Текст книги "Деревянный Меч"

Автор книги: Элеонора Раткевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Воины опускали глаза, переминались незаметно с ноги на ногу, кусали губы: зрелище было непристойным. Многие взгляды выражали откровенное презрение. Кенет хотел вздохнуть – и не мог: у него сдавило грудь, затылок разламывало тупой болью.

Помощникам палача никак не удавалось поставить Наоки на колени и положить его руки на плеть. Он бился и вырывался с таким ожесточением, словно его пытались заставить схватиться за раскаленное железо. Кенет отвел глаза от эшафота – и взгляд его уперся в закаменевшее лицо массаоны с бугрящимися желваками. И Кенету показалось, что гнев в газах массаоны уступил место чему-то очень похожему на растерянность. Но почему? Разве он не ожидал, что Наоки будет сопротивляться? Может, он думал, что Наоки покорно даст проделать над собой все эти унизительные церемонии? Нет. Конечно, нет. Сопротивления массаона как раз ожидал. Но – не такого. Происходит что-то совсем непредвиденное.

Деревянный эшафот загудел и затрясся: Наоки с грохотом швырнули на колени и припечатали его ладони к рукояти. Подручные палача, красные и потные от натуги, тут же отскочили, тяжело переводя дыхание.

Воздух сотрясла тишина.

Крик прервался так внезапно, как если бы Наоки умер. Лицо юноши сделалось изжелта-серым. Огромные, во всю радужку, зрачки безжизненно уставились в пустоту. Такое лицо Кенет видел только раз в жизни – когда в городскую больницу Сада Мостов доставили самоубийцу – парня, вынутого из петли. Спасти его не удалось, да, впрочем, никто особенно не старался. Его мертвые глаза смотрели точно так же. Кенет и представить себе не мог, что увидит этот мертвый остановившийся взгляд на лице живого человека. Если, конечно, считать Наоки живым.

Четкий строй воинов надломился. Люди отворачивались один за другим, не стыдясь и не боясь взыскания. Еще мгновение назад они презирали Наоки за страх перед наказанием. Но одно дело – трусость, а совсем другое дело – болезненно острое восприятие воинской чести. Это можно понять. За несколько мгновений звенящей напряженной тишины все, что отчуждало Наоки от остальных воинов, было прощено и забыто: и его предполагаемое высокое происхождение, и тайна, окутавшая это самое происхождение, и до отвращения безупречная до недавнего проступка служба, и сам этот проступок. Несколько минут назад приговор казался справедливым; теперь же он потрясал своей несоразмерностью. Еще недавно чужой, несмотря на годы совместной службы, Наоки внезапно сделался своим, родным, страдающим – поздно, слишком поздно. Непоправимо поздно. Его невидящий взгляд уже не мог заметить, как исказились жалостью лица, минуту назад искривленные презрением. Он уже не слышал, как хрипло, толчками, еле сдерживая крик, дышат воины. И тем более не мог увидеть горя, скрытого за каменной маской, в которую превратилось лицо массаоны.

Парень рехнется, со всей отчетливостью понял массаона. Еще до истечения часа. Если, конечно, раньше не помрет.

Впрочем, это понял не один только массаона. Кенета мутило до головокружения. Он чувствовал, что если вот сейчас, вот прямо сейчас он не вмешается и не сделает чего-нибудь, он или умрет, или вцепится в этот мир зубами и разорвет его на клочки. У живых людей не должно быть таких глаз, это неправильно, невыносимо, невозможно. Неужели мало того, что он уже видел в больнице? В больнице… да, конечно. Вот оно, решение.

Теперь Кенет точно знал, что он должен сделать.

Мысли его сразу стали ясными, четкими, но тело сделалось непослушным. Бесконечно долгие мгновения он искал деревянными от напряжения пальцами узел пояса: руки отказывались ему повиноваться. А заговорить оказалось и вообще почти невозможно.

– Господин массаона, – ломким каркающим голосом произнес Кенет и шагнул вперед на негнущихся ногах.

Если бы взгляды могли убивать, то от одного только взгляда массаоны Кенет бы непременно умер – и не просто так, а в страшных мучениях.

– Господин массаона, – сдавленно повторил Кенет. – Дурно же начнется моя воинская жизнь, если я воспользуюсь незаслуженным преимуществом.

После того, как главное было сказано и пути назад не оставалось, привести собственное тело к послушанию оказалось не так уж сложно. Кенет одним рывком развязал узел, скинул пояс и хайю на руки оторопевшему начальнику караула, прошел четырнадцать шагов, отделявших его от эшафота, встал на колени и опустил руки рядом с руками Наоки. Плеть была длинной, и для еще одной пары ладоней места хватило.

Даже самые мучительные воспоминания – те, которые хочешь и не можешь стереть из памяти, – могут оказаться кстати. Как же Кенет хотел забыть тот жуткий день – и утро, когда он относил самоубийцу в покойницкую, и вечер, когда у старой полуслепой проститутки началась агония. Забыть, как она хрипела и задыхалась, как просила: “Ты сядь рядом… и руку протяни… нет, нечего меня за руку хватать… отпусти, слышишь?. Терпеть не могу, когда меня лапают… а ты руку рядом с моей положи… чтоб я тепло твоей кожи чуяла… чтобы знала… что не одна я здесь… просто рядом… на расстоянии тепла…”

И снова, как год назад в больнице, Кенет опустил свои руки рядом. Так, как его научила умирающая старая шлюха. На расстоянии тепла.

С той минуты, как ладони Наоки коснулись плети, он не шелохнулся, не издал ни звука. Он и теперь не шевельнулся. Но Кенет отчетливо ощутил, что Наоки чувствует его присутствие рядом.

Внезапно Кенета охватило ликование настолько острое, что он никак не мог согнать со своих губ совершенно неуместную в его положении улыбку. Он не мог бы объяснить, что вызвало эту улыбку. Спроси кто Кенета сейчас, чему он так радуется, и Кенет бы ответил без малейших колебаний: “Гнездо не падало. Оно на крыше, и птенчики вылупились, живые, и птица прилетела”. Вот и весь сказ.

Именно эти слова и пришли Кенету на ум, когда он почувствовал, что безумие покидает Наоки – медленно, неторопливо, но покидает. Отчего эти слова и никакие другие, он и сам не знал. (А в Замке Пленного Сокола, неподалеку от столицы, великий Инсанна, получивший на краткое время возможность увидеть Кенета, чуть не взвыл: такая страшная, немыслимая сила у мальчишки – и черт же знает, на что он ее расходует! На битые птичьи яйца! На птенчиков каких-то дурацких, будь они трижды неладны! На то, чтобы вернуть на крышу гнездо, упавшее тринадцать лет назад!)

Было по-прежнему очень тихо – но не так, как несколько минут назад. Эта другая тишина не сдавливала голову, не наваливалась безжизненной тяжестью на плечи. Она дышала ровно и легко. Дальние звуки не нарушали ее, а только делали более спокойной, как холод делает более привлекательным теплое одеяло. Звуков было множество. Где-то за стеной казармы слышались шаги, топот копыт, грохот груженых повозок. Издали донесся заунывный, как заклинание, вопль бродячего торговца: “Пирожки, пирожки, пирожки, пирожки, горячие пирожки, пирожки, пирожки!..” Огромный клен в углу двора тихо шелестел листвой. Кошка прыгнула на клен со стены и полезла вверх; шорох ее коготков был отчетливо слышен. По ту сторону стены залаяла собака. Лаяла она довольно долго – очевидно, надеялась, что мощь ее лая сбросит кошку с дерева прямехонько в ее пасть. Поскольку кошка и не думала падать, собака удалилась, продолжая обиженно взлаивать.

Кенет стоял на коленях и улыбался. Кровь не звенела больше в его ушах, заглушая все внешние звуки. Он с наслаждением слушал, как лает собака и шумит старый клен, – с тем большим наслаждением, что был уверен: Наоки тоже слышит и кошачью возню на ветках, и монотонный распев: “Пирожки, пирожки…”

За спиной Кенета массаона поднял руку в знак того, что час миновал, и караульные вскочили на эшафот, чтобы помочь Кенету и Наоки подняться. Кенет моргнул от неожиданности: если только чувство времени его не обманывает, час еще не истек. Да, но как же это? Кенет растерянно оглянулся, поймал бешеный взгляд массаоны и решил вопросов не задавать.

Наоки тоже огляделся. При этом голову он поворачивал, но глаз не поднимал. Его лицо заливала медленная густая краска стыда. Ничего, подумал Кенет, это уже не страшно. Мучается он, конечно, ужасно, но с ума уже не сойдет и в петлю не сунется. Только бы никакой дурак не полез к нему с насмешками!

Но ни одной насмешки не прозвучало. Только топот бегущих ног: теперь, когда все закончилось, воины бежали к эшафоту, чтобы помочь Кенету и Наоки спуститься. Не одна пара рук протянулась, чтобы накинуть на плечи юношей их синие хайю. Наоки резкими, отрывистыми движениями затянул узел пояса; губы его дрожали.

Глава 12
ИСЦЕЛЕНИЕ

Никто не мог бы сказать, что господин массаона вернулся в казарму бегом. Он шел не быстрее, чем обычно, – и только он знал, каких усилий это стоило. Когда за ним наконец захлопнулась дверь, он опустился прямо на пол и прижался лбом к прохладной каменной стене.

Ни разу за тридцать без малого лет массаона Рокай не дал себе самому повода для упрека. Сегодняшний день был худшим в его жизни. Он ошибся, и не единожды, а несколько раз подряд. И его оплошность едва не погубила Наоки.

А ведь массаона был очень привязан к молодому воину. Да и как ему не любить парня, который семи лет от роду подал прошение, чтоб его навечно исключили из числа потомственной знати и вписали в число воинов? Хватило же упрямства у сопляка убедить самого князя Юкайгина! Массаона отлично помнит детские каракули Наоки и поверх них размашистую подпись князя и одно-единственное слово: “Дозволяю”. О потомственной знати массаона был не самого высокого мнения и уж никак не считал, что у отпрыска знатной семьи хватит ума предпочесть воинскую службу бесполезному, но легкому существованию. Тем более он не верил, что у такого отпрыска хватит духу. У Наоки хватило и ума, и решимости, и он сделался дорог сердцу массаоны почти как сын, которого у массаоны никогда не было. Не будь Наоки ему так дорог, никогда бы массаона не разгневался настолько, чтобы позволить ярости взять верх над рассудком. Так можно сердиться только на очень близкого человека.

А близкого человека неплохо бы и знать как следует. Да что там близкого – в конце концов, Наоки его подчиненный, и массаона просто обязан знать, чем он дышит. Обязан. И знал. Много ему пользы принесло это знание? Уж кому, как не массаоне, известно: все слухи о высоком происхождении Наоки – чистая правда. А у этих аристократов свинячьих мозги работают не так, как у нормальных людей. Час позорной скамьи – тяжкое наказание, что и говорить. Человеку со стороны, не воину, даже и не понять, насколько тяжкое. Но массаона должен был, просто должен был догадаться, что Наоки оно раздавит, сломит, уничтожит.

А ведь не догадался.

Зато новичок этот… как его?.. Кенет – догадался. Массаона подумал о молодом полевом агенте с благодарностью, почти с нежностью. Если б не он, Наоки бы спятил в одночасье. Какая немыслимая удача привела этого парня в Каэн! Иначе ошибка массаоны оказалась бы непоправимой.

Да, а с самим агентом массаона разве не ошибся? Ведь мог бы догадаться, открой он глаза пошире и посмотри на новичка как следует. Пояс ему, дураку старому, вздумалось разглядывать. А того не заметил, что кафтан-то и поношенный, и застиранный изрядно. А ведь не от всякой грязи хайю отстирывать дозволяется. Запачканный подобным образом воинский наряд приносят в жертву богам. Хорошо городским стражникам – они нечасто сталкиваются с грязью подобного рода. У обычного же воина его облачение редко претерпевает больше пяти-шести стирок. Потому-то для воина почти невозможно не состоять ни у кого на службе, если он только не нашел клад. Выбор невелик: или соблюдать устав и помирать с голоду, или нарушать устав, разгуливая в непристойном виде. Или одеваться за счет своего нанимателя. Впрочем, даже у самых богатых и знатных деньги скоро выйдут, если тратить их беспрерывно на одежду для своих воинов. Потому-то воины и находятся большей частью не просто на службе, но на императорской службе. Хитер был основатель нынешней династии, ничего не скажешь! Простым добавлением нескольких строк о священности синего хайю в воинский устав он лишил своих вассалов их собственных войск. У кого теперь хватит денег на армию, способную выдернуть трон из-под сиятельной задницы его императорского величества? И долго ли сможет одинокий воин отстаивать свою независимость? Стать воином может кто угодно, если пожелает и сумеет, будь он первым принцем крови или последним побирушкой, да ведь потом ему податься некуда, кроме как в императорские войска, чтоб его там одели за казенные деньги. Хотя какие же налоги приходится драть со всех уголков империи, чтобы постоянно одевать день ото дня растущую армию, – уму непостижимо!

Однако на всякую загадку своя отгадка найдется. Пожалуй, его светлость наместник Акейро не уступает в хитрости древнему императору, а то и превосходит его. Первым же своим указом наместник выдворил все императорские войска из Сада Мостов обратно в столицу. Да еще заявил, стервец, что он таким образом демонстрирует лояльность императору – ибо зачем верноподданному вдали от границы, в самом сердце империи, могут понадобиться войска? Только для бунта. А он, покорный его величества наместник, бунтовать не намерен, что и выказывает наиболее убедительным образом. Вся империя хохотала, а императору пришлось проглотить и не поперхнуться да еще сделать вид, что его накормили чем-то умопомрачительно вкусным. А наместник, избавив городской бюджет Сада Мостов от непомерной статьи расходов, начал нанимать на службу полевых агентов. Их-то указание о стирке кафтана не обязывает. Они могли стирать что угодно столько раз, сколько заблагорассудится. Если полевой агент не под прикрытием работает или с частичным прикрытием, то пояс без именных знаков и застиранный до блеклости хайю – это и есть почетные знаки их высочайшей воинской доблести. Полевыми-то агентами могут быть только лучшие из лучших. Вот этих лучших Акейро и начал привлекать к себе на службу. И платил он им щедрее обычного: по сравнению с чудовищными затратами на содержание императорских войск даже двойное жалованье полевых агентов – пустяк. Естественно, что охотников служить Акейро нашлось немало. И вышло так, что почти все лучшие воины империи находятся на службе у наместника, тратится он на их содержание самую малость, Сад Мостов на сэкономленные деньги благоденствует, и все это – в рамках закона!

Да, а ведь новичок тоже из Сада Мостов. Если у массаоны и были сомнения, кто он такой, то теперь для колебаний не оставалось места. Пояс пустой, хайю застиранный, воинское посвящение парень получал в Саду Мостов. Кто же еще, как не полевой агент! И это в его-то годы. Профессионал. Умница. Как он быстро сообразил, что в одиночестве Наоки не снесет позора, а разделенная на двоих тяжесть бесчестья его не раздавит!

И все же, и все же…

После стольких ошибок Рокай не мог себе позволить ни одной, пусть даже самой малой. Сегодня не стоит привлекать к новичку внимания. А вот через день-другой, когда суматоха уляжется и парень больше не будет темой для толков и пересудов, массаона отправит доверенного человека в Сад Мостов. Пусть-ка он поразузнает там, что сможет, о воине Кенете и о его учителе. Вот только кому поручить расспросы? Работать-то посланцу придется среди полевых агентов. А чтоб его, этого хитреца Акейро! Из-за него у массаоны Рокая не осталось ни одного своего полевого агента, который выполнил бы поручение быстро и сведения притом принес бы достоверные. Вот бы массаоне такого, как этот новичок!

При мысли о новичке массаона вновь вспомнил, как легко, небрежно облачился в хайю Кенет, покидая двор казармы. Новичок вышел вместе с Наоки, рука об руку. Это хорошо. Теперь массаона может быть спокоен: с Наоки ничего не случится.

Наоки молчал вот уже битых полдня. Он по-прежнему шел рядом с Кенетом. Не то Кенет следовал за Наоки, не зная, куда ему податься в незнакомом городе, не то Наоки следовал за Кенетом, не зная, куда податься ему. Со стороны затруднительно было бы сказать, кто из них за кем следует. Они молча кружили по городу, пока Кенет не почувствовал, что есть ему хочется даже больше, чем отдохнуть.

Впрочем, возможность утолить голод вскоре представилась. По мере того как быстро сгущались летние сумерки, оживал ночной рынок, куда Кенет и Наоки непонятным образом забрели во время своих скитаний. Кенет глядел во все глаза: в Саду Мостов он ничего подобного не видел – и не потому, что времени не хватало. В Саду Мостов не было ночного рынка. Но Каэн – морской порт, а в порту жизнь не замирает даже ночью. Рынок оживал с сумерками и вновь замирал с первыми лучами рассвета.

Сначала один за другим зажглись фонарики в меняльном ряду – небольшие, тусклые: меняла, который слишком тратится на вывеску и освещение, – человек несолидный и доверия недостоин. Потом засветился веселыми огоньками ряд ювелиров, чеканщиков, золотых и серебряных дел мастеров. У тех, кто побогаче, яркий свет фонарей дробился и множился в золотых безделушках, граненых и полированных камнях и бесчисленных снизках знаменитого на всю империю каэнского жемчуга. У тех, кто победнее, и торговцев поддельными драгоценностями фонарики были не такими яркими, зато причудливыми, с выдумкой: у кого светящийся дракон сунул голову под крыло, у кого изумрудно-зеленый лев важно шествовал по навершию фонаря, держа посох в тяжелых лапах. Еще немного погодя засияли бесчисленные огоньки в рыбном ряду, вспыхнули веселые разноцветные фонарики шелкового ряда. Еще несколько мгновений – и на рынке стало светло, как днем. И во всех рядах неисчислимые торговцы съестным прямо тут же на переносных жаровнях жарили, парили, варили, зазывая и расхваливая свой товар. Из крохотных трапезных заведений, живо напомнивших Кенету “Весенний рассвет”, вовсю тянуло дымком: там старались на совесть. Кенет сглотнул набежавшую слюну и взглянул на своего молчаливого спутника. Наоки был по-прежнему погружен в себя, и всевозможные вкусности каэнского ночного рынка его не соблазняли. Кенет вздохнул. Наоки голоден едва ли меньше, чем он сам, хотя этого и не замечает. А принимать пищу в присутствии голодного человека неловко, невежливо. Кенет еще раз сглотнул и решил потерпеть в надежде, что Наоки все же образумится и придет в себя.

– Щупальца осьминога в пряном масле! – кричал разносчик, встряхивая свой короб, из которого валил густой ароматный пар.

– Суп из ракушек! – вторил ему пронзительный голос из рыбного ряда. – Суп из ракушек!

– Змеи, змеи, у нас самые лучшие змеи! Самые замечательные змеи – только у нас! – Зазывала ухватил Кенета за рукав хайю. – Господин воин, змеи!

Кенет шарахнулся было в сторону, не сразу сообразив, что ему не пытаются сунуть в руки живую змею, да еще за деньги, а, наоборот, приглашают отведать эту самую змею как невесть какой деликатес.

– Жареные змеи! – с новой силой завопил зазывала.

– Ну уж нет! – возмутился Кенет, украдкой вытирая пот со лба. – Змеи мышей едят. Да чтоб я ел то, что мышами питается!

– Как можно, господин воин! – взвыл оскорбленный зазывала. – Мы откармливаем наших змей исключительно голубями, которых откармливали пряными травами.

– А тогда – тем более нет, – отрезал Кенет. – На такую роскошь у меня попросту денег не хватит.

Обиженный вопль зазывалы: “Змеи! Лучшие в Каэне змеи!” заставил Кенета улыбнуться. Он скосил глаза, надеясь заметить такую же улыбку на губах Наоки. Но лицо Наоки не выражало ничего.

– Пирожки, пирожки, пирожки, горячие пирожки! – Этот крик заставил Наоки чуть приметно вздрогнуть, но и только.

Кенета начало постепенно забирать за живое. Да что же это такое делается? Пока они вдвоем бесцельно слонялись по городу, молчание Наоки не казалось таким тягостным. Но здесь, на рынке, где было так шумно, весело, вкусно и светло, Наоки по-прежнему молчал. Кенет продолжал идти рядом с Наоки и чувствовал, как с каждым шагом в его душе начинает расти гнев на угрюмого безучастного воина. Мысленно этот парень все еще там, во дворе казармы, на эшафоте. Почему? Все давно закончилось, притом же не худшим образом. Ни у кого язык не повернулся надсмеяться над ним. Более того – судя по поведению воинов, можно подумать, что Наоки и позор не в бесчестье. Сколько сердечности было во взглядах воинов, когда они помогали Наоки сойти с эшафота и одеться! А этот болван даже не заметил.

Да замечает ли он вообще хоть что-нибудь, кроме себя? Полдня прошло, вечер наступил, а он все переживает свое несчастье, все думает, как тяжко ему пришлось. Делать ему нечего, вот что! Слишком много времени, которое нечем занять, вот он и мается дурью, переживает позор, существующий по большей части в его воображении. Горя он, видно, настоящего в жизни не знал!

Кенет свирепо засопел и ускорил шаги. Наоки не отставал, следуя за ним все с тем же безучастным видом. Его бледное лицо в ярком свете цветных фонариков выглядело почти помертвевшим, и Кенет не на шутку встревожился. Но рассердился он, пожалуй, все-таки больше. Еще раз взглянув на Наоки, Кенет закусил губу и решительно двинулся в сторону рыбного ряда, откуда доносился призывный запах супа из ракушек. Наоки шел рядом и молчал. Кенет кинул торговцу мелкую серебряную монетку, взял у него две большие чашки с густым ароматным супом и, обжигая пальцы, едва донес их до маленького столика в углу рыбного ряда. Столик стоял на отшибе, вдали от фонариков, почти в темноте, и потому никто не пытался его занять. Кенет поставил на столик одну чашку, а за содержимое другой торопливо принялся сам. Наоки молча глядел на столик блестящими отсутствующими глазами. К своей чашке он даже не притронулся.

– Послушай! – не выдержал наконец Кенет и с грохотом поставил чашку на стол. – Так и хочется дать тебе в ухо, честное слово! Ты теперь всю жизнь будешь молчать и думать, как тебя наказали? Горе какое! Можно подумать, у тебя кто-то умер!

Губы Наоки медленно раздвинулись.

– Да, – тихо сказал он. – Умер.

Кенет осекся.

– П-прости, – едва выговорил он.

Пожалуй, лишь теперь Наоки вообще заметил Кенета, и то не совсем. Он видел его – и не видел. И едва ли Наоки обращался именно к нему. Он говорил… с кем? С самим собой? Тоже нет. Сейчас он для самого себя не существовал.

– У меня была сестра, – тихо, медленно и отчетливо говорил Наоки. – Она была хорошая. Очень хорошая.

Он вдохнул так судорожно, что Кенет с несомненной ясностью понял: сестра у Наоки была действительно очень хорошая.

– Очень добрая девочка, – продолжал Наоки. – Такая… ее все любили. Ее нельзя было не любить.

Где-то в глубине памяти Кенета заворочалась почти незамеченно привычная боль. У него не было братьев или сестер, которых нельзя не любить. Ни Кайрин, ни Бикки этому определению не соответствовали.

– Весь дом ее на руках носил. Отец в ней души не чаял… особенно после смерти матери. Надышаться на нее не мог. – Речь Наоки все убыстрялась. – Когда она подхватила черную лихорадку, он чуть с ума не сошел с горя. Всех служанок высекли за то, что плохо за девочкой смотрели.

– Не “чуть”, а именно что сошел, – возмутился доселе молчавший Кенет. – Поветрие и вообще не разбирает, за кем хорошо смотрят, за кем плохо. А уж от черной лихорадки, если хоть один больной появился в городе, и вообще уберечься невозможно. Не служанок бедных надо было наказывать, а врача скорей звать. А лучше того – мага!

– Позвали, – ровным голосом возразил Наоки. – Лучшего мага, которого только можно было достать за деньги. Вот только когда он пришел, лечить было уже некого.

– Да ведь от черной лихорадки так быстро не умирают, – поразился Кенет.

– Она отравилась, – все тем же бесстрастным голосом произнес Наоки. – Не смогла перенести, что из-за нее мучили людей. Неповинных людей. Она была очень доброй девочкой.

Он замолчал и стиснул зубы. Глаза его влажно блестели. Кенет мысленно проклял себя за опрометчивость суждений. Теперь он знал, какая боль заставляла Наоки биться в руках помощников палача. И, словно подтверждая мысли Кенета, Наоки вновь заговорил:

– Когда она умерла, я ушел из дома. Я не мог… я прошение подал князю Юкайгину… чтобы меня в воины записали… мне тогда семь лет было, но он согласился… я не мог больше оставаться дома. У воинов ведь устав, им нельзя… и я думал, что мне никогда больше не придется… даже коснуться… Тайин из-за этого умерла… мне это хуже смерти, хуже позора… хуже всего…

Еще раз Кенет выругал свою бездумную опрометчивость, но времени предаваться укорам совести у него не было. Лицо Наоки исказилось таким безумным отчаянием, что нужно было как можно скорее заговорить, не дать Наоки вновь уйти в мир своего кошмара.

– А отец? – торопливо спросил Кенет.

– Проклял меня, конечно, – нехотя ответил Наоки. – Пусть его. Может, и нехорошо, что я покинул его в горе, но поделом ему. Теперь он все грехи замаливает. Стал монахом в миру, и что ни вечер, идет в семейную усыпальницу, молится у гробницы Тайин и прощения просит. Будто от его молитв что-то изменится.

О молитвах у гробницы Кенет что-то вроде слышал и раньше. Он немного напряг память – и через мгновение вспомнил, что же именно.

– Постой! – невольно воскликнул он. – Это же песня такая есть. “Плач по сломанной иве”. Это… про твою сестру?

– Да, – односложно ответил Наоки. И тут Кенета посетила новая мысль.

– Но ведь в песне поется, что она отравилась отваром бесовского корня!

– Да, – так же односложно повторил Наоки.

– Но она не могла им отравиться! – выпалил Кенет. Наоки вновь обернулся к Кенету. Лицо его пылало яростью.

– По-твоему, если выпить чашку смертельного яда, остается только жить да радоваться?!

– Послушай, – вспылил и Кенет, – я знаю, что говорю! Я в больнице служителем работал! Бесовский корень действительно смертельно ядовит. Для всех, кроме больных черной лихорадкой. Это лекарство от черной лихорадки, им от него лечат, ты понял? Даже если бы она бочку этой отравы выпила – не могла она от нее умереть! Выздороветь она от нее должна была! Самое большее – голова у нее назавтра болела бы!

– А ну-ка повтори, – сквозь зубы потребовал Наоки. Кенет повторил.

– Ты уверен? – сдавленным, каким-то не своим голосом спросил Наоки.

– Как в самом себе, – без колебаний ответил Кенет. – Даже больше.

Едва ли сознавая, что делает, Наоки поднял чашку с остывшим супом и машинально выпил его залпом.

– И все же не могу поверить, – тихо сказал он.

А между тем в его голосе звучало такое страстное желание именно поверить, что у Кенета к глазам подступили слезы, а в горле застрял нервный смешок.

– А ты поверь, – посоветовал Кенет. – Сам подумай: откуда у вас в доме вообще взялся бесовский корень? Или у вас им дорогих гостей по большим праздникам потчуют?

Возможно, именно язвительность Кенета и убедила Наоки.

– По-твоему, Тайин… жива? – дрогнувшим голосом спросил он.

– Не знаю, – помолчав, ответил Кенет. – Будь она жива, давно должна бы очнуться. Но и мертвой она быть не может.

– Говорят, маленькая надежда лучше большого горя. – Губы Наоки дернулись в подобии усмешки. – Может, и так.

Взгляд его снова стал прозрачным, невидящим.

– Эй! – испуганно окликнул его Кенет.

– Я в порядке, – отсутствующим тоном произнес Наоки, потом встряхнул головой и почти нормальным тоном спросил: – Ты где собираешься остановиться?

– Понятия не имею, – пожал плечами Кенет. – В Каэне я только с утра.

– Тогда иди… или нет, я сам тебя провожу, – нетерпеливо сказал Наоки. – Пойдем.

Теперь уже не было никаких сомнений, кто за кем следует. Наоки шел так быстро, словно его пинками подгоняли; Кенет за ним едва поспевал.

– Вон там, за углом, постоялый двор, – объявил наконец Наоки. – Называется “Перламутровая шкатулка”. Название лучше, чем он сам, но рядом с портом ничего иного и не бывает. Жить там долго не стоит, но заночевать можно. Утром я за тобой зайду, поищем, где можно устроиться получше.

Он говорил все, чего требовал от него долг вежливости и благодарности, но мысли его витали где-то совсем далеко. Кенет прекрасно понимал где и не обиделся рассеянному тону, так не соответствующему словам.

– Теперь я и сам дорогу найду, – улыбнулся Кенет, – так что тебе и впрямь не стоит задерживаться. До завтра.

Наоки навряд ли различил в темноте его прощальную улыбку. Едва заслышав, что задерживаться не стоит, он коротко поклонился Кенету, повернулся и широким быстрым шагом направился прочь. Кенет поглядел ему вслед, еще раз улыбнулся, вздохнул и на гудящих от усталости ногах побрел разыскивать “Перламутровую шкатулку”.

А Наоки совсем не ощущал усталости. Он даже и не заметил, как очутился на набережной. Свободную лодку в такой час найти трудновато: самое время для поздней прогулки по реке в приятной компании. Кругом так и снуют лодки, полные желающих полюбоваться лунным светом. Все же Наоки углядел невдалеке две или три лодочки настолько неказистые, что никто не решился их нанять. Они мерно покачивались на черной ночной воде. Лодочники дремали, не выпуская весла из рук. Наоки спрыгнул в ближайшую лодку. Лодка сильно накренилась; лодочник заорал и уже потом проснулся.

– Куда изволите, господин воин? – заунывным спросонья голосом осведомился он.

– Во Внутренний Город, – ответил Наоки, пытаясь устроиться поудобнее.

С лодочника мигом слетели остатки сна.

– Так это же вверх по течению! – воскликнул он.

– Плачу вдвое, – сквозь зубы пообещал Наоки.

– И что бы вам не сесть на паром, господин воин, – закряхтел лодочник, выгребая против течения.

– Парома еще ждать и ждать, – еле сдерживаясь, ответил Наоки. – Я тороплюсь.

То ли лодочник туго соображал спросонья, то ли от рождения, но и до него дошло: молодой господин воин не только торопится, но и очень сердится. Он почел за благо замолчать и принялся грести с удвоенной силой.

Едва лишь лодка успела приблизиться к берегу, Наоки вскочил, едва не перевернув лодку, швырнул лодочнику деньги, даже не дав себе труда их пересчитать, и выпрыгнул из лодки на берег, не дожидаясь, пока она причалит.

– А, чтоб тебя! – в сердцах воскликнул лодочник, пытаясь вычерпать воду, не выплеснув в реку вместе с водой и свой заработок. Когда он нашел все монеты до последней, оказалось, что плата превосходит вдвое не только обычную, но и обещанную поначалу сердитым воином. Запрятав неожиданную прибыль за пазуху, лодочник сменил гнев на милость совершенно и долго еще впоследствии искренне похвалялся тонким благородством манер и приятностью обхождения своего щедрого торопливого пассажира.

Наоки же забыл о лодочнике, едва ступив на берег. Он шел в дом, где не был вот уже более двенадцати лет, – и не испытывал ни радости, ни сожаления. Он и сам не мог понять, что он сейчас чувствует и чувствует ли вообще. Одно он знал твердо: он заставит себя выслушать, даже если ему для этого придется разнести весь дом на щебенку.