Текст книги "Алиса"

Автор книги: Элейн Каннингем

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

– Спасибо за помощь.

Я ушел, а Дейв даже не посмотрел мне вслед.

На улице уже смеркалось, на небе громоздились облака, подернутые с востока золотистыми и оранжево-алыми бликами. Да, денек выдался жаркий. Он войдет в историю, как самый жаркий мартовский день за много лет. Первый по-настоящему весенний день, день пробуждения мира; а где-то в этом мире плакал несчастный ребенок. Я шагал к машине, но эти детские слезы навернулись мне на глаза; ноги у меня подгибались, я был напуган, обескуражен и обозлен. И вдруг меня окликнул женский голос:

– Джонни Кэмбер?

Ленни!

Она сидела в красном спортивном "мерседесе", который стоял почти впритирку к моему допотопному "форду". Не веря свои глазам, я сделал ещё пару заплетающихся шагов, а Ленни распахнула дверцу и звонко прощебетала:

– Садись, Джонни. Присядь хоть на минутку. И – не смотри на меня так.

Розовый свет, просачивавшийся сквозь витрину лавки, падал на её лицо и, несмотря на весь пережитый ужас, я невольно признал, что в жизни не видел более прекрасной женщины. Ленни Монтес смотрела на меня широко раскрытыми невинными глазами. Ангел.

– Подлая стерва!

– Не говори так, Джонни. Сядь со мной рядом, пожалуйста. Я могу помочь тебе.

Я забрался на переднее сиденье "мерседеса".

– Ты уже помогла мне, – сказал я. – Ты украла моего ребенка. Чтоб ты сгорела в аду, подлая тварь! Как ты могла? Похитить крохотную беззащитную девчушку, которой едва исполнилось четыре. Как у тебя рука поднялась?

– Меня заставили, Джонни.

– Тебя заставили. Лжешь ты, гадина! Скажешь еще, что тебя заставили следить за мной?

– Нет, Джонни, у меня не было другого выхода. Или ты предпочел бы, чтобы на моем месте оказался Энджи?

– Где Полли? С ней все в порядке?

– Да, не бойся. Но я не могу тебе сказать, где она.

– С ней и вправду ничего не сделали? Ты клянешься? Ее не тронули?

– Клянусь, клянусь. Послушай, Джонни, я ведь рискую собственной жизнью ради того, чтобы увидеться с тобой. Это правда. Если Монтес узнает, что я с тобой встретилась, он меня прикончит.

– Опять лжешь.

– Это правда, Джонни. Поверь мне.

– Где Полли?

– Господи, не могу я тебе это сказать, Джонни.

– Но ты знаешь?

– Нет, не знаю.

– Тогда чего ты добиваешься?

– Я хочу только одного, Джонни – чтобы ты меня выслушал. Пять минут. Выслушай мне и поверь мне. Поверь, что я никогда не испытывала ни к кому другому таких чувств, какие питаю к тебе.

– Плевать мне на твои чувства!

– Джонни, не добивай меня – мне и так тошно. Ты ведь не знаешь, как я жила. Даже представить себе не можешь. Ты никогда не варился в обществе таких людей. Сейчас ты понял, что попал в ловушку, подстроенную мерзкими и грязными людьми. А я всю жизнь была пленницей таких людей. А теперь я пленница Монтеса. Можешь ли ты представить, каково быть замужем за таким человеком? Испытывать бесконечные унижения? Ведь он и притрагивался ко мне лишь для того, чтобы напомнить, кто в доме хозяин, а кто – рабыня. Я вовсе не говорю, что я святая, Джонни, но и во мне есть хорошие черты. Всю жизнь я мечтала стать женой порядочного человека – не сумасшедшего и не борова. И вот теперь передо мной впервые забрезжила надежда. Клянусь, что говорю тебе правду, Джонни. Я знаю, где находится этот сейф. И я знаю, что в нем спрятано. И ещё я знаю, кому можно это продать – за два миллиона долларов. Два миллиона, Джонни – а ключ у тебя! Это все, что нам с тобой нужно – ключ и два миллиона долларов. Мы заживем с тобой припеваючи, будем как сыр в масле кататься...

– А моя жена? – не выдержал я.

– Причем тут твоя жена! Энджи рассказал мне про нее. Дурнушка и нескладеха. Кому она нужна!

– А Полли?

– Все можно пережить, Джонни. Поверь моему опыту. Ребенка ты забудешь. Погорюешь какое-то время, но, имея пару миллионов долларов, никто долго не горюет.

– А почему, по-твоему, я должен забыть Полли?

– Потому что тут уж ничего не попишешь. Не думаешь же ты, что они вернут тебе ребенка? Чтобы девочка потом указала на них пальцем? На Энджи? На Монтеса? Посмотри правде в глаза, Джонни.

– Вот, значит, как, – задумчиво произнес я.

– Скажи "да", Джонни. Умоляю – скажи.

– Значит, жену я бросаю. Мою дочку убивают. Взамен я получаю тебя с двумя миллионами и – через какое-то время я счастлив. И ты веришь, что я способен на это согласиться? Да, ведь ты не увязалась бы за мной, если бы не рассчитывала на то, что я соглашусь.

– Так что ты мне скажешь, Джонни?

– Что же ты за человек? – прошептал я. – Неужели весь мир состоит из людей, вроде вас с Монтесом? А я в нем – белая ворона? Наивный глупец, безмозглый простофиля? Садясь к тебе в машину, я дал себе зарок, что непременно убью тебя. Я задушил бы тебя собственными руками, если бы это помогло мне вернуть мою дочурку. А теперь я даже не в состоянии к тебе прикоснуться. Слышишь, мерзкая стерва – мне даже тронуть тебя противно!

Ленни наклонилась ко мне и внезапно плюнула мне в лицо. Я не шелохнулся, даже не попытался утереться. У меня свело ноги, а по спине пробежал холодок.

– Американский мальчик, хотя и с огромным опозданием, но повзрослел, сказал я, глядя в упор на перекошенное от ярости лицо Ленни. Затем вытер рукавом её слюну и вылез из машины.

Мотор "мерседеса" взревел и спортивный автомобиль, сорвавшись с места, бешено умчал в темноту.

* * *

К лодочной станции на реке Хакенсак я ехал вконец опустошенный. Не эмоционально, нет – я и в самом деле ощущал себя лишь оболочкой, внутри которой зияла пустота. Как будто мои сердце и внутренности растворились, оставив на своем месте только грызущую тоску. Сгустилась тьма. Когда фары моего "форда" выхватили из кромешного мрака совершенно пустынное шоссе, окаймленное густым кустарником и высоченными деревьями, я ощутил себя бесконечно потерянным и одиноким – человеком, потерявшим все самое дорогое, продирающимся через бесформенную ночь в символическую вечность сюрреалистического полотна.

Признаться, вывеску лодочной станции я увидел с изрядным облегчением. Оставив машину перед самым входом, я взбежал по скрипучим деревянным ступенькам и прошагал по длинному дощатому помосту к расположенному в самом его конце домику на сваях. Причал вдавался в реку футов на сорок.

Здесь, на реке, брезжил слабый свет – отражение последних отблесков зашедшего солнца и огней домиков, выстроившихся на берегу. Вода матово сияла и переливалась – ровная эбеновая мантия, подернутая прожилками света, точно черный мрамор.

Несмотря на гнетущую тоску и отчаяние, величие и красота реки настолько захватили меня, что на несколько мгновений я застыл, как статуя, завороженный изумительным зрелищем.

Из оцепенения меня вывел звук шагов за спиной. Резко развернувшись, я увидел крупного коренастого мужчину, который вышел из домика на сваях и приближался ко мне.

– Кто вы такой, черт побери? – спросил он, вполне, впрочем, миролюбиво. – Здесь частная резиденция, сезон ещё не открыт, да и мое рабочее время, в любом случае, давно кончилось. Чего вам надо?

Насколько я мог разглядеть при скудном свете, он был краснолицый, курчавый, лет за пятьдесят, с могучими крутыми плечами и перебитым, как у боксера, носом. Словом, я бы предпочел с ним не ссориться.

– Вы – Джек Маллиген? – спросил я.

– Да.

– Меня зовут Джон Кэмбер. Я живу в Телтоне.

– Привет, Кэмбер. Чем могу помочь?

– Вы сдаете лодки напрокат?

– Сдаю – в соответствующее время.

– Мне нужна лодка на эту ночь – с подвесным мотором в десять лошадиных сил.

– Вы смеетесь, что ли? – Маллиген улыбнулся, сверкнув безукоризненными, явно искусственными, зубами. – Я сейчас ещё только крашу, смолю и шпаклюю свои суденышки. Сезон у нас открывается пятнадцатого мая, а сдаю я лодки с шести утра – до шести вечера. Ночной рыбалкой я не занимаюсь, Кэмбер. Ночью на этой реке не разгуляешься – как начинается Мидоус, так в его бесчисленных заливчиках и старицах сам черт себе ногу сломит. Только круглый идиот сдаст лодку на ночь за дохлые шесть долларов в день.

Мидоус я знал не понаслышке. Так называли огромную болотистую пойму, начинавшуюся в паре миль к югу от того места, где мы находились, в месте впадения в Хакенсак небольшой речушки Оверпек. Оттуда Мидоус простирался вплоть до самого залива Ньюарк. Поразительно, но от этого дикого и колоссального, затапливаемого приливами болота, буквально рукой подать до нью-йоркской Пятой авеню. В ясный день, сидя в лодке посреди залива, можно даже разглядеть Эмпайр Стейт Билдинг. Однако близость к Нью-Йорку никак не повлияла на совершенно гиблый и заброшенный характер местности – земли, сулящие неслыханные прибыли своему владельцу, до сих пор оставались полузатопленными и неосвоенными.

Испещренная бесчисленными речушками, старицами, заводями и протоками местность густо поросла непроходимой болотной травой, а обнажавшийся после отлива вязкий ил был такой же смертельной ловушкой для неосторожно забредшего в эти края путника, как зыбучие пески. Если по Хакенсаку корабли, яхты и баржи поднимались прямо к Нью-Йорку, то по соседству, в Мидоусе, царствовали змеи, болотная дичь, ондатры и ящерицы. Несколько раз летом я приезжал в эти места на рыбалку, но клевало под палящим солнцем неважно, да и плавать в мелких водах было довольно трудно и небезопасно. Даже сам дух Мидоуса был какой-то безжизненный и затхлый.

Словом, я не мог не согласиться с Маллигеном.

– Вы правы, – сказал я, – но мне совершенна необходима ваша лодка.

– Почему?

– Вот этого сказать не могу.

– В чем дело-то, мистер? У вас неприятности, что ли? Или вы ищете приключения?

– Да, у меня неприятности, – кивнул я. – Даже хуже. Словом, лодка мне нужна позарез.

– Ничем не могу помочь, – пожал плечами Маллиген. – Я всегда рад выполнить любую просьбу клиента, но вы просите от меня невозможного. Мало того, что сезон ещё не наступил, так сейчас уже и ночь на носу. А вдруг вы расколотите лодку или сядете на мель – а то и вовсе затеряетесь. Я остаюсь без лодки, без мотора, да ещё и должен объясняться с полицейскими. А что я им скажу? Словом, мистер, выкиньте свою затею из головы. Кстати, у меня и лодки-то ни одной наготове нет.

– Мистер Маллиген, – сказал я. – Мне нужна моторная лодка. Не для себя. Речь идет о жизни и смерти. Я заплачу вам двадцать пять долларов, даже пятьдесят долларов – сколько хотите. Но я должен получить моторку.

Он долго и пристально изучал меня. Потом потряс головой.

– Нет. Извините, мистер Кэмбер, но я ничем не могу вам помочь. Пятьдесят долларов – деньги большие, но...

Я резко схватил его за руку.

– Мистер Маллиген, вы женаты?

– А какое вам дело, черт побери?

– Дети у вас есть?

– Слушайте, мистер – топайте отсюда. Мне надоели эти разговоры.

– Только скажите – у вас есть дети?

– Есть, – раздраженно буркнул Маллиген.

– И у меня есть – одна-единственная дочка. Ей всего четыре года и её зовут Полли. Больше детей у нас с женой быть не может. Так вот, мою единственную дочку несколько часов назад похитили – вот почему мне так нужна лодка. Это мой последний шанс увидеть девочку живой. Пожалуйста, не отказывайте мне. Если хотите, я упаду на колени и буду вас молить. Дайте мне лодку, мистер Маллиген!

Он ещё раз задумчиво посмотрел на меня, потом сказал:

– Идемте со мной. Поговорим внутри.

Он провел меня в маленький домик – скорее лачугу, одна комната которой была почти доверху заполнена моторами, запасными частями и всяким инвентарем, а во второй разместились обеденный стол со стульями и письменный стол, заваленный бумагами, картами и журналами. Маллиген кивком предложил мне сесть, а сам достал из холодильника две банки пива и откупорил их. Я замотал головой.

– Выпейте, – сказал Маллиген. – Полегчает немного.

* * *

Я не скрыл от него ничего. После того, как данный мною обет молчания был нарушен, меня словно прорвало. Маллиген внимательно слушал, не перебивая; налитые кровью серые глаза, прищурившись, неотрывно смотрели на меня, обветренное лицо ничего не выражало. Когда я закончил, он только кивнул и сказал:

– Да, Кэмбер, влипли вы по самые уши.

Я тоже кивнул.

– Для вас это, должно быть, как гром посреди ясного неба, да? Честные добропорядочные граждане, жили себе да поживали с ребенком, и вдруг вляпались в криминальную историю. Вы ведь наверняка никогда прежде не имели дела с бандюгами?

Я помотал головой.

– Понятно – вот они и возят вас мордой об пол. Скажите, Кэмбер, почему вы все-таки не обратились в полицию? Там, конечно, не ангелы служат, но ставить на место всякую шваль они умеют.

– Мы с Алисой решили, что в этом случае Монтес прикажет своим людям убить Полли.

– Вот как? Что ж, Кэмбер, тогда приготовьтесь к самому худшему. Вашу дочку они в любом случае убьют. Так уж обстоит дело с похищением детей преступников ждет одна и та же кара, вне зависимости от того, останется жертва жива или нет. А ребенок – ключевой свидетель.

– Но пока они её ещё не убили. Да и что нам ещё остается, мистер Маллиген? Даже, если у нас есть всего один шанс из тысячи, чтобы спасти нашу Полли, мы обязаны им воспользоваться. Разве не так?

– Если так смотреть, то да.

– А как можно ещё смотреть?

– Ваша беда, Кэмбер, в том, что вы – честный человек в бандитском мире. Бандюги не признают в игре никаких правил, да и совесть их не мучает. В отличие от вас. Вы любите жену, обожаете дочку и ожидаете, что и вас должны любить в ответ. Криминальный мир для вас – игра, потому что вы включаете телевизор и видите, как какой-нибудь размазня ловко обставляет целую шайку громил. Нет, Кэмбер – реальность совсем иная. Пора вам уже повзрослеть и понять, что это так. Я смотрю телевизор и слышу – зло всегда бывает наказано. Это – бессовестное вранье! Неудачник всегда проигрывает именно потому, что он неудачник. И в выигрыше всегда остаются громилы и жлобы.

– А я, значит, неудачник?

– Да, Кэмбер. Мне бы не следовало говорить такое в лицо клиенту, но с вами иначе нельзя. Кто вам ещё глаза откроет? Зачем им понадобилась лодка? Чтобы легче было отобрать у вас ключ. Вы сами привезете им ключ в такое глухое место, где никто вас днем с огнем не найдет. Может быть, они вам даже покажут вашу дочку – вполне возможно, что они укрывают её где-то неподалеку, среди этих болот. Впрочем, какая разница? Они убьют вашу дочку, а потом прикончат и вас с вашей женой. Они же бандиты. Ваша жизнь для них яйца выеденного не стоит. Скажите, Кэмбер – будь у вас этот ключ, вы бы продали его за двадцать пять штук?

– Нет, – бессильно прошептал я.

– А почему? Ведь это чертова уйма денег.

– Не нужны они нам – ни Алисе, ни мне.

– Все верно. Не потому не нужны, что вы такой честный, а потому, что вы неудачник и размазня. Вы ведь вляпались в дерьмо по самую макушку. Будь у меня хоть капля здравого смысла, я бы и слушать вас не стал.

– Нет, – взмолился я. – Пожалуйста, сдайте мне лодку!

– Конечно – сдать вам лодку. Что я вам – Армия спасения? Вас неминуемо пришьют, а мою лодку пустят на дно. И что – ради какой-то паршивой полусотни я лишусь моторной лодки ценой в полтысячи зеленых, да ещё и навлеку легавых на свою голову? Нет уж, я должен умыть руки.

– Ради всего святого, мистер Маллиген! – взвыл я. – Пожалуйста, выручите меня. Век не забуду.

– Я тоже этого век не забуду. – Он метнул на меня тяжелый взгляд из-под нависших бровей и проворчал: – Ладно, дам я вам лодку!

– О, мистер Маллиген...

– Да хватит вам! Вам нужна лодка – забирайте её. Только – доставьте обратно, слышите? Самое главное для меня – получить её обратно. Я привяжу её в самом конце причала и подвешу новенький джонсоновский мотор в двадцать лошадей. Вы умеете управляться с "джонсоном"?

– Умею... – только и выдавил я.

– Все, значит – заметано. Только учтите – этот мотор обошелся мне в целое состояние.

Я кивнул, не доверяя своему голосу.

– Зарубите себе на носу, Кэмбер – они не зря хотят, чтобы я дал вам мотор мощностью всего в десять лошадей. Они хотят получить преимущество. А с двадцатью лошадями вы их в чистую обставите. Не знаю, что вы от этого выиграете, но мою посудину, надеюсь, вернете. Да, резервную канистру с горючим я шлангом подсоединю к мотору, чтобы вам не пришлось дозаправляться в темноте.

Когда я путано бормотал слова благодарности, мои губы предательски дрожали.

– За что? За то, что нашли дурака? Думаете, мне это приятно?

– За то, что вы спасли жизнь моей дочери.

– Бросьте, Кэмбер! Пора вам становиться мужчиной. Это будет вашей первой проверкой.

– Позвольте мне хоть заплатить вам! – спохватился я.

– Вали отсюда, молокосос, пока я не передумал! И ещё учти, Кэмбер когда хочешь кого-то подкупить, не предлагай полсотни баксов! Впредь приходи с нормальными деньгами.

* * *

Я отошел по причалу на дюжину футов, когда Маллиген окликнул меня:

– Кэмбер!

Я обернулся.

– Еще кое-что, Кэмбер. Сегодня ночью...

– Да, сэр?

– Сегодня ночью позабудь про свою интеллигентность. Хватит причитать над своими обидами. Разозлись, Кэмбер! Покажи им, где раки зимуют!

Я кивнул и зашагал прочь.

9. Шлакман

Алиса встречала меня, стоя у окна. Дождавшись, пока я припарковал машину у входа, она открыла дверь и – порывисто бросилась мне на грудь.

– О, Джонни, как я тебя заждалась. Мне показалось, что прошла целая вечность. Почему ты так задержался?

Я поцеловал её и мы ещё немного постояли, тесно прижавшись друг к другу. Я пообещал, что непременно обо всем расскажу. Чуть позже.

– Но тебе хотя бы удалось взять лодку?

– Да, – кивнул я. – Лодку я взял.

– Слава Богу. Знаешь, Джонни, мы ведь с тобой ещё ничего не ели.

– Я совсем не голоден. Да и потом у меня сейчас кусок в горло не полезет.

– Я открыла банку сардин с помидорами. Съешь хоть что-нибудь, Джонни.

– Нет-нет, я не могу. Звонил кто-нибудь? Я имею в виду...

– Нет, – помотала головой Алиса. – Было всего три звонка. Но не от них. Странно все-таки устроены люди: они каким-то образом пронюхали, что у нас что-то неладно. Снова звонила Дженни Харрис, за ней – Фрида Гудман и наконец – Дейв Хадсон.

Я насторожился.

Уже на полпути в кухню Алиса обернулась и сказала:

– Он был очень встревожен, Джонни.

На кухонном столе уже были расставлены тарелки и кое-какая нехитрая снедь. Пахло свежесваренным кофе.

– Сядь, – сказал я. – Выпей хотя бы кофе. А что встревожило Дейва? Надеюсь – не мой чек?

– Нет, Джонни – не чек.

Тогда я рассказал ей про спортивные пистолеты. Алиса выслушала и вздохнула.

– Бедный Джонни.

– Я не нуждаюсь в том, чтобы меня жалели, – раздраженно выпалил я.

– А что бы ты сделал с этим пистолетом?

– Сам не знаю. Я ведь никогда ещё ни на кого не злился по-настоящему. Что бы со мной ни случалось, я всегда винил в самого себя. Занятно вышло, когда я впервые увидел этого Маллигена, владельца лодочной станции – ну ты знаешь, да? Так вот, раньше я бы сказал себе: "это смутьян – держись от него подальше". Я ведь всегда страшился таких людей и сторонился их, как чумы. Так вот, этот Маллиген в качестве напутствия пожелал мне, чтобы я разозлился. Всю обратную дорогу я размышлял над его словами. Ты понимаешь, что я имею в виду, Алиса?

Чуть помолчав, она ответила:

– Кажется, понимаю, Джонни. Но, с другой стороны, все это случилось уже после того, как ты пытался купить пистолет у Дейва.

– Да, это верно. Я был тогда сам не свой.

– Джонни, зачем тебе сдался этот пистолет? Нас ведь уже не изменишь. Что бы ни случилось с Полли, мы с тобой останемся прежними. Или ты считаешь, что ты способен прицелиться и хладнокровно выстрелить в живого человека?

Я взвесил её слова, прежде чем ответил:

– Нет, не могу.

– Я рада, – кивнула Алиса.

– Что от меня мало толку в такой передряге? Что я вообще ни на что не годен?

– Что ты такой, какой есть.

Тогда я выложил ей все про Ленни и про красный "мерседес". Не утаив ни слова. Выслушав мою исповедь, Алиса, должно быть, с минуту, а то и две, молчала. То, о чем она потом спросила, неприятно меня поразило. Алиса пожелала знать, какие чувства я питаю к Ленни Монтес.

– Никаких. Абсолютно никаких.

– Ты ведь мог силой затащить её в полицию, – медленно произнесла Алиса. – Мисс Климентайн хорошо разглядела её, когда она приезжала за Полли. Неужели это не пришло тебе в голову, Джонни? Или – пришло?

– Нет.

Никогда прежде мне не приходилось видеть на лице Алисы такого выражения – ужаса, перемешанного с презрением.

– Клянусь тебе – я этого просто не сообразил. Ей-богу, Алиса, я даже не подумал, что мисс Климентайн может опознать Ленни.

– Неужели, Джонни?

Слезы отчаяния, гнева и безнадежности навернулись мне на глаза.

– Нет, нет и ещё раз – нет! Что я, по-твоему – совсем чудовище?

– О, Джонни, я больше не знаю, что и думать.

– Как бы я ни поступил, – попытался оправдаться я, – ведь Полли все равно осталась бы у них.

– Джонни, Джонни, неужели ты не понимаешь – но ведь она-то оказалась бы у нас в руках! Твоя стерва! У нас наконец была бы козырная карта, с которой мы могли бы обратиться в полицию и покончить с этой шайкой.

– Что ты пытаешься этим сказать? – выкрикнул я. – Что я собственноручно подписал смертный приговор нашей дочери? Ты к этому клонишь?

– Нет, Джонни, я этого не говорила.

– Ты совсем безжалостная, Алиса.

– Ты сам не хочешь, чтобы тебя жалели.

* * *

Мы молча сидели в гостиной, следя за бегом часов и ведя собственный мучительный отсчет времени. Мы просидели так около двадцати минут, но это были самые томительные и страшные минуты в моей жизни. Ничто не могло сравниться с безудержным и агонизирующим отчаянием, которое охватило меня в те минуты. Только что состоялся суд, признавший меня виновным в преступной небрежности. Приговор – убийство собственной дочери – я вынес себе сам. Поставьте себя на мое месте – и вы поймете, каково было мое состояние в эти двадцать минут.

Алиса это прекрасно понимала. Она не пыталась хоть как-то ослабить мое бремя – это было бы бесполезно, – но через двадцать минут вдруг нарушила молчание и произнесла, как бы между прочим:

– Знаешь, Джонни, пока тебя не было, я все время ломала голову над загадкой исчезновения ключа...

Я промолчал, а она продолжила:

– И, мне кажется, я поняла, кто его взял.

– Ты это поняла?

– Думаю, что да. Точно я не уверена. Но, чем больше я думаю, тем больше убеждаюсь в своей правоте.

– И кто же его взял, Алиса?

– Полли.

– Полли?

– Да. После того, как ты мне позвонил утром, я положила его на кухонный стол, а сама вышла в гостиную. Полли оставалась на кухне. Она видела, как я положила ключ на стол. Она ещё спросила меня, что это такое. Когда я показала, она воскликнула: "Ой, какой забавный ключик! Он совсем плоский". Я объяснила, что этот ключ отпирает специальный шкафчик, в котором люди хранят свои самые большие ценности, например, такие, как её куколки. Должно быть, этот ключ поразил воображение нашей малышки. Потом, когда я собралась, я просто крикнула из гостиной: "Пойдем, Полли, а то опоздаем". В кухню я больше не заходила и ключа не видела.

– Да, но Полли скорее всего зажала бы ключ в своей ладошке. И ты бы его увидела. В её платьицах ведь карманов нет! Или я ошибаюсь?

– Она была в своем сером костюмчике, а в нем как раз карманы есть. Должно быть, малышка просто положила ключ в один из них.

– В таком случае, – с расстановкой произнес я, – они уже могли его найти...

– Я как раз об этом подумала.

– И, если нашли...

– Джонни, вполне возможно, что они его не нашли, а Полли о нем забыла. Да и с какой стати им бы понадобилось расспрашивать маленького ребенка или – шарить у неё по карманам? Но все же...

В этот миг кто-то позвонил в дверь черного хода.

* * *

Я пошел открывать через кухню, погруженный в мысли о том, что мы опять вернулись к ключу, и – одновременно пытаясь переложить хотя бы часть вины на Алису. Не потеряй она ключ, мы бы отдали его Энджи, и наша дочурка была бы сейчас дома и в безопасности. И все же нутром я сознавал, что сравнивать степень нашей виновности неправомерно. Ведь я не предупредил Алису, что ключ имеет для меня такое огромное значение...

Я открыл заднюю дверь. Точнее, повернул ручку вниз, а тот, кто стоял за дверью, рывком распахнул её и вошел в кухню. Увидев его, я остолбенел никогда в жизни мне не приходилось сталкиваться с таким исполином. Незнакомец был не столь высок – хотя и далеко за шесть футов, – как могуч; широченные плечи, бычья шея, ноги-бревна и – чудовищной толщины руки с ладонями-лопатами. У него было круглое, мертвенно-бледное лицо, крохотные синие глазки, нос-пуговка и коротко подстриженные соломенные волосы, торчавшие, как иголки на спине ежа. Щеки заросли двухдневной щетиной. Губы были такие тонкие, что рот походил на едва затянувшийся шрам. Словом, с более отвратительной, отталкивающей и вместе с тем устрашающей личностью я никогда не сталкивался.

Звериную силу чудовища я испытал на себе сразу же. Распахнувшаяся дверь ударила меня по плечу так, что меня отшвырнуло назад, как котенка, и я врезался в стену. Я невольно подумал, что, окажись на пути двери моя голова, она бы треснула от страшного удара, как бильярдный шар.

Вошедший остановился и уставился на меня, тупо моргая белесыми ресницами. Одет он был в черные джинсы, желтую спортивную рубашку и зеленую куртку с капюшоном. За спиной я услышал тихие шаги и догадался, что Алиса проследовала за мной в кухню.

– Кто вы такой – – спросил я. – Что вам нужно?

– Ты – Кэмбер? – Зычный гортанный голос с неуловимым акцентом показался мне знакомым. Где-то я его уже слышал. Но вот где и когда?

– Да, я Кэмбер.

– А я – Шлакман. Ганс Шлакман. Я звонил тебе утром – вспоминаешь?

– Да, – прошептал я. Во рту у меня внезапно пересохло. – Помню. Речь шла о вашем отце...

– Точно, – ухмыльнулся Шлакман. – Мой папаша перепутал поезд метро с мясорубкой. Или ты сам столкнул его? – Он смерил меня взглядом, потом, все ещё ухмыляясь, презрительно покачал головой. – Нет, такой заморыш, как ты, никого не столкнет. Заморыш и слюнтяй.

– А сами-то вы кто? – вскричала Алиса. – Вы вовсе не сын этого старика. Вы бы тогда не ухмылялись здесь, как горилла.

– Ха, вы только её послушайте, – изумился Шлакман, тыча в сторону Алисы огромной, как бычья лопатка, лапищей. – Вот что я вам скажу, дамочка – будь этот старый сукин сын Шлакман вашим отцом, вы бы сейчас тоже стояли и ухмылялись. Старый мерзавец! По-вашему, я должен по нему слезы лить?

Говоря, он одновременно продвигался вперед, перемещаясь по нашей кухне, как слон по тесной клетке.

– Слушайте, дамочка, банка пива у вас есть? Глотку промочить. Значит, по-вашему, я должен обрыдаться из-за герра Шлакмана? Эх, дамочка, если бы вам хоть раз намяли бока, как мне – меня этот ублюдок колошматил раз пятьсот, – вы бы отплясывали джигу прямо в подземке, на его костях. А я ведь совсем не ангел. – Видимо, он сказал что-то очень остроумное, потому что вдруг громко заржал. – Да-да, я вовсе не ангел. Так где пиво-то?

Он рывком распахнул дверцу холодильника и отыскал баночку пива. Откупорив её, он запрокинул назад голову и принялся жадно пить; струйки пива тоненькими ручейками стекали с уголков его безгубого рта. Допив, исполин довольно крякнул.

– Эх, хорошо пошло. Так вот, дамочка, я не ангел, но и концлагерем не заправляю. Старик подох. Чтоб ему на том свете пусто было! А я жив, и мне нужен ключ.

– Ключ, – сдавленно повторил я.

– Да, мозгляк – ключ...

Внезапно верзила ухмыльнулся и без малейшего усилия стиснул опустевшую пивную банку двумя пальцами. Баночка смялась с такой легкостью, словно была склеена из газетной бумаги. Ухмыляясь, он походил на какую-то неизвестную допотопную рептилию эпохи динозавров.

– Я люблю договариваться по-хорошему, – сказал он. – Полюбовно. Почему ты не отдал ключ толстяку?

Алиса в отчаянии всплеснула руками.

– Я в игрушки не играю, – заявил Шлакман. – Пусть толстяк развлекается. Дуралей ты, Кэмбер – теперь вот твой ребенок у толстяка, а ключ достанется мне. А с толстяком я тебе играть в кошки-мышки не советую. Пара идиотов – позарились на денежки! Двадцать пять штук из толстяка тянули! Ха, да он скорее родную мать удавит, чем отдаст двадцать пять штук! И с чем вы теперь останетесь? С носом. Ни ребенка, ни ключа. Толстяк установил за вашим домом слежку, вот мне и пришлось пролезть сзади. Пара остолопов. Гоните ключ!

– У нас нет ключа, – еле слышно прошелестел я.

– Прелесть какая, – осклабился Шлакман. – Два горшка с дерьмом – стоят и сказки мне рассказывают.

Он снова взял в чудовищную лапищу пивную жестянку, двумя пальцами согнул её пополам, а потом скрутил, как крендель перед выпечкой.

– Видели? Представляешь, Кэмбер, что станет с твоей ручонкой, когда я стисну её и начну вот так выкручивать? Так что – гоните ключ. Без фокусов.

– Знаете, что я думаю? – вдруг выпалила Алиса. – Мне кажется, мистер Шлакман, что вы такой же дуралей, как и мы. У всех у вас нет ни унции ума ни у вас с вашими мышцами, ни у Энджи с его кастетами, ни у толстяка с женой-потаскухой. Меня просто тошнит от всех вас!

Шлакман неожиданно захихикал.

– Слышал, Кэмбер? – проговорил он, давясь от смеха. – Ее от нас тошнит. Во, сука, её от нас тошнит!

И он покатился от хохота.

– Да, тошнит, – повторила она. – От вас за милю разит помойкой – я даже не представляла, что на свете есть такие люди. Вы даже думать не способны. Неужели вы и вправду считаете, что мы не отдали бы им этот проклятый ключ, если бы он у нас был?

Шлакман перестал хихикать и серьезным голосом сказал:

– Да, дамочка, я так считаю. С какой стати вам бы понадобилось отдавать им ключ?

– Хотя бы для того, чтобы к нам не врывались такие орангутаны и не угрожали нам.

– Дамочка, этот ключ стоит дорого.

– Нам он ничего, кроме горя, не принес.

– Он стоит денег, дамочка, – изрек Шлакман. – Больших денег.

Внезапно он схватил меня за руку и сдавил. Я невольно вскрикнул.

– Прекратите! – завизжала Алиса. – Выслушайте меня!

Великан отпустил меня и кивнул.

– Хорошо, дамочка. Я слушаю.

– Вам нужен ключ?

Он снова кивнул.

– Нужен.

– Очень хорошо, Вам нужен ключ. Нам нужен наш ребенок. Вы – заодно с толстяком, или – против него?

– Я, дамочка, заодно с самим собой. Ключ мне нужен для меня, а не для толстяка.

– Очень хорошо. Так вот: ключа здесь нет. Слушайте внимательно и не пытайтесь пустить в ход свою мускулатуру. Сегодня утром я положила этот ключ на стол, вот сюда.

Шлакман шагнул к столу и внимательно посмотрел на место, указанное Алисой.

– Его тут нет, – буркнул нет.

– Совершенно верно, – согласилась Алиса. – Я оставила здесь дочку, а сама прошла в гостиную. Потом я отвезла дочку в детский сад, а, когда вернулась, ключа уже и след простыл. Вот почему мы не отдали ключ Энджи, и вот почему они похитили нашего ребенка.

– А двадцать пять тысяч долларов?

– Мы просто пытались выиграть время, Шлакман, – вмешался я. – Мы обманули Энджи. Господи, я только и мечтал избавиться от проклятого ключа, но мы перевернули весь дом вверх дном, а его так и не нашли. Он как в воду канул.