Текст книги "Присяжный"

Автор книги: Эли Бертэ

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

IX
Душевные терзания

После ужасного события, случившегося возле брода, де ла Сутьер вернулся в Рокроль. Запершись в своей комнате, он долго неподвижно и безмолвно сидел на стуле. Он был не способен принять какое-либо решение.

Глубокая тишина царила в старом замке, и только изредка слышались неопределенные звуки в комнате Робертена. Наконец де ла Сутьер вышел из оцепенения. Нетвердым шагом владелец Рокроля направился к комнате, где лежал Арман Робертен. По счастью для де ла Сутьера, лишь одна свеча освещала спальню гостя, и потому нельзя было заметить почти смертельной бледности его обыкновенно красного лица. Арман узнал приятеля и протянул ему руку.

– Как вы себя чувствуете, милый друг? – спросил де ла Сутьер тихо, чтобы скрыть волнение в голосе. – Не лучше ли вам, не нужно ли чего?

Он едва понимал, что говорит, и машинально произносил слова.

– Благодарю, любезный де ла Сутьер, – ответил Арман, – я ни в чем не нуждаюсь, мой преданный Жюльен ухаживает за мной с примерным усердием. Я немного взволнован, но это пройдет. Поговорим лучше о вашей прелестной дочери. Как она чувствует себя после вчерашнего случая? Ради бога, не обманывайте меня!

– Она здорова, совершенно здорова, – ответил де ла Сутьер с усилием.

– Слава богу! Я опасался… Ах, друг мой, – продолжал Арман с возрастающим жаром, – когда она склонилась надо мной и пыталась привести меня в чувство, взор ее был так кроток!.. Ее прозрачные слезы капали мне на лицо! Правда ли, что у нее сердце такое же любящее, как прекрасна ее внешность?

– Да-да, у нее любящее сердце, – ответил отец со странным выражением, – но успокойтесь, мой милый, мы поговорим обо всем в другой раз. Доброй ночи!

– Доброй ночи и вам, – прошептал больной.

«Доброй ночи и мне! – подумал де ла Сутьер, поспешно выходя из комнаты. – Да, прекрасная ночь мне предстоит!»

Он вернулся в свою комнату, но больше не впадал в мрачное уныние, одолевавшее его до посещения Робертена. Теперь им овладело лихорадочное волнение, он не мог оставаться на месте и беспрестанно ходил взад-вперед. По счастью, толстый ковер заглушал шум его шагов, и, за исключением некоторых бессвязных слов, вырывавшихся у него по временам, ничто не выдавало его тревоги.

Долго преследовали его видения прошедшего дня. Наконец, чтобы избавиться от них, он растворил окно. Ночной воздух освежил разгоряченную кровь и рассеял мучительные видения. Но едва он немного успокоился, как увидел огоньки, быстро мелькавшие вдоль дороги, и услышал топот лошадей, разрывающий ночную тишину полей.

– Его ищут! – пробормотал он, отступая к задней стене комнаты.

Огни вскоре исчезли, топот затих, и де ла Сутьером вновь овладели угрызения совести и ужас. Не раз в эту мрачную бессонную ночь он мог бы расслышать шепот, подавленные стоны и рыдания в комнате Пальмиры, но чувства его были притуплены, а душевное смятение не допускало и мысли о других, он весь был поглощен только собой.

Буря чувств разрывала его: гнев, скорбь и, наконец, великий ужас. Но к рассвету страсти затихли, мрачные видения исчезли, и де ла Сутьер смог окинуть хладнокровным взглядом свое новое положение. При первых лучах дневного света он уже ясно и отчетливо представлял, как ему следует поступать и что говорить. И коннозаводчик немедля приступил к исполнению задуманного плана. Сев к столу, де ла Сутьер быстро написал письмо, а затем стремительно вышел из своей комнаты.

Хотя на дворе уже было светло, в доме еще царил полумрак. Пройдя коридор, хозяин замка постучался в комнату Пальмиры. Дверь была заперта. Послышался тихий шепот. Де ла Сутьер постучал во второй раз сильнее. Наконец спросили дрожащим голосом:

– Кто там?

– Это я, Пальмира, отпирай скорее, – отозвался де ла Сутьер.

Девушка узнала голос отца, но все еще медлила и не отпирала.

– Откроют мне дверь, наконец? – повторил де ла Сутьер с нетерпением.

На этот раз задвижку отдернули, и он смог войти в комнату дочери. Пальмира и Женни стояли, задыхаясь от волнения и страха, в ожидании приговора. Постель была не тронута – очевидно, они также провели ночь в смертельной тоске. Пальмира совсем обессилела от страдания, ее длинные белокурые локоны растрепались и упали вокруг лица. Даже Женни, казалось, осознала наконец, что милое баловство порой влечет за собой ужасные последствия. Волнение и бессонница провели темные круги под ее глазами, в то время как лицо Пальмиры казалось слепленным из белого воска.

Когда де ла Сутьер вошел в комнату дочери, у него был такой вид, что обе девушки пришли в еще больший ужас. Женни встала за кресло, а Пальмира, упав на колени, проговорила едва слышным голосом:

– Отец, не убивайте меня!

Де ла Сутьер сказал холодным тоном:

– Встаньте, кто собирается вас убить?

Пальмира хотела встать, но силы изменили ей, и она не смогла подняться на ноги. Отец и не подумал протянуть ей руку, может быть, он и не заметил ее слабости.

– Будьте готовы ехать через десять минут вместе с вашей достойной подругой, – продолжал он. – Вас отвезут в монастырь, где вы воспитывались. Там вы останетесь до новых распоряжений. В письме к настоятельнице, которое вы передадите, я излагаю мою волю. Что касается этой девушки, – прибавил он, бросив грозный взор на Женни Мерье, – этого ненавистного создания, советы и пример которого погубили вас, – она отправится с вами, но вы расстанетесь у входа в город, и чтобы я никогда больше не слышал о ней. Если я когда-нибудь узнаю, что вы встречались, вели переписку или что она одним лишь словом выдала мои домашние дела, клянусь, что отомщу самым ужасным образом!

Он говорил с такой суровостью и с такой энергией, что швея покорно склонила голову и сделала умоляющий жест. Но заговорить она не посмела, справедливо опасаясь, что звук ее голоса может навлечь наказание, которым ей угрожали. Пальмиру, наоборот, весть о скором отъезде успокоила. Ей наконец удалось встать. Опираясь на спинку кресла, она смиренно ответила:

– Отец, сжальтесь надо мной, дайте мне возможность сказать…

– Молчать! – закричал де ла Сутьер и топнул ногой. – Ни слова более, чтобы никто не осмеливался меня расспрашивать, или горе тому! Я требую беспрекословного повиновения.

Ледяное молчание последовало за этой вспышкой гнева. Оно длилось довольно долго. Наконец де ла Сутьер с усилием произнес:

– У вас должны быть письма… Прошу мне их тотчас отдать… Где они?

– О каких письмах вы говорите? – спросила Пальмира, не понимая, о чем идет речь.

– О розовых бумажках, которые ждали вас в дупле дерева в конце аллеи.

– Как, вы знали?

– Подай сюда письма, презренное создание!

Пальмира бросилась к конторке палисандрового дерева, вынула из нее связку розовых бумаг и подала отцу. Тот грубо схватил, или, вернее, вырвал, ее из рук дочери и беглым взглядом удостоверился, что письмо, написанное Бьенасси накануне, и даже записочка, причина стольких бедствий, находились тут же. Он опустил связку писем в карман и сказал:

– А вы сколько писем настрочили ему?

– Два, три… не знаю… но клянусь, в этих письмах не было ничего порочного. Они просто заключали общие размышления о любви, о поэзии, о…

– Прелестное ребячество, – с убийственной иронией проговорил де ла Сутьер, – идиллии да мадригалы. И все эти милые вещички могут положить на эшафот голову вашего отца!

Пальмира с душераздирающим криком упала на кресло. Женни, которая ничего не слышала из их разговора, вообразила, что де ла Сутьер ударил дочь, и подошла поддержать ее, но не смогла произнести ни одного слова. Де ла Сутьер еще несколько мгновений простоял неподвижно и опустив глаза, потом быстро проговорил:

– Через десять минут чтобы вы обе были готовы.

Спустившись на первый этаж, он остановился, стараясь придать лицу спокойное выражение. Он увидал во дворе конюхов и жокеев, занятых своим обычным делом. Весело разговаривая, конюхи скребли и чистили глянцевую шерсть красивых животных, вверенных их особенному уходу. Батист чистил молодого коня гнедой масти. Де ла Сутьер тотчас подошел к нему.

– Батист, – начал он голосом не менее звучным, чем обыкновенно, – кто-нибудь из товарищей закончит твое дело, а ты запряги коляску и отвези госпожу со швеей в Лимож.

– В Лимож, сударь? Вчера вы не изволили упоминать об этой поездке, и я так понял, что одна Женни должна ехать.

– Упоминал я или нет, твое дело мне повиноваться.

– Бегу, месье, бегу, только извольте видеть, д’Агессо не хочет, чтобы кто-нибудь, кроме меня, касался его.

Батист, который пользовался у де ла Сутьера довольно большой свободой, замолчал и добавил с некоторым смущением:

– Не знаю, может, я и не прав, что вмешиваюсь в ваши дела, но если вы недовольны дочерью из-за швеи, то не пожалеете ли потом, что поступили так сурово?

– Как ты смеешь давать мне советы, дурак? – возмутился де ла Сутьер, но, подумав, прибавил более мягким тоном: – Ты добрый малый, Батист, и на службе у меня с детства. Поэтому я не хочу, чтобы ты заблуждался насчет этой поездки. Женни – слишком ничтожное существо, чтобы из-за нее могла произойти ссора между мной и дочерью. Если бы речь шла только о ней, Пальмира преспокойно оставалась бы в Рокроле. Но тебе ведь известно, сколько толков наделало вчерашнее происшествие. О нем говорят и в Салиньяке, и в Б***, а имя девушки из хорошего семейства не может быть причиной стольких сплетен. С другой стороны, месье Робертен дурно провел ночь, болезнь его может затянуться. Ты понимаешь, какие нелепые выдумки могут распространиться по округе, если узнают, что неделю, две, а может, и более моя дочь и молодой человек живут под одной крышей? Чтобы избежать этой болтовни, я и решил отправить Пальмиру в монастырь, где у нее много подруг. Как только наш гость поправится и будет в силах уехать, Пальмира тотчас вернется. Что до швеи, то я и так собирался отослать ее сегодня утром. Высади ее при въезде в город, я не хочу, чтобы мою дочь видели в ее обществе.

Никогда еще де ла Сутьер не говорил с Батистом так снисходительно и кротко. Жокей был горд и счастлив, что его удостоили подобного объяснения.

– Ах, как вы правы, господин! – ответил он. – Люди злы. Однако я побегу надеть ливрею и запрячь коляску. Когда прикажете вернуться?

– Ты можешь вернуться завтра. И не спеши, пусть лошади как следует отдохнут.

Он дал Батисту денег на расходы и вернулся в дом, уверенный, что жокей объяснит товарищам причину неожиданного отъезда Пальмиры. Спустя некоторое время Батист, гордясь поручением, доверенным ему господином, с крайне значительным видом привязывал чемоданы. На крыльце появились Пальмира и Женни в сопровождении де ла Сутьера. Обе девушки были печальны. Владелец замка, напротив, был спокоен и обращался с дочерью очень ласково.

– Ты сама видишь, – говорил он громко, в то время как домашние подходили прощаться с девушкой, – что приличия требуют твоего отъезда. Отсутствие твое продлится недолго. Я пришлю за тобой через несколько дней. До тех пор будь благоразумна и пообщайся со своими монастырскими подругами. Я передам от тебя поклон храброму избавителю. Не забудь мое письмо к настоятельнице. Постой, надеюсь, тебе положили немного съестных припасов, а то ты ничего не ела за завтраком.

Пальмира не понимала, чему приписать нарочитую заботу отца. Она отвечала бессвязными словами и хотела уже сесть в экипаж, когда отец сказал ей с укором:

– О чем ты думаешь? Ты уезжаешь, не поцеловав меня!

Девушка поспешила подставить щеки отцу, который запечатлел на них два поцелуя. Когда коляска готова была тронуться с места, де ла Сутьер вдруг сказал:

– Утро восхитительно, почему бы мне не проводить мою милую путешественницу до большой дороги? Батист, ступай шагом до конца аллеи… Я хочу остаться с дочерью как можно дольше.

Когда жокей отошел, тон коннозаводчика мгновенно изменился, и он произнес с горькой усмешкой:

– Согласись, я отличный актер?

– Ах, отец, – прошептала Пальмира и залилась слезами.

Легкий туман еще заполнял воздух, но восходящее солнце, лучи которого постепенно становились теплее, скоро должно было рассеять его прозрачные пары. Роса блестела крупными каплями на листьях каштанов, пели птицы, живительный ветерок шевелил высокую траву – словом, все обещало чудесный день. Увы, безмятежная красота природы не могла тронуть участников этого трагического фарса.

Когда доехали до большой дороги, Батист с высоких козел увидел группу людей возле брода. Туман и большое расстояние не позволяли различить, кто эти люди, однако лучи восходящего солнца отражались в блестящем оружии. Можно было разглядеть и мундиры с красными отворотами, которые резко выделялись на сером фоне скал. Де ла Сутьер тоже заметил этих людей, присутствие которых внушало ему тяжелые опасения.

– Я не могу ехать с вами дальше, – сказал он. – Прощай, Пальмира.

– С вашего позволения, месье, я, кажется, вижу жандармов. Интересно, что они там делают?

– А тебе что за дело? Они теперь на каждом шагу. Прощай, Пальмира, писать мне незачем, я или пришлю за тобой, или сам приеду.

В ту минуту, когда Батист уже готов был ударить по лошадям, де ла Сутьер нагнулся и сказал глухим голосом:

– Берегитесь обе. Особенно ты, Женни, – прибавил он, обратив на швею взор, исполненный ненависти.

Ни одна из девушек ему не ответила, и коляска стала удаляться. Батист еще несколько раз оборачивался посмотреть на жандармов. Де ла Сутьер с тоскливым чувством следил за экипажем. Он как будто опасался, что какое-нибудь неожиданное событие вынудит Батиста повернуть обратно. Когда лошади исчезли за поворотом, вздох облегчения вырвался из его груди.

Жандармы стояли на одном месте, по-видимому, в ожидании чего-то. Заметив, что он сам делается предметом их внимания, де ла Сутьер поспешно вернулся в парк, встал за живой изгородью, которая шла вдоль дороги, и, раздвинув ветви, снова стал следить за людьми, присутствие которых внушало ему немалые опасения. Между тем на дороге показалось еще несколько человек. Они несли что-то тяжелое и осторожно положили свою ношу на телегу. Де ла Сутьер понял, в чем дело, и кровь застыла у него в жилах.

Несчастный убийца не в силах был этого вынести. Судорожно прижав руки к лицу, он со стоном опустился на землю. Когда же спустя довольно продолжительное время он собрался с духом и опять взглянул в сторону брода, телега уже ехала по дороге к Б***. Один только жандарм отделился от них и скакал к Рокрольскому замку. Де ла Сутьеру пришла мысль, что жандарму дано распоряжение схватить его, но он тотчас сообразил, что подозревать его никто не мог. Вскоре он совсем успокоился и вышел на аллею, где его и догнал жандарм.

– Мое почтение! Вам, вероятно, известно, что вчера вечером близ вашего дома было совершено преступление?

– Какое преступление? – спросил де ла Сутьер, потупив взор. – У меня больной на руках, Арман Робертен, которого вчера чуть не убил бык. Мне некогда было интересоваться тем, что происходит по соседству.

– Месье Робертен… очень приличный молодой человек. Да-да, я знаю об этом деле. Черт возьми! Видно, этот брод – недоброе место для молодых господ. Два несчастных случая в течение нескольких часов. – И жандарм рассказал, как поблизости от брода был ограблен и убит сборщик податей.

– Ограблен… убит? – повторял де ла Сутьер с весьма естественным смущением.

– Нашли тело. Бедный Бьенасси, верно, напрасно выставил напоказ мешки с казенными деньгами. Эта неосторожность имела для него роковые последствия.

– Как, украдены деньги, которые он вез из Салиньяка?

– Зачем было его убивать, если не для грабежа?

Это новое для де ла Сутьера обстоятельство совершенно сбило его с толку.

– Вы удивлены, не правда ли? – продолжал жандарм. – Давно уже в нашем краю не совершалось столь дерзкое преступление. Но дайте срок, и мы поймаем разбойника. Я хотел лишь узнать, не видели ли вы или ваши люди чего-нибудь, что могло бы навести правосудие на след злодея?

– Я ничего не видел и не слышал, – ответил де ла Сутьер спокойно, – отсюда до брода добрых четверть лье. Сборщик податей проезжал тут вчера утром и сказал мне несколько слов по поводу еще не внесенных мною денег…

– Он говорил вчера то же самое по меньшей мере нескольким десяткам человек, – перебил жандарм, – посмотрим, что скажут ваши люди.

– Они к вашим услугам.

Разговаривая, они дошли до конца аллеи и оказались во дворе замка. Нечистая совесть внушала де ла Сутьеру опасения, что какое-нибудь мелкое обстоятельство может раскрыть его тайну. Однако его страх оказался безосновательным. Слуги ничего не знали о печальном событии. Многие видели сборщика податей и даже говорили с ним, но ничего решительно не знали о трагедии, стоившей ему жизни. После бесплодного допроса жандарм уехал.

«Ничего не понимаю, – подумал де ла Сутьер. – Одно ясно: опасность миновала».

Х
Франсуа Шеру

Если предыдущая ночь для семейств де ла Сутьера и Бьенасси была полна жестоких мучений, то бывший каторжник Франсуа Шеру считал, что ему наконец улыбнулась удача. Он вернулся в свой дом, запер дверь и ощупью добрался до стула. Огонь разводить не стал, опасаясь привлечь внимание случайного прохожего. Неподвижно сидя в темноте, он ощупывал сквозь толстые холщовые мешки большие пятифранковые монеты. Безграничная радость наполнила его сердце. Развязав мешки, он засунул руки в груды.

Так прошла первая часть ночи. Бывший каторжник без всяких угрызений совести наслаждался своим занятием. Он не знал об ужасной судьбе сборщика податей, к тому же эти деньги принадлежали казне, то есть, по его понятиям, никому, и он без труда пришел к заключению, что имеет на них полное право. Проснулся он, как обычно, с первыми лучами солнца и первым делом снова ощупал свой клад. Чтобы лучше рассмотреть его, Шеру подошел к узкому маленькому окошку. Он вертел, нюхал, подносил к губам золотые и серебряные монеты. Он не мог на них наглядеться и без конца их пересчитывал.

Однако надо было положить конец этому приятному развлечению: становилось светло, и кто-нибудь мог прийти. Шеру спрятал мешки, привел в порядок свою убогую лачугу и приготовил завтрак. Услышав шум на дороге, он вышел и увидел группу людей у входа в ущелье.

– Что там случилось? – спросил Шеру у проходящего мимо соседа.

Тот, потупив глаза, ответил, что возле брода найдено тело убитого сборщика податей. Шеру не заметил странного поведения соседа и вернулся в дом, размышляя об услышанном. Обдумав вопрос с разных сторон, он пришел к следующему заключению: «Очень неприятно для бедного Бьенасси, что ему всадили дробь в грудь, но я был бы глупцом, если бы не воспользовался ситуацией. Деньги не имели хозяина, я нашел их на дороге, зачем отдавать их правительству?»

Затем он принялся за скудный завтрак, закончив его, поставил кусок дерева на станок и стал вырезать новые сабо. Поглощенный своей работой, Шеру не заметил, как судья и два жандарма тихо подъехали к его дому. Может быть, бывший каторжник и испугался в душе при виде посетителей, но встретил их со спокойным лицом, почтительно приподняв с головы серую шерстяную шапку.

Жандарм остался у двери держать лошадей, а судья с сержантом вошли в хижину. Пока де Кюрзак бесцеремонно садился на лавку, сержант, опершись на саблю, внимательно осмотрелся.

– Ты раненько взялся за работу, Шеру, – сказал судья с самым невозмутимым видом. – Прошлой ночью здесь поблизости происходили очень нехорошие вещи, но ты, видно, нелюбопытен, раз еще не был возле брода.

– Бедным людям нужно работать, – ответил Шеру, – у меня вчера пропал день на ярмарке в Салиньяке, так сегодня надо наверстать потерянное время. К тому же о случае с господином Бьенасси я уже услышал от соседа Мишо. Большое несчастье, надо сознаться.

– А ты сам не знаешь чего-нибудь об этом случае?

– Я? Что я могу знать? Ничего не видел, ничего не слышал, могу вас уверить.

Судья обменялся взглядами с сержантом, а Шеру тем временем снова принялся за работу. После минутного молчания де Кюрзак продолжал:

– Давно ли ты ходил на охоту?

Вопрос, по-видимому, затруднил браконьера – он медлил с ответом. Тогда жандарм сказал насмешливым тоном, снимая с гвоздя куропатку, висевшую у потолка:

– Птица эта еще вчера летала в поле.

– Ну так что же? – ответил Шеру смело. – Разве можно осуждать человека за выстрел-другой на чужом поле? Дичь разве не всем принадлежит? Разве не следует ее стрелять бедным, чтобы кушали богатые? Я должен был сборщику податей и обещал ему заплатить куропатками, вот и все! Не потащат же меня в суд из-за таких пустяков?

Жандарм насмешливо свистнул, но ничего не сказал, предоставляя судье вести допрос в соответствии со своими соображениями. Де Кюрзак снова заговорил:

– Итак, Шеру, ты не доплатил налогов, не грозил ли тебе Бьенасси строгими мерами?

– Грозил, но человек он добрый, и слов его пугаться было нечего. Я обещал ему принести сегодня куропаток вместо денег, но мне не повезло, и я подстрелил, как видите, одну жалкую птичку.

– Итак, Шеру, ты ходил на охоту вчера вечером?

– Может статься, и ходил. Возвратившись из Салиньяка, я поставил моего осла в клеть, потом захватил ружье и пошел бродить по окрестностям.

– Не встретил ли ты других охотников?

– Я не видел никого… но, позвольте, я припоминаю, что слышал выстрел у брода и решил, что кто-нибудь из соседей идет по моим следам.

– Ага, ты слышал выстрел! Во сколько часов это было?

– Начинало темнеть… Неужели этот выстрел и убил бедного господина Бьенасси? Однако я должен сказать, что не слышал никакого крика.

Судья и жандарм еще раз украдкой обменялись взглядами.

– Покажи мне свое ружье, Шеру, – приказал де Кюрзак.

Бывший каторжник взял ружье и подал его судье. Это было старое кремневое оружие, настолько проржавевшее, что человек осторожный не решился бы стрелять из него ни за какие блага в мире. Судья удостоверился, что из него недавно стреляли, и попросил показать дробь, которую Шеру обыкновенно использовал на охоте.

– Не нужно, господин де Кюрзак, – вмешался жандарм, который во время предыдущего разговора вынул несколько дробинок из застреленной куропатки. – Дробь пятого номера!

– Пятого! – повторил де Кюрзак. – Так, стало быть, одного номера…

Вместо ответа сержант достал из кармана бумажку с дробью, вынутой из раны Бьенасси. Она оказалась совершенно одного размера с дробью Шеру.

С каждой минутой подозрения судьи и жандарма становились сильнее.

– Шеру, есть ли у тебя деньги? – спросил де Кюрзак.

Недоумение отразилось на лице незадачливого охотника.

– Есть ли здравый смысл, месье, в подобном вопросе бедняку, и еще ни к селу ни к городу? Да что же вам от меня надо? Вы на меня так и уставились, вы и господин жандарм. Разве вы меня подозреваете в чем-нибудь? Уж не думаете ли вы, что я взял два мешка господина Бьенасси?

– А ты откуда знаешь, что у господина Бьенасси было два мешка с деньгами?

Шеру спохватился. Он уже готов был чистосердечно сознаться в своей находке, но сообразил, что погубит себя, так как судья посадит его по подозрению не в только в воровстве, но и в убийстве. Впрочем, даже в этот момент, когда откровенное признание еще могло смягчить вину, мешки с казенными деньгами не утратили своего непреодолимого обаяния. Шеру убеждал себя, что никто не может уличить его во лжи, что клад его найти невозможно, поэтому продолжал с притворным простодушием:

– А сосед Мишо разве не говорил мне, что с ним было два мешка? Да я и сам их видел вчера, когда господин Бьенасси проезжал по площади, и не один я, а еще пропасть людей.

– Это быть может, но вернемся к моему вопросу. Нет ли у тебя, Шеру, денег, накопленных на черный день?

– А если бы и было? – ответил в сильном волнении Шеру. – Разве не следует приберечь немного на случай болезни, или невзгоды какой, или выгодной продажи клочка земли? Но хвастать этим не хвастают.

– Из твоих слов я, кажется, должен заключить, что ты не нуждаешься, Шеру. Покажи же мне все деньги, какие у тебя здесь под рукой в эту минуту.

– Как! Вы хотите…

– Я имею основание требовать этого во имя закона, повинуйся.

Это приказание, данное не терпящим возражений тоном, показало наконец бывшему каторжнику всю степень опасности, которой он подвергался. Его смуглое загорелое лицо слегка побледнело, и он сказал глухим голосом:

– Значит, вот оно что, меня подозревают за старые грехи! Однако с одного вола двух шкур не дерут, как вы изволите знать. Что же, если надо… Но вы мне дадите слово, что никто не узнает про мои денежки, не правда ли? Вы мне поклянетесь в том?

Говоря таким образом, он медленно направлялся к старому дубовому шкафу, почерневшему от времени, но еще крепкому и с надежным замком. Открыл его не без некоторого ворчания и наконец вынул из груды отвратительного тряпья шерстяной чулок, служивший ему кошельком. Он подал его мировому судье и сказал голосом, в котором слышалось столько же подозрения, сколько и грусти:

– Я вынес изрядно лишений, чтобы сколотить эту малость, и никому, ни одной живой душе не говорил об этом. Если бы вы не изволили приказывать, я скорее дал бы изрезать себя на куски, чем показал свой капиталец!

Де Кюрзак открыл копилку Шеру, где находилось от трехсот до четырехсот франков всякого рода монетами, от золотых до простых су. Франсуа Шеру внимательно следил за каждым движением судьи. Впрочем, последний недолго продолжал осмотр: было очевидно, что деньги эти накоплены понемногу и в них не было ничего подозрительного. Он вернул чулок крестьянину, который поспешно опустил его в один из своих больших карманов.

– Ты, без сомнения, совсем не так беден, как хочешь казаться, Шеру, – сказал судья, – однако, подумав хорошенько, не найдешь ли ты в своем доме еще денег?

– Милосердный боже, – воскликнул Шеру отчасти с нетерпением, – вы принимаете меня за богача? Разве не много у меня накоплено денег для такого бедного человека, как я?

Жандарм с досадой покачал головой и сказал де Кюрзаку:

– Я поищу сам.

– Ищите.

Жандарм подошел к старому шкафу и перевернул все вверх дном без малейшего уважения к жалкому гардеробу Шеру. Убедившись, что в шкафу нет ничего подозрительного, он пошел бродить по лачуге, открывал ящики, осматривал утварь и стропила, стучал в стены. В один миг жалкая кровать была сдвинута с места, тюфяк ощупан, прорезан и выворочен наизнанку. Ничего не обнаружив, жандарм внимательно осмотрел камни очага и даже печку.

Шеру не предполагал, что обыск будет таким искусным и упорным. Он с беспокойством следил за сержантом, когда тот ходил взад-вперед по лачуге. Судья наконец потерял терпение.

– Вы, вероятно, ошиблись, – обратился он к жандарму, – если бы этот человек сделал то, в чем вы его подозреваете, он вряд ли оставил бы у себя в доме деньги, добытые преступным путем.

– А я, господин де Кюрзак, уверяю вас, что чувствую близость казенных денег. Этот молодец слишком жаден, чтобы далеко запрятать свою добычу. Мешки в этом доме, и я их найду!

Бывший каторжник не произнес ни слова, но взгляд его выдавал тревогу. Между тем, направляясь к темному углу, сержант подметил у Франсуа Шеру невольную гримасу. «Должно быть, тут», – подумал он и стал искать еще внимательнее. Однако все его усилия были напрасны. Сержант уже начал терять терпение, когда взор его упал на кучу щепок, по-видимому, предназначенных для растопки. Хозяин вздрогнул. «Напал», – подумал сержант.

Однако, раскидав кучу, он не увидал ничего подозрительного. Присмотревшись внимательнее, жандарм заметил, что там, где лежали щепки, земля казалась мягче и чуть-чуть темнее, чем остальной пол. Концом своей большой кавалерийской сабли он взрыл землю. После нескольких минут работы сержант нагнулся и вынул из ямы два мешка с деньгами.

– Ведь я говорил! – закричал он с торжествующим видом. – Вы видите, месье де Кюрзак, я был прав? Вот мешки сборщика податей.

Он крикнул жандарму, который стоял снаружи:

– Эй, покарауль хорошенько дверь! Мы поймали птицу!

Шеру стоял как громом пораженный: до него стал доходить весь ужас положения. Будто сквозь туман он услышал голос судьи:

– Сознаешься ли ты, Франсуа Шеру, что мешки эти принадлежали сборщику податей?

– Нет-нет, месье, я этого не отрицаю, – произнес Шеру с усилием, – это его мешки, я в этом сознаюсь. Я расскажу вам все, расскажу, как они попали ко мне в руки… Но убил сборщика податей не я, клянусь Богом, Пресвятой Девой и всеми святыми, не я!

Судья покачал головой и сказал со вздохом:

– Я хотел бы, чтобы тебе удалось оправдаться, но как мы должны понимать обстоятельства, неопровержимо говорящие против тебя? Ты сам сознаешься, что вчера имел неприятный разговор с Бьенасси по поводу взноса подати, что встретил его на площади в Салиньяке с двумя мешками денег, что вечером охотился возле того места, где был убит Бьенасси. К тому же в куропатке оказалась дробь одного размера с дробью, вынутой из раны Бьенасси. Теперь, наконец, невзирая на все твои отрицания, у тебя находят украденные деньги… Какой вывод прикажешь сделать из всего этого, если не тот, что ты виновен и в грабеже, и в убийстве? Послушай, Шеру, не лучше ли тебе откровенно сознаться в твоем поступке? Искреннее раскаяние и сознание в вине были бы лучшим средством смягчить твой приговор.

Бывший каторжник стоял в мрачном унынии.

– Ах, месье, – ответил он хриплым голосом, – я пропал, если настоящий убийца не захочет выдать себя… Вы мне не поверите, я это вижу, а между тем я скажу вам всю правду. – И он подробно передал события предыдущего дня.

Он ничего не пропускал, голос и вид его носили отпечаток правдивости, но все говорило против него, и ему не поверили. Молодой судья слушал с большим вниманием, но лицо его оставалось холодным и строгим. Когда Шеру закончил, он сказал с серьезным видом:

– Твои пояснения будут внесены в протокол, который мы составим, однако я не должен скрывать от тебя, что бо́льшая часть твоих показаний мне кажется неправдоподобной, невероятной и противоречащей тому, что известно в настоящую минуту об этом грустном деле. Ввиду обвиняющих тебя фактов мой долг… тяжелый долг, предписывает мне один лишь образ действий.

– Да-да, – подтвердил жандарм, который не сводил глаз с де Кюрзака, – дело ясно как день. Итак…

Судья сделал едва заметный знак, и жандарм в ту же секунду бросился на Шеру, который нисколько не ожидал подобного нападения.

– Именем закона я беру тебя под стражу.

Несчастный не шевелился. Де Кюрзак и сержант собрали ружье, сумку с дробью и другие предметы, которые могли служить уликами. По окончании этих формальностей мировой судья сказал Шеру:

– Пойдем.

– Куда вы меня ведете? – спросил арестант уныло.

– Сначала в Б***, а потом, по всей вероятности, тебя отправят в Лимож, где и будет производиться следствие.

Шеру глубоко вздохнул и указал на белье и одежду, которые могли ему понадобиться. Их связали в узел и положили на лошадь.