Текст книги "Чудеса и чашка чая (СИ)"

Автор книги: Элина Литера

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Сказка V. Особый спасательский

Ильда пнула колесо. Несильно. Это тебе не шина пневмобиля – пинай не хочу. Это мастодонт, как его ласково называют курьеры. Мастодонта особо не попинаешь: диски литые, гусеницы широкие, броня из зачарованного металла – тонкого, легкого, но прочного. Внутри магмеханика с фурытором и сорок два артефакта. Дипломированный курьер знает их все наизусть и воспользуется нужным, хоть ночью разбуди – иногда счет идет на секунды.

Да и толку пинать – фурытор от этого не оживет. Угораздило же… в самую Длинночь. Ильда надеялась встретить праздник пусть и не с родными, но хотя бы в таверне с золотистым элем, подпевая тамошним горлодерам. Эль она не любит, но что делать. Курьеров порой заносит в такие края, что вина там лучше не просить, не поймут. Хорошо, если будет эль, а то предложат какой-нибудь местный самодур. Откажешься – косо посмотрят. Напасть – не нападут, побоятся, но мелко напакостить могут. Неприметный артефакт-колечко справлялся с парой-тройкой рюмок крепкого питья, но дальше судьбу испытывать не стоит. Обычно и не нужно – для признания, что курьер хоть и баба, а все равно свой человек, хватает двух рюмок.

Но сегодня не будет ни таверны, ни эля. Сегодня спать ей в кабине мастодонта под завывание вьюги, и хорошо, если утром получится открыть дверь, а не придется вылезать через окно.

Может, фурытор перегрелся? Постоит и заведется? Перед выездом его проверяли, все было в порядке. Третья тревога за год, третий вызов дежурных спасмагов – это понижение в ранге до младшего курьера. Четыре года мрачняку под хвост. И позор… будут шептаться на всех углах и новичкам пересказывать: вон, вон идет невезучая Ильда, то ли руки не тем концом приставлены, то ли мозги отморозила. Третий вызов!

Первый раз мост, по которому ехал ее пневмотрак, снесло половодьем. И добро бы просто снесло – она успела нажать рычаг, и под днищем вздулась плавучая подушка. Но мощный поток посадил ее мастодонта на обломок скалы, и тут уж пришлось вытаскивать тревожник.

Второй случился летом. Задание попалось из тех срочных доставок, что ради которых вливают в себя бутыль бодрящего зелья и гонят сутки без продыху на легком быстром двухколеснике. Она и погнала. Ночью на повороте огни высветили всадников среди деревьев. Разбойники. За последний десяток лет леса порядком почистили, но кое-где банды все же собираются. Долго не живут – кого ловят, кто сам уходит, подкопив добра. Что они хотели найти в глухом небогатом селе, непонятно. Но ехать дальше своей дорогой, оставив за спиной беззащитных селян, как того требовали инструкции, курьер Ильда не могла.

Заглушив фурытор напротив самого большого дома, она подала сигнал. Сильных портальщиков мало, и после каждого “окна” нужен отдых. Поэтому вызывают спасмагов редко, зато эти ребята готовы ко всему – и к ремонту, и к подъему мастодонта из болота, и к стычке с отрядом лазутчиков. А тут всего-то дюжина разбойников. Указав, где прячется банда, Ильда поехала дальше.

От увольнения с позором и суда за незаконный вызов ее спасло то, что в селении и правда было, чем поживиться. Молодой балбес, троюродный племянник короля, инкогнито поехал в экспедицию за редкими бабочками. Один! Бандиты приметили необычного, хорошо экипированного путешественника, и решили, что надо его пощипать. А еще лучше – потребовать выкуп с родных. Успел бы этот олух нажать собственный тревожник? Кто знает. Бандиты тоже не идиоты: первым делом подкрались бы к дому старосты, а уж потом порезвились бы в селении, раз все равно себя обнаружили.

Банду спасмаги уничтожили. Королевский поверенный поблагодарил Ильду за вызов, а спасмагов – что вытащили задницу высокородного “энтомолога” из крупных неприятностей. Но в дело Ильды вызов все равно записали. Второй раз за год – следующий ранг она получит нескоро. Правила есть правила.

И вот он – третий. Выдергивать спасмагов из-за праздничного стола она не будет. Дежурные тоже сейчас отмечают, пусть и скромно, без игристого. Но утром… если утром фурытор не заведется – а с чего бы ему завестись – придется жать на тревожник. До утра Ильда подождет, в этот раз задание не такое уж срочное. Она все равно собиралась заночевать в ближайшем городке. Было бы лето, дошла бы за ночь на своих двоих, а там или ремонтник найдется, или коня купить можно... Но по снегу... нет. Снегоступы, конечно, в мастодонте имеются, но – не дойдет.

Что ж, Длинночь в кабине – такого в ее жизни еще не было. Благо, обогрев работает и без фурытора. Каждый курьер держит собственный запас какой-никакой еды. Это не возбраняется. Главное, чтоб без хмельного. Даже проверить могут.

Перекусив, она достала подушку и завернулась в одеяло. Тепло или нет, а в одеяле уютней.

Что-то не давало уснуть. Что-то странное. То ли воздух звенит на грани слышимости, то ли земля едва заметно колышется… Вскочив, Ильда открыла окно. Ох… только не это… Почему из всего королевства Ледяной Брат выбрал именно ее?

Три Брата в Длинночь опускаются на землю, и каждый выбирает смертного, с кем поиграть в Игру. Многие молят о такой встрече, но Ильде их милостей не надо.

Снег вокруг пневмотрака исчез, ровным кругом обнажая каменистую землю. Едва мерцал купол, за которым билась вьюга, а внутри – тишина. На краю темного пятна стоял мальчишка, будто выточенный из льда. Младший. Могло быть хуже. Вздохнув, Ильда открыла дверь, вышла наружу и отвесила поклон:

– Приветствую, Ледяной Брат, да будут яркими звезды на твоем пути.

– Приветствую, курьер Ильда. Поиграем?

В руках Младшего Брата загорелся яркий мячик. Братья пробуют смертных на прочность. Для каждого – свои трудности. Кто-то поёт, кто-то колоду топором колет, кто-то арифметические задачки щелкает, кто-то загадки разгадывает, кто-то через веревочку прыгает. Никогда испытания не будут выше сил человека, но и ниже не будут. Всегда на грани, чтобы выложился до донышка. Проиграешь – посыпятся на тебя несчастья одно за другим. Выиграешь – получишь монету, что желания исполняет.

Ледяной Брат кинул мяч. Ильда рванулась влево, едва успев подставить ладонь. Мяч исчез, в руках Младшего светился новый.

Ильда порадовалась, что оставила толстую стеганую куртку в кабине. Вскоре ей стало жарко, а мячи все не кончались, и только когда перед глазами запрыгали искры, Младший показал пустые руки.

– Хорошо играешь, курьер Ильда. Да будет тебе награда.

Рука Ильды сама собой сжалась в кулак. Внутри холодила медная монета с мерцающим ободком. Ледяной мальчишка исчез.

Медяк – это небольшое, но приятное желание: ужин как в хорошей ресторации, да с вином из лучшего погребка; или новое платье ценой в недельное жалование; или билет в первый класс из одного конца королевства в другой. Достаточно сжать медяк крепко-крепко и сказать вслух, чего хочешь.

Сунув монету в карман, Ильда закрыла дверь и принялась заворачиваться в одеяло вновь. Почему звон не отпускает? Ах ты ж… чтоб вас мрачняки заели. Рядом с мастодонтом появилась ледяная фигура широкоплечего мужчины во цвете лет. Пришлось скидывать одеяло и вновь выходить наружу.

Никогда ещё не слышала Ильда, чтоб два Брата приходили к одному человеку.

– Приветствую тебя, Ледяной Брат, да будет ветер быстр под твоими крыльями.

– Приветствую тебя, курьер Ильда. Не бойся, бегать тебе больше не придется.

На снегу у ног Ильды возникло видение обнаженного человека с распоротым животом.

– Что скажешь, курьер Ильда?

Ильда сглотнула, вдохнула холодный воздух, выдохнула и присмотрелась:

– Внутренности не задеты. Если грязь не попадет, и умелые руки зашьют, будет жить.

Видение сменилось на другое.

– Быстрее! – прикрикнул Средний.

– Ожог. Держать в холодной воде, желательно – проточной.

– Дальше!

– Перевернуть на бок и подложить мягкое под голову.

– Дальше!.. Дальше!... Еще!..

Новые и новые видения появлялись на снегу. Ильда всматривалась в язвы, раны, искаженные болью лица, сдерживала тошноту и выуживала из дальних углов памяти то, чему ее когда-то научили.

– …А этот мертв.

Видение тела с трупными пятнами пропало. Средний скривился, будто смертная ему чем-то не угодила, и растворился вместе с куполом. В руке у Ильды сверкала монета.

Серебряный – это лечение от тяжелой, а то и неизлечимой болезни. Продать его нельзя, только подарить или использовать для себя.

Она вернулась в кабину мастодонта, но укладываться спать не стала, и почти не удивилась, когда звон стал сильней. На этот раз на нее смотрел искрящийся старец.

– Приветствую тебя, Ледяной Брат. Да будет ясной твоя дорога.

– Приветствую тебя, Ильда. Не утомили тебя мои Братья?

– Ты знаешь ответ, Старший Брат Льда.

Братья знают, что человеку по силам, а что нет. Зачем спрашивает? Снова испытывает?

Усмехнувшись, Старший кивнул.

Перед Ильдой будто дверь раскрылась, а за дверью трактир. За прихваченным изморозью окном догорает закат. Слева сидят торговцы, старший зыркает по сторонам и тайком прижимает локоть к боку. Справа семейство, по одежде видно – при деньгах. У девочки лет двенадцати шелковые ленты, мать выглядит свежей, ветром лицо не побито, руки холеные. Борода отца аккуратно подстрижена. В дальнем углу два путника в черном с надвинутыми капюшонами. Между столами снует веселая дородная разносчица в вышитой блузе, сверкает улыбкой, ставя кувшины на столы. Бусы переливаются в вырезе на белой груди, качаются пышные бедра, плещется юбка синей шерсти, постукивают каблучки по крашеным доскам пола. Вьется над кувшинами парок. Веселеют люди за столами, разливают красное горячее вино. Трактирщик плеснул себе, поднимает кубок за здравие.

– Ловушка, – выдохнула Ильда. – Зимой солнце садится рано, значит, еще и шести нет. Разносчица таких статей не пробегает на каблуках весь вечер, ноги опухнут. Трактирщик не стал бы пить, если ему весь вечер еще работать. Значит, в вине сонные травы или яд, а трактирщик принял противоядие. Скорее, сонные травы, тех двух в черном убивать не будут, важные птицы. Но обобрать – оберут. У старшего торговца что-то очень ценное в кармане, наверняка за ним и охота, а остальные под руку попались, но ими тоже не побрезгуют.

Улыбнулся Старший довольно.

– Не нужно мне твоих милостей! – крикнула Ильда, но покачал головой Старший, и золотая монета сама собой очутилась у Ильды в руке.

Золотой – это привольная, безбедная, долгая и сытая жизнь, стоит только сжать монету и загадать вслух, как ты хочешь эту жизнь провести. И не нужно больше трястись по заснеженным, пыльным или раскисшим дорогам, ночевать по постоялым дворам, а то и в кабине, ловить на себе оценивающие взгляды незнакомых и не всегда добрых людей.

Старший исчез, забрав с собой купол, и вновь повалил снег. Ильда положила золотой отдельно от других монет, завернулась в одеяло и уснула.

Она открыла глаза, когда солнце оторвалось от горизонта. Потянулась. Повернула рычаг – тихо. Вздохнула. Уныло повертела в руках тревожник. Как же не хочется…

Мышцы после ночных прыжков неприятно тянуло. Ильда провела рукой по волосам – н-да… Сначала надо привести себя в порядок. А то явится кто-нибудь вроде Питрака, и будет потом годами всем рассказывать, как Ильда сидела замызганная и помятая у поломанного мастодонта.

Совершив утренние процедуры, она утоптала площадочку, чтоб размяться. Встретит спасмагов причесанная, бодрая… хоть и мало в том утешения.

Ильда разогрелась так, что даже ветер ей был нипочем, и, развернувшись в прыжке, наткнулась взглядом на две бородатые рожи в полудюжине шагов. Из-за ветра не услышала, как из леса выехала лошадка с волокушей, а в ней – два селянина. И что неприятно, у одного из них было ружье, дулом развернутое в сторону Ильды.

– Я курьер, – на всякий случай крикнула она, будто кто-то еще мог ездить на гусеничном пневмотраке с гербом королевских служб.

– Да уж вижу, что не Снеговиха.

Ей очень не понравилось, как глазки бородачей ползали вверх вниз по ее штанам и жилету.

Ах ты ж… мстительный старикан! Обиделся Старший, что милость его отвергала. Завывавший в ушах ветер явно его работа. Но и она сама хороша, потеряла бдительность, оставила тревожник в кабине.

– Тут, значить, наша земля, не королевская, за проезд, значить, платить надоть. Чего с тебя, курьер, взять можно?

По закону курьеры могли ездить где угодно, но мужики явно собирались покуражиться. Это не бандиты, это обыкновенные селяне. Убить – не убьют, за убитого курьера королевские маги всю округу перевернут, на поисковики не поскупятся. Но подгадить мужички могут. Как? А кто их знает, на что фантазия толкнет.

Можно, конечно, их заболтать, подпустить поближе, и есть все шансы положить эту парочку отдохнуть. Курьеров хорошо готовят, и против селянина, который только морду бить по пьянке умеет, она выстоит. Против двух… наверное, тоже. Старший не дает испытаний не по силам.

Но можно и по-другому.

Ильда повела вокруг рукой:

– Ничего не замечаете?

Мужики завертели головами и увидели ровный круг – снега на месте купола лежало заметно меньше.

– Это ж… Ледяной Брат был? Да? Да-а-а?

Ильда широко улыбнулась и вытащила монету. Даже на солнце было видно, как бегают искры по ее граням. Убедившись, что две пары глаз понимающе округлились, Ильда размахнулась. Сверкнул золотой, улетая в белое от снега поле. Ругаясь и отталкивая друг друга, увязая в сугробах, падая и тут же поднимаясь, мужики погнались за подарком Старшего Брата.

Присев на подножку, Ильда смотрела, как селяне зарылись в снег. Ветер донес до нее вопли на два голоса; мешанина из рук, ног, кожухов и сапог шевелилась, будто клякса на чистом листе. Наконец, один мужик поднялся, и не глядя на Ильду, бегом вернулся в сани. Заорал, затряс вожжами и погнал лошадь вперед. Второй кучей остался лежать в снегу. Ильда пошла по протоптанной тропе. На буром кожухе вокруг пореза расплывалось темное пятно, остановившиеся глаза смотрели в голубое небо. На всякий случай приложила пальцы к шее – нет, ничего. Вернулась к мастодонту, причесалась и сжала тревожник.

Не успела выйти из кабины, как открылся портал и выпустил двух спасмагов в плотных комбинезонах со множеством карманов, артефактов, с рюкзаками за спинами и магикмётами в руках. Оглядевшись, они опустили оружие.

– Поломалась?

– Поломалась. Привет, Имгар. Тебе стажёра дали?

– Ага. Знакомься – Гар. А у тебя, смотрю, гости были.

Пока спасмаги снимали капот, Ильда пересказала ночные события.

Имгар хмыкнул:

– Не понимаю. Ты не могла этих бородачей подманить и вырубить?

– Имгар, тебе мама в детстве сказки не читала?

– Это ты о старых байках, что ли? За желание на медяк накорми нищего досыта хотя бы мясной похлебкой, не то желание впрок не пойдет; за серебряный – месяц лекарям помогай, выноси горшки за убогими, мой их да подтирай, не то заболеешь вновь… эти?

– Ну да. А за желание на золотой рано или поздно придется выбирать между двумя дорогими тебе людьми. А не выберешь – потеряешь обоих. Пусть лучше он выбирает, – Ильда махнула в сторону уходящих вдаль следов от полозьев.

– Ты в это веришь?

– Знаешь… проверять не хочется.

Имгар хмыкнул, Гар качнул головой, и оба углубились в работу. Вскоре Имгар разогнулся:

– У тебя крисатрутер полетел. – Он опустил на лицо гоглы, которые мигом потемнели. – Отвернись, жарить будем.

Через полчаса все было готово. Спасмаги утрамбовали вещи в кабину и влезли следом. Ильда завела фурытор – загудел ровно, без перебоев, как ни в чем не бывало.

– Куда путь держишь?

– В Листукс. Часов шесть еще.

Маги о чем-то посовещались и постановили:

– Пересаживаться на поезд резону нет. Пока ты до станции доедешь, пока платформу найдем, пока ждать… Поехали после Листукса напрямую, будем по очереди вести, чтоб без остановок.

Ильда улыбнулась. Хоть что-то хорошее – проведет напоследок время в приятной компании.

– С тебя Особый Спасательский в “Белой мраксе” за доставку и развлечение, – добавил Имгар.

– Не получится, – Ильда пожала плечами, не отрывая взгляда от заснеженной дороги.

– Почему это?

– “Белая мракса” только для полных курьеров. Младшим ходу нет. А у меня это третий вызов.

– Это когда ты успела? – голос Имгара звучал донельзя удивленно.

– Один весной, другой летом.

Спасмаги захохотали.

– Ты, Ильда, точно головой подморозилась. Какой ночью ты тут куковала?

– Этой…

– Этой! Что этой ночью было?

– Длинночь была.

– И…? Год только начался!

– Но я же вчера поломалась.

– Вызвала ты нас когда? Сегодня. Так и запишем, а подробности им знать необязательно. Отсчет пошел заново. Так что, Особый Спасательский за тобой.

Сказка VI. Гордость короля

Хрусь. Хрусь.

Хрусь – половина подрамника. Хрусь – крышка от ящика красок. Хрусь – мольберт. Верней, то что от него осталось – ломкие горелые доски, превратившиеся в угли. Только покореженные ножки из пепла торчат. Огнеборцы не выбирали, куда ступать, стараясь затушить пламя, пока стропила не выгорели, и на другие этажи не перекинулось. Дом они спасли. Мастерскую – нет. Осталось пепелище, обрывки холстов, вещи, разбросанные между закопченных стен…

– Господин Чаркол, – огнеборец тронул Редмонда за рукав испачканного пеплом сюртука. – Хозяин пришел, говорит, закрывать окна фанерой будут, чтоб, значит, снег не попал. А то вьюга, вроде как, ночью обещается.

Редмонд кивнул. Он уже собрал то немногое, что уцелело в пожаре: пару карандашей, ластики, куски замши в пенале и коробку с палочками угля, будто вокруг его было недостаточно. Какая насмешка судьбы! Надо признать, у этой дамы интересное чувство юмора. Столько лет он карабкался по крутому склону искусства, чтобы… нет, не достичь вершины, но хотя бы приподняться над братией бессребреников. И вот, наконец, случилось чудо – его картину “Гордость короля” согласились принять на вернисаж в галерее господина Артиса, что на Мартиш-Холме.

Мартиш-Холм – мечта для самых смелых. Там живут сливки города. У каждого третьего своя ложа в театре, у каждого второго парадный выезд, у каждого первого коллекция картин и скульптур. Когда Редмонд впервые ставил этюдник на боковых аллеях дальнего парка, он и подумать не смел, что его картина попадет на Мартиш-Холм.

Вот и правильно, что не думал. Кажется, эта черная деревяшка – все, что осталось от “Гордости”.

– Вы… это… выходьте.

Редмонд вышел. Хозяин дома глянул на него так, будто это по его вине начался пожар, а не из-за Броза и Арди, которые снимали студию вместе с ним. Его-то целый день не было, он как раз ездил в галерею убедиться, что договоренности в силе, и узнать, какое место отвели его картине. Хорошее место…

Похоже, Броз и Арди снова устроили эксперименты с горячим батиком и что-то не рассчитали. Теперь оба в лечебнице. Зря он согласился снимать студию вместе с этими балбесами.

Хозяин что-то сердито говорил, и Редмонд отдал ключ от мансарды. Он и не подумал просить назад плату за остаток месяца – с хозяина станется стребовать возмещение ущерба. Нет, отсюда лучше убираться.

Огнеборец не ошибся. С темнеющего сизого неба посыпалась мелкая крупа, обещая дворникам немало работы. Редмонд побрел в сторону Галерки – райончика к западу от центра, между рынком, вокзалом и трущобами. Там, в обветшалых трехэтажных домах, обитали третьеразрядные актеры, уличные музыканты, непризнанные поэты, начинающие художники и вышедшие в тираж танцоры.

Здесь Редмонд когда-то делил комнату с юным хористом, стареющим клоуном и бывшим солистом балета, ныне билетером и рабочим сцены. Редмонд продавал немудрящие пейзажи, рисовал гуляющих в парке, завел знакомства, копил потихоньку деньги, и наконец втроем с Брозом и Арди они сняли мансарду с широкими окнами. К тому времени они обзавелись настоящими инструментами для настоящей работы с настоящими заказами.

Ему даже удалось отложить часть гонорара от последней картины на счет в банке, но совсем немного. Теперь придется выбирать: или комната в гостинице и яичница с ветчиной по утрам, или кисти, краски и холсты. Денег на счету едва хватит, чтоб купить самое необходимое. А значит, снова ночевки у случайных приятелей, дешевый кофе на завтрак, черствая булка на обед и пустая похлебка на ужин. Но теперь уже без надежды. Второго шанса Мартиш-Холм не дает.

До Галерки он дошел чуть прихрамывая – подвернул ногу, поскользнувшись на свежем снегу. Никого из знакомых тут давно не было, но Галерка примет всех. Иди на шум – а где-нибудь обязательно шумят – и если почуют в тебе своего, найдется и кружка чая, и ломоть хлеба, и драный матрас на ночь-другую.

На втором этаже дома на углу ярко светились окна, мелькали тени, играла скрипка, гобой, и не в такт стучал барабан.

О пожаре в мастерской здесь уже знали. Было бы странно, если бы Галерка не обсуждала несчастье собратьев. Кто-то вспомнил Арди, и Редмонда позвали за стол, налили полчашки горячего вина и положили пирог с картошкой. Здесь собралось семеро обычных обитателей Галерки. Что ж, он будет восьмым.

Скрипачке с мужем-гобоем удалось сделать неплохой сбор в городском парке рядом с каруселями, и компания праздновала наступление Темной недели.

Эти дни считались в Галерке временем чудес, и не только потому, что люди искусства сохраняли детскую веру в чудо Длинночи. Праздники всегда приносили хороший доход, и кому-то и впрямь удавалось подсобрать достаточно монет, чтоб переменить жизнь хоть чуточку, хоть ненадолго.

Редмонд свое чудо упустил.

Следующий час он пил, ел и знакомился. Хозяева комнаты – молодая семья музыкантов с сынишкой лет восьми, который старательно выстукивал что-то на барабане. Гости, они же соседи: скульптор-экспериментатор, актриса лет пятидесяти, рядом с ней – две танцовщицы второсортного кабаре. Смыв грим, они оказались сухощавыми дамами ненамного моложе актрисы. Во главе стола устроился громогласный поэт-драматург примерно того же возраста.

Играли, танцевали, читали стихи, пели, разыгрывали сцены из новой пьесы, и Редмонд сам не заметил, как подхватив обрывок афиши в углу, принялся набрасывать лица на обратной стороне дешевой шершавой бумаги. Кто-то глянул ему через плечо и притащил большой лист, оставшийся от прежних жильцов. Редмонд присвистнул – никак не ожидал увидеть тут прекрасную розоватую веленевую бумагу.

– От старого Ривза остался, – объяснил поэт-драматург. – Съехал он недавно, ему место рисовальщика вывесок при универмаге дали, там в каморе и жить можно.

Тряхнув длинными седеющими кудрями, он прочитал, обращаясь к потолку:

– В миру искусства музы строги:

По нраву им нужды ненастье.

Но меру знай! На голой страсти

Протянешь разве только ноги.

Редмонд застыл над листом. Что изобразить? Такая бумага требовала чего-то большего, чем простой набросок карандашом. Но кроме карандашей и угля у него ничего не было.

Тем временем поэт-драматург вынул из кармана побитого жизнью сюртука мятые листки и подал актрисе:

– Амандия, дорогая моя, прочти!

Та пробежала строки глазами и приподняла бровь:

– Надо же… Клоспис утверждает, что мне и служанок играть поздно, гожусь только гримерки подметать, а ты меня в королевы.

– Для Клосписа и двадцать пять лет – уже поздно. Читай же!

Редмонд аж моргнул – до того быстро преобразилась Амандия. Только что перед ним сидела усталая, надломленная пожилая женщина, и вдруг на ее месте возникла королева. Ему казалось, что не седина блестит в ее прическе, а каменья императорского венца.

– Я меч беру, коня седлаю,

Оставлю бархат и шелка,

Сегодня в ночь мы выступаем.

Готовы верные войска.

Душа моя звенит от гнева,

А в сердце поселилась боль.

В изгнанье нынче королева,

Врагом убит ее король.

Не смолкнут нашей славы трубы!

У нас мечей и стрел не счесть.

Найдет и каждого погубит

Влюбленной королевы месть.

Руки Редмонда задвигались сами. Уголь? Неважно. Графичным линиям лица Амандии цвет и не нужен.

Актриса с поэтом разыграли сцену, спели, он вновь читал стихи, музыканты взяли инструменты, кто-то танцевал, а Редмонд рисовал, рисовал, рисовал…

Очнулся он от тишины. Танцовщицы, скрипачка, гобой, поэт-драматург и сама Амандия сгрудились вокруг его табурета. Редмонд откинулся, опираясь спиной на чей-то живот, и оглядел законченный рисунок. Гордая королева надменно смотрела на подданных, и корона сверкала в ее волосах.

– Когда начинается вернисаж? – поинтересовался поэт-драматург.

– В десять утра, – и сообразив, к чему тот клонит, грустно усмехнулся: – рисунок углем в галерею Мартиш-Холла? Помилуйте, меня засмеют. Нужно быть по меньшей мере Ви Данчи, чтобы твой набросок взяли в такое место.

– Дорогой мой, что ты теряешь? Ты уже всё потерял. Что страшного случится, если ты придешь завтра сразу после открытия и повесишь портрет госпожи Амандии Рухан среди выглаженных пасторалей и наивных дев с кувшинами? Разве что кого-нибудь хватит удар от такого наглого святотатства! – захохотал поэт.

Ночь в Галерке – тот же день, только приходится жечь лампы. Дети здесь привыкли спать при оперных ариях и бурных дискуссиях о влиянии философии прагматизма на новое искусство синематографии. Вот и сейчас сын музыкантов давно сопел в углу на родительской кровати, а вокруг бегали, спорили, привели некоего невзрачного типа с картоном, очистили стол… У кого-то в соседнем доме нашли закрепитель… Редмонд даже не понял, что его самого уложили рядом с мальчишкой, но быстро провалился в сон.

Его растолкали, когда комната наполнилась серым утренним светом. На столе лежала широкая, завернутая в старую простынь конструкция. Редмонда провели в ванную, оделили мылом и ветхим полотенцем, а когда вернулся в комнату, ему выдали белую сорочку – воротник в меру обтрепан, манжеты чуть желтоваты. На кровати лежал его же выглаженный жилет, и… серебристый бархатный сюртук?

– Дорогой мой, фрака твоего размера у нас не нашлось, но ты художник, а не какой-нибудь администратор! К тому же мы пойдем с тобой. Стой! Штаны сними, дай поглажу.

Редмонд понял, что сопротивление бесполезно. Он оделся и прикрыл всё безобразие собственным невзрачным пальто. Его цилиндр, к счастью, темно-серый – подходит и к пальто, и к этому, с позволения сказать, сюртуку.

На кэб у него хватало, и от захвата извозчика силами Галерки Редмонд отказался. Поэт-драматург облачился в клетчатый костюм с желтым шейным платком и темно-синее пальто. Госпожа Амандия в пурпурном платье истинно королевского оттенка и красной пелерине привлекала больше внимания, чем оба ее спутника, вместе взятые.

Спутники шли по обе стороны Редмонда, будто подозревали, что он может сбежать. Такая мысль действительно была, но с подобной “охраной” и свертком в руках это было невозможно.

К галерее Артиса подъехали в пять минут одиннадцатого. В ответ на вопрос служителя поэт скинул ему на руки пальто, Амандия последовала его примеру с накидкой, и Редмонду ничего не оставалось, как передать сверток поэту и разоблачиться вслед за всеми.

Поэт двигался сквозь присутствующих будто лодка через тихую заводь. Редмонд лишь тихо подсказывал: второй зал направо… вот тут, за второй колонной.

Конечно, место не оставили пустым. Поэт снял чей-то пейзажик, взял из рук Редмонда вставленный в паспарту портрет, водрузил его на стену и картинным жестом снял простынь.

Вокруг ахнули. Господин Артис уже спешил к месту скандала.

– Что происходит? Господин Чаркол, что вы себе позволяете? Что… это?

– Как и было обещано, “Гордость короля”, – ответил поэт. – Портрет актрисы Амандии Рухан в роли королевы Эльзабет. Что есть наивысшая гордость короля, как не прекрасная королева?

Господин Артис, казалось, задохнулся от наглости собеседника.

– Артис, говорил я тебе, что овечки отживают свое? – господин в иссиня-черном цилиндре показал тростью на девочку с кувшином на соседней стене. – Прекрасно! Обратите внимание, господа, на что способен уголь в умелых руках.

“Да это же…”

Рендмонд оцепенел, не решаясь произнести даже про себя имя господина с седыми усами. Это же владелец конкурирующей галереи напротив, господин Мангельм!

Вокруг загомонили, заговорили, задвигались. Кто-то возмущался осквернением храма живописи ремесленным исподним – уголь годится лишь для набросков, и только! Кто-то восхищался новым словом в высоком искусстве. Господин Мангельм смеялся, Артис что-то ему доказывал, Мангельм шепнул пару слов молодому человеку рядом, тот направился к Редмонду и протянул карточку: “Бульвар Мартиш-Хилл, пятнадцать, четыре часа дня”. Оторопев от того, как повернулось дело, Редмонд едва не пропустил новый скандал.

– Госпожа-а-а Рухан! Мне говорили, что искусство – великий обман, но чтобы настолько! Не напомните, когда бы вы играли королев?

– Клоcпис-с-с… – поэт шагнул вперед, прозаически сжав кулаки, но госпожа Рухан истинно королевским жестом остановила его порыв и приняла вид – копию рисунка.

– Кто вас растил и воспитал?

Вас презирает королева,

И ваше счастье, что для гнева

Ваш статус слишком низко пал.

– Великолепно! – Мангельм взмахнул тростью и насмешливо глянул на позеленевшего от злости Артиса. – Чьи это стихи?

Поэт снял котелок и отвесил глубокий поклон, будто на нем старомодный камзол, а в руках – широкополая шляпа, что метёт перьями пол.

– Чтобы мир не погряз в производствах нелепых,

Творцу заплатите чеканной монетой!

Мангельм хохотнул:

– Госпожа Рухан, приходите в четыре часа вместе с вашими приятелями. Моя галерея не чужда новым веяниям. Кажется, в столице уже ставили эксперименты, соединяя картины и поэзию. Чем мы хуже?