивости и беспорядочности, недосчитывалась вещей, которые даже такой, как она, потерять практически невозможно. Любимые красные ковбойские сапожки, которые она неизменно ставила у кровати, в одно прекрасное утро как ветром сдуло, будто они решили взять и своим ходом уйти прочь. Карты таро, которые хранились у нее завязанными в атласный платок и не раз выручали ее в трудную минуту – особенно после второго замужества, когда ей пришлось, оставшись без гроша, сесть за карточный столик в торговом центре и предсказывать судьбу за $ 2,95 с каждого желающего, – испарились бесследно, не считая Висельника, который, в зависимости от того, как ляжет, может означать наличие либо мудрости, либо эгоизма.

Точно сквозь землю проваливались у Джиллиан разные мелочи, вроде пинцета и ручных часов, но не лучше вели себя и крупные вещи. Так, вчера, выйдя, полусонная, на крыльцо, она пошла садиться в «Олдсмобиль», а его и след простыл. Она опаздывала на работу и, рассудив, что машину, вероятно, угнал кто-нибудь из местных подростков, решила позвонить в полицию, как только доберется до «Гамбургеров». Но когда приплелась туда, еле живая от боли в ногах, так как на ней были не уличные туфли, «Олдсмобиль» стоял тут как тут, прямо перед закусочной, будто здесь ее и дожидался, исходя из неких собственных соображений.

Допрашивая с пристрастием Эфраима, который с утра пораньше уже стоял за рашпером, Джиллиан была на взводе, даже близка к истерике, допытываясь, не видел ли он, кто поставил здесь ее машину.

– Шуточки чьи-нибудь, – предположил Эфраим. – Либо угнать угнали, а после струсили.

Ну, что значит праздновать труса, – тут Джиллиан в последнее время могла бы сама давать уроки. Каждый раз, когда бы дома, у Салли, или здесь, на работе, ни зазвонил телефон, она пугалась, что это Бен Фрай. При одной мысли о нем ее бросало в дрожь с головы до пят. Наутро после их встречи в «Дель Веккио» Бен прислал ей цветы – алые розы, но когда он позвонил, она объявила, что ни их, ни вообще чего бы то ни было принять от него не может.

– Не звоните мне, – сказала она ему. – Даже думать обо мне забудьте!

Что с ним такое, с этим Беном Фраем, – неужели ему не ясно, что она собой представляет? Неудачница по всем статьям! За что ни возьмется, все валится из рук, какого бы ни было происхождения – растительного, животного или неживого. Все при ее прикосновении приходит в негодность. Открыла стенной шкаф с вещами Кайли – дверца слетела с петель. Поставила разогревать на заднюю конфорку банку рисового супа с томатом – загорелась кухонная занавеска. Вышла на внутренний дворик выкурить сигарету в спокойной обстановке – и наступила на дохлую ворону, которая, как нарочно, упала с неба прямехонько ей под ноги. Ходячее несчастье, а не женщина – невезучая, незадачливая, хуже чумы!

Когда Джиллиан решалась посмотреть на себя в зеркало, она видела то же, что и всегда, – высокие скулы, широко расставленные глаза, смелого очерка рот – все знакомое и, согласились бы многие, достаточно привлекательное. Но пару раз ей случалось ловить свое отражение мимоходом, невзначай – и тогда то, на что натыкался ее взгляд, ей не нравилось. Под определенным углом, при определенном освещении она представала такой, какую должен был видеть Джимми, когда напивался вдрызг ближе к ночи и она пятилась от него, прикрывая лицо руками. Та женщина была пустым, самонадеянным созданием, которое не давало себе труда подумать раньше, чем что-нибудь сказать. Та женщина полагала, что она в силах переделать Джимми или хотя бы, в крайнем случае, слегка его подправить. Какая дура! Не удивительно, что ей не справиться с плитой и не найти, куда затерялись сапожки. Не удивительно, что она ухитрилась прикончить Джимми, когда на самом-то деле стремилась добиться от него чуть более ласкового обращения.

Безумием было с самого начала сидеть в кабинке «Дель Веккио» с Беном Фраем, но она была в таких расстроенных чувствах, что позволила себе засидеться до полуночи. К концу вечера они съели все до крошки, что заказала Салли, и потеряли друг от друга голову до такой степени, что даже не заметили, как уничтожили по целой пицце. Но и на том не остановились! Они поглощали еду как заведенные, не глядя, что подцепили на вилку – лист салата или грибок, оттягивая минуту, когда надо будет встать из-за стола и расстаться.

Джиллиан до сих пор не вериться, что такие, как Бен Фрай, бывают на самом деле. Он не похож ни на кого из тех мужчин, с которыми ее сводила судьба. Во-первых, умеет слушать, когда она говорит; второе – в нем столько сердечности, что люди невольно тянутся к нему. Люди без колебаний решают, что на него можно положиться, – он приезжает в город, где никогда прежде не бывал, и у него начинают тут же спрашивать дорогу, в том числе даже местные жители. У него есть ученая степень, полученная в Беркли, и при всем том он каждую субботу выступает в детском отделении местной больницы, показывая фокусы. Появляясь там со своими шелковыми косынками, коробкой яиц и колодами карт, Бен собирает вокруг себя не только детей. Ни одной сестры на этаже не дозовешься – они почти единодушны в том, что во всем штате Нью-Йорк нет неженатого мужчины красивее Бена Фрая.

В силу всего вышесказанного Джиллиан Оуэнс – далеко не первая, кому запал в душу Бен Фрай. Есть в городе женщины, которые охотятся за ним так давно, что знают наизусть весь распорядок его дня и все подробности его жизни; они одержимы им настолько, что, когда спросишь у них номер телефона, могут назвать в ответ его номер, а не свой. Есть учительницы, его коллеги по школе, которые каждую пятницу приносят ему к концу дня домашнюю снедь, запеченную в горшочке; есть свежеразведенные соседки, которые прибегают к нему вечерком с сообщением, что у них перегорели пробки и им страшно, что без его ученого вмешательства их может убить электричеством.

Любая из этих женщин отдала бы все на свете за то, чтобы Бен Фрай прислал ей розы. Любая сказала бы, что, видно, у Джиллиан не все в порядке с головой, если она отослала их обратно. Тебе повезло – вот что сказали бы ей эти женщины. Но оказалось, что не так-то все просто с этим везеньем. С первой минуты, как Бен Фрай в нее влюбился, Джиллиан знала, что никогда не допустит, чтобы такой изумительный человек связался с такой, как она. Учитывая, сколько она наворотила всякого в своей жизни, ни о какой любви для нее больше речи быть не может. Вынудить ее назваться снова женой можно разве что под дулом пулемета, приковав ее для верности цепью к церковной стене.

Придя домой из «Дель Веккио» в тот вечер, когда встретилась с Беном, она дала себе клятву, что никогда больше не выйдет замуж. Заперлась в ванной комнате, зажгла черную свечку и попыталась вспомнить слова определенных заговоров, которыми пользовались тетушки. Когда ей это не удалось, произнесла трижды: «Незамужняя по гроб жизни», – и, кажется, подействовало, ибо, что бы там ни творилось у нее внутри, она неуклонно отказывает Бену Фраю.

– Уезжайте, – говорит она ему, когда он звонит, и гонит от себя мысли о том, как он выглядит, о шершавом прикосновении мозолей, которые он натирает на ладонях, практикуясь почти ежедневно в завязывании узлов для своих выступлений с фокусами. – Найдите себе кого-нибудь, с кем будете счастливы.

Однако не это нужно Бену. Ему нужна она. Он звонит и звонит, пока не добивается того, что при каждом звонке телефона все в доме уверены, что это не кто иной, как он. Теперь, когда у Оуэнсов звонит телефон, тот, кто взял трубку, не говорит ни слова – даже хотя бы «здрасьте». Просто дышит и ждет. Дошло до того, что Бен научился различать, кто из них как дышит. Вот деловито вдыхает и выдыхает Салли. Вот всхрапывает норовистой лошадкой Кайли, которую этот чокнутый на том конце провода выводит из себя. Вот прерывисто и печально дышит Антония. А вот тот звук, которого он ждет постоянно, – милый, сердитый вздох, который вырывается у Джиллиан, когда она велит ему оставить ее в покое, убраться с глаз долой и устроить свою жизнь. Пусть он делает что хочет, только ей больше не звонит.

Но все же голос у нее нет-нет да и дрогнет, и Бен, когда она бросает трубку, может с уверенностью сказать, что она грустна и растерянна. Сознание, что она несчастлива, для него невыносимо. Сама мысль, что у нее могут быть слезы на глазах, приводит его в такое исступление, что он удваивает расстояние своей ежедневной пробежки. Он отмеряет мили вокруг водохранилища так часто, что утки стали узнавать его и уже не снимаются с воды, когда он пробегает мимо. Он им знаком, как ранние сумерки, как кубики белого хлеба, которыми их угощают. Порой он напевает на бегу «Отель разбитых сердец» и тогда понимает, что дело плохо. Одна гадалка на симпозиуме фокусников в Атланте предсказала ему в свое время, что если он полюбит, то навсегда, и он только посмеялся на это, но теперь видит, насколько верным оказалось ее пророчество.

Бен пребывает в таком смятении чувств, что начал безотчетно проделывать свои фокусы кстати и некстати. Полез на автозаправке доставать кредитную карточку – и вытащил червовую даму. Заставил исчезнуть счет за электричество, поджег розовый куст у себя на заднем дворе. Помогал старушке перейти через дорогу на Развилке – и едва не довел ее до сердечного припадка, вынув у нее из-за уха монету в двадцать пять центов. А главное, его теперь не пускают в кафе «Сова» на северном конце Развилки, куда он обычно ходит завтракать, так как в последнее время он по дороге к своей обычной кабинке пускал все яйца, сваренные всмятку, крутиться волчком, а со всех столиков на его пути слетали скатерти.

Ни о ком и ни о чем, кроме Джиллиан, Бен думать не в состоянии. Он пристрастился носить с собой обрывок веревки и повсюду завязывать и развязывать мудреные узлы – дурная привычка, которая возвращается к нему, когда он нервничает или не может получить то, что хочет. Но и веревка не помогает. Желание владеет им с такой силой, что он мысленно лежит в постели с Джиллиан даже в то время, когда должен тормозить у светофора или обсуждать с миссис Фишман, своей ближайшей соседкой, нашествие японского жучка. Желание достигло в нем такого накала, что даже манжеты рубашек у него опалены. Оно непрерывно держит его в готовности к тому, чему, похоже, никогда не суждено свершиться.

Бен уже просто не знает, что делать, чтобы сломить упорство Джиллиан, просто не имеет представления, и он идет к Салли, готовый взмолиться о помощи. Но Салли даже дверь ему не открывает. Разговор с ним ведет через москитную сетку и так сухо, как будто он не сердце свое принес к ней в ладонях, а явился с пылесосом на продажу.

– Послушай моего совета, – говорит Салли. – Забудь ты Джиллиан. Выбрось ее из головы. Найди себе хорошую женщину и женись.

Однако в сознании Бена Фрая все решилось еще в ту минуту, когда он впервые увидел Джиллиан под кустами сирени. Ну, может быть, сознание – не совсем точный адрес места, испытавшего тогда потрясение, но, как бы то ни было, теперь он жаждет ее всем своим существом. И когда Салли говорит ему, чтобы он шел домой, Бен отказывается. Он садится на ступеньки крыльца, будто решил объявить сидячую забастовку, будто ему времени девать некуда. Так и сидит сиднем целый день, и в шесть вечера, когда в пожарном депо на Развилке дают гудок, он все еще не двигается с места. Джиллиан даже говорить с ним отказывается, когда приходит домой с работы. Она сегодня уже успела потерять часы и любимую губную помаду. И столько раз роняла гамбургеры на пол, что, ей-же-ей, похоже, какая-то посторонняя сила переворачивает тарелки прямо у нее в руках. И вот вам, в довершение всего, – Бен Фрай, он здесь и любит ее, а ни поцеловать его, ни обнять ей нельзя, потому что она хуже чумы, и знает это; такое уж у нее везенье.

Она пулей проносится мимо него и запирается в ванной, где пускает воду, чтобы никто не слышал, как она плачет. Не стоит она такой любви! Хоть бы этого человека унесло с глаз долой! Тогда и ее, быть может, не грызло бы изнутри затаенное чувство, наличие которого она может отрицать до хрипоты, но которое от того не перестанет быть желанием. И все же, несмотря на свои неизменные отказы, она не может не выглянуть в окошко ванной и просто не увидеть Бена лишний раз. Вон он – сидит в наползающих сумерках, с твердой верой в то, чего хочет, – с верой в нее. Если б Джиллиан разговаривала с сестрой, а точнее, если бы Салли с ней разговаривала, Джиллиан и ее потянула бы к окошку. Смотри, разве он не загляденье?Вот что сказала бы она, если бы они с Салли еще разговаривали друг с другом. Какая жалость, что я его не стою,шепнула бы она на ухо сестре.

Что до Антонии, ее словно холодной водой окатывает при виде мистера Фрая, сидящего у них на крыльце, явно готового ради любви забыть и гордость, и чувство собственного достоинства. Ей глубоко противно наблюдать, как он выставляет напоказ свое обожание. Она даже не здоровается с ним, когда проходит мимо по дороге на работу. Вся кровь у нее стынет в жилах при этом зрелище. В последнее время Антония мало заботится о том, как она одета. Не расчесывает щеткой волосы тысячу раз на сон грядущий. Не выщипывает в ниточку брови, не принимает ванну с кунжутным маслом для смягчения кожи. К чему все это, когда в твоем мире нет любви? Она разбила свое зеркальце, убрала подальше открытые туфельки на шпильках. Отныне она сосредоточится на том, чтобы отрабатывать как можно больше часов в кафе-мороженом. С этим, по крайней мере, все четко и ясно: ты тратишь время и получаешь взамен зарплату. Ни пустых ожиданий, ни обманутых надежд, а это в настоящий момент как раз то, что нужно Антонии.

– Нервишки, что ли, сдают? – спрашивает Скотт Моррисон, встретясь с нею в кафе-мороженом ближе к вечеру.

Скотт приехал домой из Гарварда на летние каникулы и доставляет в кафе шоколадный сироп и жидкое суфле, а также цветную сахарную крошку, глазурованную вишню и грецкий орех в ликере. Он самый способный из выпускников местной школы за всю ее историю и единственный, кому удалось поступить в Гарвард. И что с того? Он уродился таким умным, что, пока рос, никто из сверстников не вступал с ним в разговоры, тем более – Антония, в глазах которой он был нюней и хлюпиком.

Антония в это время занималась тем, что отчищала одну за другой черпалки для мороженого и раскладывала их в ряд. Скотта, который вносил между тем ведерки с сиропом, она не удостоила даже взглядом. Она явно изменилась по сравнению с тем, какой была всегда: была красотка и воображала, а нынче выглядит так, будто по ней прошлись катком. Когда он задает ей вполне невинный вопрос насчет нервишек, она разражается слезами. Прямо-таки вся изливается в горючих слезах. Только лужица от нее остается. Она сползает на пол, прислонясь спиной к морозилке. Скотт бросает свою металлическую тележку и опускается рядом с Антонией на колени.

– Почему было просто не ответить «да» или «нет»? – говорит он.

Антония шумно сморкается в свой белый передник.

– Да.

– Оно и видно, – говорит ей Скотт. – Вполне созрела для психушки.

– Я думала, что люблю одного человека, – объясняет Антония. Из глаз ее все еще текут слезы.

– Любовь, – произносит Скотт презрительно. Он с отвращением крутит головой. – Любовь стоит лишь того, к чему она сводится, и только.

Антония перестает плакать и поднимает на него глаза.

– Точно, – соглашается она.

В Гарварде Скотт был потрясен открытием, что есть, оказывается сотни, если не тысячи таких же умников, как он. Столько лет все давалось ему играючи, без затраты и десятой доли его умственных способностей – теперь же пришлось вкалывать не за страх, а за совесть. Весь год он был так занят, доказывая в условиях жесткой конкуренции, на что способен, что на повседневные дела не оставалось времени, – такие мелочи, как завтрак или поход к парикмахеру, были забыты, следствием чего явились потеря веса на девять килограммов и отросшие до плеч космы, которые хозяин велит ему подвязывать кожаным шнурком, чтобы не отталкивал своим видом посетителей.

Антония вглядывается в него пристальней и обнаруживает, что Скотт стал совсем другим и одновременно остался прежним. Снаружи, на парковке, напарник Скотта по временной работе, у которого за двадцать лет езды с доставками по этому маршруту ни разу не было помощника с такими показателями по уровню интеллекта, нетерпеливо налегает на клаксон.

– Работа, – с сожалением говорит Скотт. – Радости мало, зато деньги платят.

Это решает дело. Когда он идет забирать свою тележку, Антония его провожает. Щеки у нее горят, хотя в кафе включен кондиционер.

– На той неделе увидимся, – говорит Скотт. – У вас тут сливочный сироп на исходе.

– Мог бы и пораньше заглянуть, – говорит ему Антония.

Хандра хандрой, но кое-что из прежнего она не забыла, несмотря на все переживания по поводу тети Джиллиан с мистером Фраем.

– А что, мог бы, – соглашается Скотт, направляясь к автофургону с убеждением, что Антония Оуэне, как выяснилось, куда содержательнее, чем можно было предположить.

В этот вечер Антония возвращается домой с работы бегом. Она внезапно полна энергии, заряжена ею до краев. У поворота на свою улицу ее встречает благоухание сирени, и ей смешно, что люди могут так глупо реагировать на причуды растения, которому вздумалось цвести не вовремя. Правда, те, что живут по соседству, уже привыкли к невиданным размерам этих цветов. Они больше не замечают, что в иные дни вся улица часами гудит от жужжанья пчел и воздух пронизан сиреневым сладким маревом. Однако есть люди, которые являются сюда вновь и вновь. Есть женщины, которые стоят на тротуаре, и вид цветущей сирени без всякой, казалось бы, причины трогает их до слез, – у других, впрочем, есть все причины не просто плакать, а рыдать в голос, хотя, если их спросишь, они в том никогда не признаются.

По деревьям, раскачивая ветви, гуляет знойный ветер, на востоке полыхают зарницы. Вечер спустился жаркий и душный, как в тропиках, но Антония видит, что, несмотря на гнетущую погоду, на сирень пришли поглядеть две женщины: одна – с седой головой, другая – совсем еще молоденькая. Антония, пробегая мимо, слышит горестное всхлипывание и торопится войти в дом и запереть за собой дверь.

– Жалкое зрелище, – выносит она свой приговор, когда подходит вместе с Кайли к переднему окошку посмотреть, как убиваются две женщины, стоящие на тротуаре.

Кайли со времени памятного обеда в день ее рождения стала более замкнутой. Она скучает без Гидеона, ей стоит труда выдерживать характер и не звонить ему. Настроение у нее отвратительное, но внешний вид с тех пор, пожалуй, стал еще лучше. Светлый цвет коротко стриженных волос уже не режет глаз. Раньше она сутулилась, скрывая, что вымахала такой дылдой; теперь же выпрямилась в полный рост и ходит с поднятым подбородком, отчего создается впечатление, будто взгляд ее направлен то ли в небесную синь, то ли к трещинам на потолке гостиной. Сейчас она щурит свои серо-зеленые глаза, чтобы лучше видеть сквозь оконное стекло. Эти две женщины вызывают у нее особый интерес, так как уже не первую неделю приходят каждый вечер постоять на тротуаре. Старшую окружает белый ореол, словно лишь на нее одну падает снег. От кожи девушки, которая приходится ей внучкой и только что окончила колледж, отскакивают розоватые искорки душевного смятения. Обе они оплакивают здесь одного и того же человека – сына пожилой женщины и отца девушки, – который прошел весь путь от мальчишеских лет к возмужанию в твердой и неизменной до последней минуты уверенности, что весь мир вращается только вокруг него. Женщины, стоящие на тротуаре, избаловали его, что одна, что другая, а потом, когда он по неосторожности погиб, катаясь на моторной лодке по проливу Лонг-Айленд, сочли, что это их вина. Теперь их неодолимо влечет сюда, к кустам сирени, так как эти цветы будят в них воспоминания об одном июньском вечере много лет назад, когда девушка была еще девочкой, нежной и нескладной, а густые черные волосы женщины еще не тронула седина.

В тот вечер на столе стоял кувшин с крюшоном, сирень в саду у бабушки была вся в цвету, и мужчина, которого обе они, на его погибель, любили с такой силой, подхватил свою дочку и пустился с нею в пляс по траве. В эти минуты, под кустами сирени и ясным небом, он был воплощением всего, чем мог бы стать, не потакай они ему денно и нощно, надоумь его хоть раз, чтобы пошел работать, был добрее по отношению к другим, думал не только о себе. Они оплакивают все, чем он не стал, – все то, чем могли бы стать они сами подле него, будь он с ними. Глядя на них, угадывая чутьем их боль от потери того, что они обрели на короткий миг, Кайли тоже плачет вместе с ними.

– Ой, я тебя умоляю, – говорит Антония.

После встречи со Скоттом она испытывает невольно некоторое самодовольство. Безответная любовь так надоедает! Нужно быть дурочкой или одержимой, чтобы стоять вот так и лить слезы под иссиня-черным небом.

– Очнись! – призывает она сестру. – Это совершенно чужие люди, – может, у них просто крыша поехала! Не обращай внимания. Опусти шторку и кончай быть ребенком.

Но именно это и случилось с Кайли. Она рассталась с детством и, став старше, обнаружила, что знает и чувствует слишком многое. Куда бы она ни пошла – в магазин ли за покупками или в городской бассейн поплавать перед обедом, ее обступают сокровенные людские эмоции, они просачиваются наружу сквозь поры кожи, собираются в воздухе облачком и плывут у человека над головой. Только вчера Кайли обогнала на улице старушку, которая прогуливала своего дряхлого пуделя, изувеченного артритом и едва передвигающего ноги. От старушки веяло таким горем – ей предстояло в конце недели отвезти своего пса в ветеринарную лечебницу, где его страданиям положат конец, – что Кайли была не в силах сделать больше ни шагу. Опустилась на край тротуара и, просидев так дотемна, добрела до дому обессиленная и опустошенная.

Хорошо бы сбегать сейчас погонять в футбол с Гидеоном, не принимать так близко к сердцу чужую боль! Сделаться снова двенадцатилетней, чтобы мужчины, когда проходишь по Развилке, не кричали тебе вслед из своих машин, как им хочется тебя трахнуть! Хорошо бы иметь сестру, которая ведет себя по-человечески, и тетю, которая не плачет по ночам так, что наутро впору подушку выжимать...