Текст книги "Роза и Крест (СИ)"

Автор книги: Элеонора Пахомова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

VIII.
Звезда

Утром Мирослав отправился в университет. Он был рад началу нового учебного года. Ему хотелось к людям. Ясноглазым, веселым, беззаботно жующим бутерброды на лавочках рядом с буфетом, рассыпающимся искрящимся смехом по углам коридоров и студенческим курилкам. Ему хотелось простоты.

Он бодро вошел в учебное здание и с радостью услышал первое: «Здрасти, Мирослав Дмитриевич». Улыбаясь, Погодин повернулся к студенту.

– Здрасти, Потапов. У тебя хвост по моему предмету, не забыл?

– Помню, Мирослав Дмитриевич! Сдам, Мирослав Дмитриевич! – Выкрикивал Потапов через плечо, углубляясь в гомонящую толпу.

– Смотри у меня, – посмеиваясь, пробурчал Погодин себе под нос, тряхнул каштановой шевелюрой и с удовольствием воззрился с высоты своего роста на кишащий студентами холл.

Протиснувшись к лестнице, он легко вбежал на второй этаж и направился в учебную часть справляться о расписании.

Пока Погодин наслаждался суетными университетскими буднями, Иван Замятин думал тяжкую думу. «И что прикажете делать с этим новым знанием?» – кручинился он, размышляя над тем обстоятельством, что Погодин-старший приходил к психиатру и обсуждал нечто связанное с его сыном, то есть с Мирославом. С какой стороны подступиться к этому факту, Замятин пока не представлял. Значит ли это, что теперь у него появилось еще два подозреваемых, один из которых эксперт, привлеченный к расследованию самим же майором?

Мог ли Погодин-старший учудить такую расправу над психиатром и Соболь? Ливанов сказал, что за родных он «хребтину голыми руками переломит», но сломать кому-то хребет – это одно, а совершить ритуальное убийство – совсем другое. Но кто его, этого Дмитрия Погодина, знает? Может, книжек сына начитался или еще какая-то беда с его сознанием приключилась.

С Мирославом все куда глаже складывается – это тревожило Замятина больше всего. Уж ему-то, знатоку сектантства, оккультизма и прочей мути, обставить ритуальное убийство проще простого. Он своей мудреной головой и не такую постановку на месте преступления мог бы воссоздать. Но какой у него мотив? Чисто по-человечески Мирослав майору нравился, не чувствовал в нем Замятин второго дна. Несмотря на то, что изъясняется Погодин-младший так, словно кружева плетет, парень он прямой, взгляд у него чистый. Но опять же – чужая душа потемки. Могло ли получиться так, что Замятин, сам того не ведая, привлек к расследованию убийцу, а тот теперь водит его кругами, морочит голову белибердой и играет в свою игру? От этой мысли майору становилось не по себе.

Подобные размышления весь день рефреном крутились в его голове, но майор оттягивал момент принятия решения о том, что делать с Погодиными. Пока он активно занимался другими насущными вопросами. Начальник следственной группы свирепствовал, со вчерашнего дня было уже три планерки, он требовал результатов и нервно покручивал ус. Понять его можно, ему, поди, сверху тоже прилетало нехило. Все уже на ушах: за три дня два убийства, да не простых, а с подвывертом.

«Сколько-сколько карт?» – взревел подполковник, когда Замятин изложил версию про Таро. «Двадцать две», – виновато ответил майор, будто он сам же эту колоду придумал. «Ну, Замятин! Ну-у, Замятин! Смотри у меня», – не в состоянии полноценно выразить свою мысль от переизбытка эмоций, начальник следственной группы погрозил майору пальцем, будто малому дитю, честное слово. Предостерегающий жест майор понял без труда, означал он следующее: еще один труп – и не сносить тебе, майор, буйной головы.

А что он, Замятин, сделает? И так вся следственно-оперативная группа в мыле. Роют землю, как бешеные кроты. Объем работы о-го-го какой, а времени на разработку версий нет! Убийца подкидывает новые задачи слишком быстро. Майор не успел даже всех пациентов Заславского на предмет алиби опросить, а теперь еще и Соболь. Вдоль и поперек Москву обегать надо, чтобы переловить ее многочисленных любовников.

Версии, прорабатываемые по Заславскому другими членами следственной группы, похоже, были пустышками. Ни в профессиональной деятельности профессора, которую он вел до ухода на вольные хлеба, ни в его личной жизни зацепиться было не за что. А после убийства Соболь стало окончательно ясно, что разрабатывать надо, прежде всего, линию, связанную с частной практикой психиатра. Связь между двумя убийствами есть: Соболь являлась клиенткой Заславского. Значило ли это, что следующих жертв убийца будет выбирать среди пациентов профессора? Какая у него логика?

– Это интересный! Это очень интересный! – захлебываясь от восторга, тараторила Лис, детектив из Норвегии, присланная на Петровку месяц назад по линии Интерпола «для обмена опытом».

Это дело увлекало ее чрезвычайно. Она все рассматривала фотографии трупов и твердила: «Это как Seven, как кино „Семь“! Это ну очень интересный!». Нашла тоже чему радоваться. «Что еще за „Семь“?» – поинтересовался майор. Честно говоря, Лис ему за последний месяц всю плешь проела: майор ее то к одному оперативнику в помощь определит, то к другому, а она все равно ему прохода не дает. Вопросу Замятина норвежка обрадовалась неимоверно и начала живо повествовать сюжет фильма.

Из ее рассказа на языке, не вполне понятном майору, выяснилось, что фильм этот про одного маньяка, который убивал своих жертв за их грехопадения. Всего убитых было семь – по одному на каждый смертный грех. А потом вообще всем настали кранты. «Интересно», – подтвердил майор. Он положил на столе перед собой фотографии Заславского и Соболь, вперился в них взглядом. Лис, ободренная тем, что Замятин оценил ее версию, поставила рядом с ним стул, присела на него тихонечко и тоже уставилась на фотографии. Замятин на нее только молча покосился.

– Так, – выдал Замятин после недолгих размышлений. – Положим, какой смертный грех можно повесить на Соболь, догадаться несложно – похоть. А вот в чем обвинить профессора?

– В гордыне, Иван Андреевич, – подал голос оперативник по фамилии Сусликов, сидевший на стуле в углу замятинского кабинета, молодой, смышленый парень хорошего воспитания, который мечтал стать настоящим следователем. Фамилии своей, он, понятное дело, страшно стеснялся, и понимающий майор старался всегда обращаться к нему по имени.

Сусликов по просьбе Замятина принес ему список организаций, расположенных в районе Китай-города. Конечно, то, что анонимный звонок на мобильный Заславского был сделан оттуда, еще ни о чем не говорит. Возможно, да и вероятней всего, убийца выбрал для совершения звонка именно тот район, который к нему как раз никакого отношения не имеет. Майор это понимал, но данные все же запросил для очистки совести, особых надежд на это не возлагая. Пока что список был отложен в сторону, а все внимание Замятина направлено на поиск логики в действиях убийцы.

– Откуда такое предположение, Володя?

– Поскольку я разрабатывал линию частной жизни профессора, то нашел в интернете несколько телепрограмм с его участием. Могу сказать, что мания величия у Заславского налицо. К тому же в «ютьюбе» профессор зарегистрировал свой канал и выкладывал там видео. Перед любительской камерой он отвечал на вопросы своей помощницы, раскрывая различные темы из области психиатрии и квантовой психологии. Все его повадки и манеры красноречиво свидетельствуют о том, что гордыней психиатр явно грешил.

«Ну допустим», – думал Замятин. Если исходить из этой версии, получается, что убийца будет выбирать из клиентского списка профессора отъявленных греховодников. Надо поподробней расспросить бывшую секретаршу Заславского о тех пациентах, которые подпадают под эту категорию. Хотя, как известно, все не без греха. «Что относится к разряду смертных грехов? – Вспоминал Замятин. – Гордыня, похоть, алчность, зависть, гнев, чревоугодие, уныние. Кажется, так… Первые два из списка, соответственно, вычеркиваем…»

– А при чем тут карты таро? – вдруг осенило майора.

Сусликов пожал плечами, Лис хлопнула ресницами. «Надо будет у Мирослава спросить», – машинально подумал Замятин и тут же болезненно поморщился, вспомнив про «погодинский вопрос». Углубляться в него майору хотелось меньше всего. Но и отмахнуться от того факта, что Дмитрий Погодин у Заславского был, тоже нельзя.

Внутренние метания сыщика пресек звонок мобильного. Он взглянул на дисплей: «На ловца и зверь бежит», – грустно констатировал Замятин.

– Добрый день, Иван Андреевич! Я вот подумал, а не хлопнуть ли нам по рюмашке? – раздался в трубке бодрый голос Мирослава. – Заодно поведаю вам о своем внедрении в Орден.

Разобравшись с делами, Погодин понял, что желанной «простоты» хоть и было в этом дне предостаточно, а ему все равно мало. Хотелось подольше продержать чистую звенящую ноту сегодняшнего дня, которая так явно контрастировала с мрачной мелодией дня вчерашнего, звучавшей, как аркан под каменными сводами. И тогда Мирослав подумал про Замятина. Майор казался ему воплощением простоты в самом хорошем смысле этого слова. Обладающему сложным внутренним устройством Мирославу особо нравилось быть в компании таких людей, как Замятин. Во время общения с майором Погодину будто удавалось взглянуть на мир его глазами, словно через волшебное стекло, и в это время мир виделся ему понятным и ясным. Простота Замятина, словно растворитель, разбавляла густые краски, которыми было выписано погодинское мироощущение, превращая на время сложные цветовые сочетания в ровную честную лазурь.

Когда позвонил Мирослав, Замятин испытал смешанные чувства. Сначала в голове мелькнула мысль: Погодин играет с ним. Но уже через секунду он устыдился, что из-за возникших подозрений даже не удосужился поинтересоваться, все ли в порядке с экспертом, внедрившимся ради его расследования в сатанинскую шайку. Увидеться с Мирославом обязательно надо – быстро решил Замятин. Внимательней присмотреться, прощупать, разобраться – он и сам толком не понимал, как собирается действовать.

Встретиться решено было вечером в «Гоголе» – шумном веселом кафе в одном из внутренних двориков Столешникова переулка. Незамысловатый выбор сделал майор, Мирослав с радостью поддержал его.

Замятин прибыл на место встречи первым и чудом отыскал свободный столик на уютном пятачке под открытым небом. Вечерний «Гоголь» был полон – все хотели насладиться последними теплыми вечерами перед наступлением промозглой московской осени.

Со всех сторон майора окружали люди самого разного возраста и социального уровня. Здесь можно было различить студентов, офисных работников, так называемых представителей креативного класса, иностранцев. Кое-где сидели чисто женские компании, московские барышни держали в загорелых руках бокалы с вином, что-то весело обсуждая или проникновенно рассказывая друг другу. Меж тесно стоящих столиков лавировали официанты с подносами, их постоянно окликали или манили руками. Вечер был в разгаре. Гвалт голосов тонул в музыке из советских фильмов: «Есть в графском парке старый пруд, там лилии цветут. Там лилии цветут. Цвеетут…» – раздавалось из динамиков.

Замятин любил пропустить рюмочку в этом заведении, наблюдая за такими разными людьми, прислушиваясь к их смеху или оживленным дебатам. От Петровки до Столешникова было рукой подать, и он иногда захаживал сюда после работы, устраивался за барной стойкой и болтал с барменом Сашей, потягивая портвейн «Массандра» или опрокидывая пару стопок водки. Саша, высокий крепкий парень лет тридцати с небольшим, почти ровесник Замятина, всегда был весел и дружелюбен. Он чем-то напоминал майору актера Леонида Утесова из старого фильма «Веселые ребята».

Сегодня его развлекала большая компания молодых людей, оккупировавших уличную барную стойку и высокий бордюр вдоль клумбы, которая широким полумесяцем тянулась во дворе. Столик им был без надобности. Замятин махнул приятелю рукой, за что был вознагражден широкой улыбкой.

Погодин появился минут через десять. Поискал майора взглядом, кивнул ему и легкой поступью направился прямо к бару. Пошептался о чем-то с Сашей, сунул бармену коричневый бумажный пакет, а потом уже двинулся к Замятину.

– Что это вы передали бармену? – Удивился майор.

– Вино. «Шато Марго» коллекционное. Будете?

– Изжоги мне только не хватало.

От этой реплики с Мирославом случился приступ восторга. Внешне он постарался сдержать свои эмоции, но глаза его так и лучились весельем. Как же здорово, что он придумал скоротать этот вечер в компании Замятина!

– Я смотрю, вы чем-то сильно озадачены, Иван Андреевич.

– Ага. Сильно. Озадачен. Да… Нет у меня пока поводов для веселья, Мирослав Дмитриевич, – сказал Замятин и поднял на Погодина печальные глаза. – Что вы делали в вечера убийств Заславского и Соболь?

Спонтанно майор решил, что будет действовать прямо. Не любил он ходить кругами да юлить. Не любил и не умел.

– Вы что, меня подозреваете? – Погодин расхохотался. – Как что делал? Кромсал человеческую плоть, разумеется! Хобби у меня такое – макраме из людей делать.

Замятин устало потер лоб.

– Я серьезно, Мирослав Дмитриевич.

– Ну, если серьезно, то, когда потрошили Заславского, я ужинал с девушкой в ресторане в присутствии многочисленных свидетелей. Подтвердить это будет не сложно. А вот когда убивали Соболь, находился дома, работал над докторской диссертацией. Свидетелей у меня нет, но вы можете просмотреть видео с камер наблюдения в подъезде и убедиться, что я вернулся домой около восьми вечера и не выходил на улицу до следующего утра.

Замятин облегченно вздохнул и опрокинул стопку водки. Как минимум, один неприятный вопрос закрыт. Осталось прояснить вопрос номер два.

– Я не просто так спросил вас об этом, Мирослав. Дело в том… В общем, выяснилось, что на прием к Заславскому приходил ваш отец, и разговор с профессором у него был о вас.

– Папа приходил к психиатру? – ошеломленно переспросил Погодин. – Да быть этого не может!

– Ошибка исключена.

Мирослав молчал и смотрел в бокал с красным вином, покручивая в пальцах тонкую ножку.

– Я вас понял Иван Андреевич. Позвольте мне самому пообщаться с отцом. Но уже сейчас я могу заявить совершенно точно, что к этим убийствам он никакого отношения иметь не может. Я говорю это не потому, что я его сын, а потому, что очень хорошо знаю этого человека, – уверенно сказал Мирослав.

Сказать – сказал, а сам поймал себя на мысли: а так ли уж хорошо он знает своего отца на самом деле? Нет-нет, его причастность к убийствам Мирослав отрицал категорически, никаких сомнений в этом быть не могло. Насторожило его другое: еще секунду назад он и подумать не мог, что его отец обратится к психиатру. Он всегда казался уверенным и спокойным, довольным жизнью. Зачем ему психиатр? Неужели Мирослав чего-то недоглядел? Неужели его отца что-то мучило, а он понятия об этом не имеет? Пока Погодин размышлял, разглядывая бордовую жидкость, майор принял решение.

– Хорошо, давайте так. Но я попрошу вас сообщить мне алиби вашего отца в даты убийств, которое я мог бы проверить.

На том и сошлись. Мирослав решил для себя, что обязательно поговорит с отцом и все выяснит, а пока отпустит неприятную мысль – проблемы надо решать по мере поступления. Зачем портить себе вечер мнительными размышлениями?

Как раз в этот момент к их столику подбежала девушка. Запыхавшаяся, копна вьющихся мелким бесом светлых волос топорщится во все стороны. Одета она была в джинсы и заправленную в них голубую рубашку, с закатанными до локтей рукавами. На слегка загорелой коже золотились тонкие волоски.

– Иван, – накинулась она на Замятина. – Суслик говорить, что ты встречаться здесь эксперт, обсуждать мой версия. Я хотеть слушать.

Увидев гримасу на лице Замятина, Мирослав окончательно смирился с тем, что минорным мыслям не найдется места в этом вечере.

– Не Суслик, а Сусликов, – бесстрастно поправил майор и указал рукой на свободный стул. – Это моя коллега из Норвегии, опытом приехала обмениваться, – пояснил он Погодину.

– Я есть Лис. По-русски Василиса, – она энергично пожала Мирославу руку.

– Василиса? – удивленно перепросил он.

– Да, мой бабушка был русский и очень смешной. She has chosen my name.

– I see, – с улыбкой кивнул Мирослав. – Предпочитаете вино?

– Нет. Я буду пить водка, как русский людя, – ответила норвежка, взглянув на Замятина. Тот ее порыв, кажется, не оценил. Так и остался сидеть с кислой физиономией.

– Наша иностранная коллега выдвинула версию, что убийца выбирает своих жертв по принципу грехопадений, как в фильме «Семь». Если исходить из этого предположения, то Соболь убили за похоть, Заславского – за гордыню. Но причем здесь Таро? – перешел к делу Замятин.

Погодин задумался.

– Скорей всего, ни при чем, – наконец, ответил он. – Во-первых, убийца сообщил, что в Бога не верит, помните надпись «Бога нет»? Во-вторых, как соотнести смертные грехи по христианству с картами, я пока не понимаю: карт двадцать две, грехов – семь. Но я подумаю над этим предположением.

Замятин кивнул.

– Давайте про Орден.

Мирослав начал рассказывать про свое посвящение. Лис слушала, как завороженная, майор поигрывал желваками.

– Значит, право на убийство вы в этом Ордене все-таки получили? – уточнил Замятин, услышав пересказ телемитской декларации прав человека – «Человек имеет право убивать тех, кто воспрепятствует этим правам…».

– Да, но выводы о причастности членов Ордена к этим убийствам делать пока рано. Каждая сатанинская организация признает убийство нормой. Пока еще я слишком мало выяснил о том, что там происходит. Однако их одержимость идеями Кроули наводит мысль, что след правильный. Еще у них есть школа, про которую я вам уже говорил, «Воля-418», там готовят неофитов для этого Ордена, изучают труды Кроули вдоль и поперек. Я думаю, там тоже следует осмотреться. Но если я, уже посвященный, заявлюсь на занятия, это будет выглядеть несколько странно.

– Мирослав, я передам вам список клиентов Заславского. Постарайтесь, пожалуйста, выяснить, не состоит ли кто-нибудь из этих людей в Ордене. А мне, наверное, придется прощупать школу.

– Да куда вам, Иван Андреевич, в школу магии? – рассмеялся Мирослав. – Вы только посмотрите на себя.

– А чего? – майор приосанился и провел рукой по ежику золотистых волос.

Погодин потешался, потягивая вино. Он так и видел, как в школу магии вламывается здоровый детина, косая сажень в плечах, коротко стриженный, с белесыми, еле различимыми бровями и прямым, ясным взором светло-голубых глаз: «Здравствуйте, я пришел у вас магии учиться!». Смех да и только.

– Ты похожа на мышка, – выдала Лис.

Она сидела справа от Замятина, упираясь подбородком в ладонь, и неотрывно смотрела на него с улыбкой.

– Чего? – напрягся майор.

– На болшой русский мышка, – пояснила она.

На щеках майора проступили красные пятна. «Болшой мышка – это что же получается, крыса что ли?» – туго соображал он.

– Да не напрягайтесь вы так, Иван Андреевич, – вмешался проницательный Погодин. – Наша заграничная гостья пытается сообщить вам, что вы ассоциируетесь у нее с русским медведем, с мишкой то бишь. Только и всего.

– Yes, yes! Болшой мышка.

– Ну, это другое дело.

– Я могу прошупат школа, – выступила с инициативой Лис.

По тому, как она это сказала, как заерзала на стуле, с какой надеждой уставилась на Замятина, было ясно: Лис просто мечтает по-настоящему приобщиться к расследованию. Майор вздохнул. Можно ли сейчас сказать ей категоричное «нет»? Еще расплачется. Лис была совсем еще молоденькой, 24-летней девушкой, впечатлительной, открытой, эмоциональной. И, конечно, она была идеалисткой, которая романтизировала свою профессию, окружающих ее людей и мир.

– Посмотрим, – обтекаемо ответил майор.

Лис поникла, от нахлынувшего оживления не осталось и следа. Нервно покусывая губу, она махнула официанту и заказала 300 граммов водки в графинчике. Майор от такой прыти только глаза подкатил. Через сорок минут посиделок норвежка выдала:

– You should give Crimea back!

Замятин тяжело вздохнул.

– Гитлер капут, – устало ответил он, а про себя подумал: «Ну, началось!».

Крымским вопросом норвежская оперативница за месяц уже всему отделу мозг вынесла. Позиция у нее была непримиримая: Россия – захватчица и оккупант. Майор этот бред выносить не мог. Ему так много всего хотелось на это ответить, но от негодования перехватывало дух и не находилось терпения вести конструктивный диалог в размеренном тоне. Да Замятин и не был мастером долгих дебатов. Тем более что его аргументы, какими бы убедительными и адекватными они ни были, Лис воспринимать отказывалась. Она в неистовстве тыкала майору под нос свой IPhone, на дисплее которого высвечивались англоязычные заметки и кричала: «Do you see?».

Однажды она заявилась на работу и предъявила Замятину: «Русский людя подбить самолет! Я читать Нью-Йорк Таймс!». У майора от этого заявления даже челюсти свело. Был бы перед ним мужчина, Замятин, наверное, сходу вкатил бы ему в бубен, на том бы и покончили. Однако перед ним стояла девушка, и он лишь в сердцах выдал: «Дура!».

Неугомонная Лис то и дело поднимала тему Крыма, постоянно отслеживая мировые новости. Особенно авторитетной для нее была позиция Ангелы Меркель. Отец Лис, немец по национальности, в молодости переехал в Норвегию и встретил там свою будущую жену. Лис частенько навещала бабушку и дедушку в Германии и гордилась своей немецкой рациональностью.

В какой-то момент майор вообще перестал реагировать на ее заявления о Крыме, решив ограничиваться фразой: «Гитлер капут», которая, несмотря на краткость, отлично раскрывала тему захвата земель и оккупации. «Чья бы корова мычала», – иногда добавлял он, но с Гитлером получалось, конечно, доходчивей. От упоминаний этого деятеля Лис расстраивалась и обижалась, в Германии его имя вообще под запретом.

– Вазращат Краймиа! – стукнула кулаком по столу норвежская подданная.

– Послушай ты, жертва пропаганды, если ты не угомонишься, то мы тебя вернем обратно! В Норвегию! – рявкнул Замятин.

Лис насупилась и замолчала.

– И не исключено, что грузом 200, – насмешливо проговорил Погодин, глядя, как Замятин сжимает лежащую на столе руку в огромный кулачище. А потом спросил: – Для чего вы приехали в Россию, Лис, если вас так раздражает эта страна?

– Я люблю русский людя, – грустно сказала она и многозначительно посмотрела на майора.

Замятин, понятно, взгляд ее не разгадал и, скорей всего, даже не заметил. А вот Погодин поднес к губам бокал, чтобы скрыть улыбку.

– Дорогая Василиса, – сказал он. – Если вам хочется найти благодарных слушателей, разделяющих вашу позицию, советую присоединиться вон к той компании.

Он указал на столик, за которым, судя по всем признакам, собралась «новая русская интеллигенция» – три парня и одна девушка, по виду, ровесники Погодина. Они вальяжно сидели, что-то обсуждая с невеселыми лицами. На пиджаке одного из них Мирослав углядел белую ленточку, а на футболке девушки прочел надпись: «Защитим права секс-меньшинств». Лицо еще одного члена этой компании выражало некоторую брезгливость, будто он был над окружающей его толпой. Лис метнула в Замятина недобрый взгляд и нетвердой походкой направилась к указанному столику. Замятин сидел злой.

– Чего вы так кипятитесь, Иван Андреевич? Ну хочет наша заморская Василиса поумничать, так пускай, – попытался разрядить атмосферу Мирослав, оставшись с Замятиным наедине.

– Да потому что!.. Потому что… – эмоций у майора было много, а вот слов – нет. – Вы что, Мирослав Дмитриевич, никогда не дрались?

– Доводилось, – скромно признался Погодин, припомнив свой синий пояс по айкидо и чемпионский уголок в доме отца, заставленный кубками.

– Ну тогда вы должны понимать, что раз сцепились рогами, то стоять нужно до конца. Кто первый заднюю даст, тому потом всю жизнь будут говорить, куда ему идти и что делать.

В голове майора раздалось глухое эхо ударов его головы о стену, он рефлекторно потер шею.

– Это Россия! Куда ей идти и что делать, она уж как-нибудь без заморских советчиков разберется, – продолжил он. – Вот вы только посмотрите на этих придурков.

Майор кивнул на барную стойку, рядом с которой куражилась компания молодых ребят. Слово «придурки» он умудрился произнести с явной нежностью. Обернувшись, Погодин увидел забавнейшую сценку. Спиной к стойке стоял парень, раскинув руки в стороны, в одной из которых был зажат граненый стакан с коричневой жидкостью. Слегка откинув голову назад, он в упоении подпевал аудиозаписи: «И стали мы стоить целый кора-а-а-абль…». Его пепельные волосы были собраны в короткий хвостик, на футболке красовались Чебурашка и Крокодил Гена. Кажется, это песня из фильма «Свой среди чужих, чужой среди своих» – припомнил Погодин.

Рядом с ним друг напротив друга стояли еще два парня. Один лысый, второй в кепке с эмблемой «Олимпиады-80», которую откопать можно было разве что на Блошке, и перчатках с открытыми пальцами. В руках у обоих было по фотоаппарату с огромными профессиональными объективами. Объективы фотографы нацелили друг на друга, видимо, пытаясь одновременно сделать фото «товарищ за работой». На бордюре клумбы сидели со стаканами их друзья, парни и девушки, что-то весело обсуждая, потягивая напитки. Они посмеивались, наблюдая представление у бара.

– Пойдите-ка, попробуйте им приказать, как им жить и что делать. Как вы думаете, не пошлют ли они вас при этом на хрен? – на нерве продолжал майор, будто сидевший перед ним Погодин в чем-то провинился.

– Уверен, что пошлют, – мягко ответил Мирослав улыбаясь.

– И правильно сделают! – закончил Замятин. Он хотел было выпить, но Погодин протянул руку с бокалом, призывая майора стукнуть рюмкой по стеклянной маковке с вином.

– Знаешь что, Мирослав? А давай-ка перейдем на «ты»?

– Легко! – рассмеялся Погодин. – Любезнейший, плесните колдовства в хрустальный мрак бокала, – обронил он проходящему мимо официанту.

– Сей момент, – подыграл тот.

– Хватит это терпеть! – донеслось из-за стола, где председательствовала Лис.

Кажется, Погодин не ошибся, рекомендуя норвежке собеседников, она отлично влилась в компанию. Поначалу они что-то живо обсуждали, даже «брезгливый» заулыбался, время от времени отбивая Лис «пять». Теперь, видимо, они решили обучить заграничную единомышленницу ходовым фразам российской оппозиции.

– Отвезу-ка я ее домой, Мирослав. Норвежская женщина и русская водка – вещи, по-моему, не совместимые.

– Отвезу-ка я сам вас всех домой, Ваня.

– Хватит это терпеть… Хватит терпеть, – бормотала дорогой пьяненькая Лис, будто заучивая новую фразу.

Оказавшись дома, Замятин рухнул в постель. Ему показалось, что он сомкнул глаза лишь на секунду, погрузившись в блаженное небытие, как вдруг темноту, будто молния, полоснул пронзительный звук. Звонил мобильный телефон. Еще в полудреме, шаря рукой по тумбочке, майор понял, что ничего хорошего этот звонок не сулит.