Текст книги "Помни о смерти"

Автор книги: Елена Топильская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Восьмого июля его подселили к бабушке. Танцуй от этого.

– Не учи ученого. Я поехал в картотеку. А ты, любезная, дуй-ка в тюрьму, тебя твоя белокурая бестия заждалась.

И я поехала в тюрьму.

6

Открылась дверь, и конвойный ввел Соболева. Чистенький, ясноглазый, он приветливо улыбнулся мне и грациозно, как бабочка на цветок, опустился на привинченный к полу стул.

– Вы сегодня хорошо выглядите, – доброжелательно сказал он мне, – только вид очень усталый и глаза больные. Вы хорошо себя чувствуете, Мария Сергеевна?

– Спасибо, Эдик, мне абсцесс на десне прооперировали, до сих пор немножко болит. – Вообще-то я со своими подследственными общаюсь только на «вы» и по имени-отчеству, но если клиент намного младше меня, я спрашиваю у него разрешения обращаться по имени; иногда, если клиенты совсем уж сопляки или такие компанейские ребята, обращение по имени и отчеству трудно выговаривается. – Ну что, сегодня последний день ознакомления? Сегодня дочитаете оставшееся, а завтра придет адвокат, подпишем протокол двести первой?

Я даже не ожидала, что холодный, непроницаемый, прекрасно владеющий собой Эдик так заметно расстроится. Он опустил глаза, помолчал, потом спросил:

– Мария Сергеевна, если дело пошлют на доследование из суда, мы с вами опять встретимся?

– Не обязательно, дело могут поручить и другому следователю.

– А если я напишу заявление прокурору, что буду разговаривать только с вами?

– Прокурор не обязан учитывать мнение обвиняемого, не на рынке, любезный, – я улыбнулась, смягчая сказанное. – А кроме того, за дослед меня накажут.

– Да?! Тогда не будет никакого доследа. Мария Сергеевна, я вам обещаю: если мне дадут не больше девяти лет, я даже жалоб писать не буду. Хотите, я вам скажу, за что я убил Горностаеву?

Официальной версией было убийство из корысти – вещи-то взял.

– Скажите, но думаю, что знаю, Эдик.

– Да? Ну и за что же? – Он стиснул зубы. Читая дело, я обратила внимание на тщательный макияж убитой, а вообще-то она, по показаниям свидетелей, особо за собой не следила; и на то, что под кокетливым халатиком белья на ней не было, и на шампанское на столе, а обычно она пила водку… Я тогда представила себе немолодую, погрузневшую женщину, ведущую беспорядочный образ жизни, зарабатывающую скупкой краденого, не привыкшую себе ни в чем отказывать, увидевшую юного Адониса: чистого, нежного, умненького, представителя другого мира, который зачем-то приходил к ней в вертеп; зачем? Не затем же, чтобы пить водку с пьяными рожами, тем более что и водку-то он не любил, предпочитал шампанское… Я поискала деликатное выражение:

– Хотела уложить вас в постель?

Эдика передернуло. Но он справился с собой и, глядя прямо мне в глаза, сказал:

– Эта жирная жаба решила, что купила меня за кусок колбасы и флакон шампуня. Решила, что я кинусь на ее вонючие телеса. Да она мерзкая, как тухлая мойва. – Он на секунду замолчал, но я уже поняла, что это начало признания. – А самое ужасное, что я действительно с ней переспал.

Заметив, что я хочу что-то вставить, он продолжил:

– Да, я знаю, что спермы не нашли, я же экспертизы все внимательно прочел. Я просто кончить не смог. А она мне предложила в рот взять. – Он заметно содрогнулся, мне даже показалось, что его сейчас стошнит. – Вы бы слышали, что она говорила, когда я ее первый раз ножом ударил, что она говорила, пока сознание не потеряла. – Тут он ухмыльнулся. – А вещи-то она мне разрешила забрать, она говорила, что все мне отдаст, чтобы я брал все, что мне нравится, когда я ее резал. Ну да ладно, вы знаете, мне до сих пор противно, когда я вспоминаю, что лежал с ней в постели. Я и резал ее так долго, чтобы крови пролилось как можно больше на эти простыни, чтобы с них стерся отпечаток моего тела. Вот странно, вам почему-то я смог об этом рассказать, а Алексею Евгеньевичу не хотелось, не получалось.

– Наверное, потому, Эдик, что я знала все, что вы сейчас рассказали, ну, может, не в деталях, а в общих чертах. А вы подсознательно чувствовали, что я знаю.

– А что вы еще знаете? – колко спросил он.

– А еще я знаю, почему вы признались.

У обвиняемого Соболева открылся рот. Он уставился на меня и минуту молчал; потом сказал:

– Интересно, откуда вы знаете то, чего я даже сам не знаю?

– Все вы знаете, Эдик. Я же видела вашу маму. Вы признались назло ей, чтобы ей досадить и чтобы обратить на себя ее внимание.

Почему я с ним об этом заговорила? Были какие-то неясные ощущения: в прокуратуру приходила мать Соболева – элегантная, ухоженная женщина, хорошо и дорого одетая; только не знаю, как у Горчакова, а у меня Эдик ни разу про мать ничего не спросил. Зато каждый раз интересовался здоровьем бабушки и как-то сказал мне, что больше всего на свете он любил двух живых существ – свою бабушку и собаку-боксера Дэйзи. «Знаете, как переводится ее имя?» – «Ромашка?» – «Мария Сергеевна, – укоризненно протянул он, – Маргаритка, Маргариточка моя. Я ее так любил, а она попала под автобус и умерла. Я ее на руках домой принес, она у меня на руках и умерла. А с бабушкой я теперь редко вижусь, вернее, виделся до ареста».

Так вот, у него красивая, элегантная мама, которой такой самолюбивый мальчик, как Эдуард, вполне может гордиться, а он тем не менее избегает говорить о ней, редко бывает дома, не имеет друзей в своем кругу, зато почему-то тянется к гопникам, пьяницам намного старше его, свой первый сексуальный опыт получает не с юной девушкой, а со старой толстой теткой в притоне, и ненавидит все, что случилось, до такой степени, что совершает ужасную вещь, за которую будет расплачиваться всю жизнь.

Наверняка он свою мать и любил, и ненавидел. Она, действительно, незаурядная женщина, привлекательная, но холодная, это и по Эдику заметно – в семье, где мать ребенка любит, дети не вырастают такими замкнутыми и отчужденными. Я знаю, что бывают такие женщины, их даже порочными не назовешь, просто они к своим детям равнодушны; а особенно если есть бабушка, на которую ребенка можно спихнуть…

И почему-то именно таких матерей дети безумно любят, какой-то истерической любовью. Первый раз я это обнаружила давно, меня в отделении милиции попросили посидеть с восьмилетним мальчиком перед его отправкой в интернат, пока за ним машина не придет, и рассказали, что мама мальчика в тюрьме и как раз в тот день в суде решается вопрос о лишении ее родительских прав, а сам мальчик все время сбегает из интерната домой, где живет со старшим братом-наркоманом, ест то, что подберет на помойке, спит в куче грязного тряпья… Было это третьего января, в первый рабочий день после Нового года. Меня предупредили, чтобы я смотрела за ним в оба – он воспользуется любой возможностью, чтобы сбежать; он и правда сначала принялся меня уговаривать, слезно и жалобно, отпустить его, потом решил взять хитростью: заныл, что очень хочет есть, а дома у него лежит пряничек, он только пряничек съест и поедет в интернат; все это сопровождалось сложенными перед собой ручками и умоляющим взором. Я сказала, что накормлю его, и достала свой завтрак – бутерброд с черной икрой, остатки роскоши с новогоднею стола; он внимательно осмотрел бутерброд со всех сторон и протянул: «Он что, с маслом, да?» – «А что, ты масло не любишь?» – «Не знаю, наверное, не люблю; я масло всего два раза в жизни ел; а это что за грязь на нем?» Я не сразу поняла, что это он про икру. Выяснилось, что икру он не только не пробовал, но и никогда в жизни не видел… Я спросила его, почему он не хочет в интернат, где его кормят, учат, где он спит на чистом белье, а этот мальчик со стариковскими глазами мне ответил: «Тетя, разве может ребенку быть хорошо в доме, где решетки на окнах?», и тут же стал причитать: «Мамочка моя, мамочка, только бы ее не лишили родительских прав, вот освободится она, придет домой, мы будем так хорошо жить с ней, только бы ее прав не лишили…» Вот мой сын меня так не любит; он относится ко мне спокойно; может быть, он потом задумается о том, что я для него значу, но пока воспринимает меня как должное, как элемент его щенячьей жизни, а не объект любви. А вот брошенные дети – с какой страстной силой, на надрыве, они любят родителей, от которых ничего, кроме горя, не видели…

– Вы что, считаете, что у меня эдипов комплекс? – наконец спросил Соболев.

– В каком-то смысле – да, Эдик. Только у вас более сложное отношение к матери, вам хочется как можно больнее уколоть ее, причинить ей страдание, чтобы она наконец заметила вас. Хотя, возможно, я ошибаюсь.

– Нет, – задумчиво сказал он. – Думаю, что нет.

После этих слов он даже отодвинул от себя дело, лежавшее на столе. Потом, не глядя на меня, придвинул его и невидящими глазами уставился в раскрытый том, долгое время не переворачивая страниц. Минут через двадцать, прошедших в молчании, я тихо открыла сумку, достала старый журнал, прихваченный мной в Лешкином кабинете для чтения в дороге. Им оказалась древняя «Смена» с «Изгоняющим дьявола». Я стала медленно перелистывать журнал и через некоторое время услышала голос Соболева:

– Мария Сергеевна, я готов подписать протокол ознакомления. Больше читать не буду. Отправьте меня назад в камеру. Извините, сейчас я никудышный собеседник.

– Хорошо, Эдик, я понимаю.

Я нажала кнопку вызова конвоя и стала заполнять талончик на Соболева – когда прибыл, когда убыл.

– А вы не могли бы дать мне что-нибудь почитать с собой в камеру? А то разговаривать мне там не с кем, меня от этих рыл воротит, а книжки в тюрьме, сами знаете… – Все это он говорил, не поднимая на меня глаз.

– Эдик, а как вообще – в камере не обижают?

– Да нет, что вы, – он коротко рассмеялся, по-прежнему не глядя на меня, – у меня статья хорошая, меня не трогают.

– Хотите этот журнал, больше у меня ничего с собой нет.

– Завтра я вам верну.

– Можете не возвращать, Эдик, журнал старый.

– А «Изгоняющий дьявола»? Это же раритет.

– Нет, Эдик, эту вещь я бы не хотела иметь в своей библиотеке.

– Да что вы! – тут он впервые посмотрел на меня. – Это классная вещь, я ее читал и перечитывал. Люблю ее аромат.

– Аромат дьявольщины?

– Да ну, Мария Сергеевна, вы же понимаете, о чем я говорю. – Он опять помрачнел. – Завтра вы с утра придете?

– Постараюсь. Как договорюсь с вашим адвокатом.

– Вы, наверное, придете вместе…

– Скорей всего.

– Значит, завтра мы уже не поговорим…

Эдик замолчал, и тут открылась дверь следственного кабинета: за ним пришел выводной. Эдик встал, бросил на меня странный взгляд, и я сказала выводному:

– Извините, у нас тут еще вопрос возник, оказалось, что мы еще не закончили. Чуть попозже я вас вызову.

Выводной, недовольно ворча, ушел, и Эдик, сев на свое место и заметно поколебавшись, наконец заговорил:

– Мария Сергеевна, я буду вас вспоминать. Жаль, что мы больше не встретимся. Если бы вас за доследования не наказывали, я бы на суде обязательно что-нибудь придумал, и мы бы снова увиделись. – Он слабо улыбнулся. – У вас есть еще минут десять?

– Конечно, я же рассчитывала пробыть здесь с вами целый день.

– Я хотел рассказать вам об одной вещи. Вдруг вам пригодится… Я давно ломаю над этим голову, но так и не понял, в чем тут дело. Может, вы мне объясните? Я здесь уже в третьей камере… Так вот, когда меня только привезли в изолятор, я сидел в камере, где нас было семеро, все с убойными статьями, кроме одного, он попал за изнасилование и говорил, что дело у следака не клеится, и что его скоро освободят. И один из мужиков стал к нему подкатываться на тему, что тот будет делать, когда откинется: есть ли у него родные, есть ли ему, где жить, работает ли он. Тот рассказал, что живет в общаге, родных нету, и мужик, который с ним все разговоры разговаривал, вцепился в него мертвой хваткой, осторожно выяснил, как у того со здоровьем, вплоть

До целости зубов, а потом стал намекать, что есть работа. Стал говорить, что он даст адрес фирмы, куда надо обратиться, работа непыльная, денежная, главное – только не звонить про нее, поскольку количество желающих резко превысит число вакансий.

– И что, согласился этот парень?

– Я не знаю, о чем они договорились, я особо не вникал, просто краем уха слышал их беседы, там же деться некуда от общества. Я вообще на это внимания не обратил, и забыл бы, если бы во второй камере, куда меня сунули, не затрепались об этом урки. Один говорил, мол, здесь работу предлагают в обстановке строгой секретности, тем, кто на выходе, а второй, постарше мужик, с тремя ходками по кражам, сказал, что были идиоты, которые соглашались, и их после этого больше никто никогда не видел. Эти урки долго мусолили идею, что тех, кто соглашается, нутриям скармливают, но вот я думаю: нутриям-то можно и больных скормить, почему же тот мужик-так здоровьем интересовался? Может, там какая-то школа киллеров? Раз здоровеньких подбирают? А те задание выполнят, и их самих зачищают.

– Надо подумать, Эдик.

– Развлекитесь па досуге, Нсли это вам пригодится, мне будет приятно.

– В любом случае – спасибо за доверие.

Мы распрощались, Эдик забрал журнал и ушел с конвойным. По дороге из изолятора я прикинула, кому отдать тему с загадочными работодателями, и решила, что расскажу кому-нибудь из РУОПа, может, и правда, киллеров вербуют? А моя голова была пока занята более насущными проблемами, и похоже, что в этом вопросе мне никто помочь не мог.

7

Двухдневные раскопки, предпринятые Горчаковым в картотеке потеряшек, не принесли ни малейшего результата. Вернее, результат был – отрицательный: ничего похожего на исчезнувший труп картотека не содержала. Навалом было сведений о пропавших молодых мужчинах лет тридцати-тридцати пяти, но самым интересным оказалось то, что отсутствие особых примет стало главной особой приметой.

Те пропавшие без вести, у которых не было татуировок, поголовно перенесли аппендицит; те, у кого никогда не воспалялся аппендикс, были лысыми или коротышками, не подходящими нам по росту; двое удовлетворяли бы нас почти по всем параметрам, да у одного из них было ампутировано два пальца на руке, а у второго отсутствовала мочка уха.

А самое занятное заключалось в том, что, роясь в карточках с приметами пропавших, Лешка во всем этом огромном массиве не нашел ни одного человека, у которого были бы целыми все зубы! Вот и задумаешься поневоле над здоровьем нации.

Мы с Лешкой сели и устроили генеральное совещание, что делать дальше. Выводов напрашивалась целая куча: во-первых, «подкидыш» мог быть иногородним; значит, заявление о его пропаже лежит себе где-нибудь в ГУВД Волчехренска и есть не просит.

Во-вторых, он мог быть одиноким, и тогда заявление о его пропаже не лежит нигде, поскольку некому было заявлять. Правда, учитывая его достаточно молодой возраст, отменное здоровье и отсутствие физических изъянов, с трудом верилось, что не было людей, обеспокоившихся его исчезновением.

И наконец: о его пропаже не заявляли, так как его считают живым и совершенно не пропавшим. Мы только что пасьянсы не раскладывали, пытаясь определить дальнейшее направление поисков, пока Лешка не заявил, что отказывается продолжать со мной обсуждение до тех пор, пока я не схожу к зубному. И довел меня, змей, собственной персоной до районной поликлиники, и аж до кабинета, и проследил, чтобы я никуда не сбежала.

– Имей в виду, мучитель, что если принимает тот коновал, который мне в прошлом году иглой в канале зуба ковырялся, я никуда не пойду, – предупредила я Горчакова, однако мне дали номерочек к какому-то незнакомому доктору – Стеценко А. Р.

В очереди Леша развлекал меня добрыми историями про то, как один его знакомый пошел лечить зуб, ему занесли инфекцию, и через месяц знакомому выпилили полчелюсти; и про то, как другой его знакомой по ошибке вырвали два здоровых зуба вместо больного; Леша также добросовестно рассказал, что видел в каком-то журнале картинку, на которой был изображен устрашающего вида Геракл в белом халате над тщедушным больным, скрючившимся в зубоврачебном кресле; занося над ним бормашину, похожую на отбойный молоток, врач зловеще произносил: «А помнишь, в пятом классе ты сидел позади меня и все время втыкал в меня булавки?..» Короче, когда подошла моя очередь, меня уже ничто не могло бы напугать больше. Я вошла в кабинет с таким несчастным выражением лица, что медсестра спросила: «Вы с острой болью? Может, валерианочки?»

Я отрицательно покачала головой. Сестра дружелюбно сказала:

– Садитесь пока в кресло, вот сюда, к окну, музыку пока послушайте. Вальчука любите?

Из приемничка на подоконнике доносился тихий хрипловатый голос всенародного кумира: «Не жалей меня, когда я плачу, не жалей себя, когда я пью…» И у зубных врачей он популярен, не только у оперов и следователей.

Усаживая меня в кресло, медсестра заверила:

– Александр Романович сейчас придет.

Мне сразу представился тот самый волосатый Геракл с отбойным молотком вместо бормашины. Я судорожно вцепилась в рукоятки кресла. Позади меня раздался приятный мужской голос:

– Татьяна Ивановна, кто это здесь сидит и дрожит так, что кресло вибрирует?

– Это больная так боится, Александр Романович, – со смехом сказала медсестра.

– Жертва санации? – весело спросил меня молодой симпатичный доктор, похожий на Бориса Щербакова, усаживаясь на свое рабочее место, включая свет над креслом, проверяя инструменты, пристраивая мою голову на подголовнике.

Я покорно открыла рот и одновременно закрыла глаза, чтобы не видеть, чем он мне лезет в зубы.

– Э, нет, так не пойдет, глазки откроем, а то вдруг вы помрете в кресле, а я и не замечу. В тюрьме гнить я не хочу. Где оперировали абсцесс? Рот пока можете закрыть.

– В морге, – машинально ответила я.

– А вы что, привидение? – удивился доктор. – Не знал, что в морге еще и оперируют.

– Мне просто знакомые разрез сделали.

– Давно?

– Несколько дней назад.

– А где ж вы раньше были? Почему не пришли сразу?

– Не могла.

– Понятно. Где вы работаете? Надеюсь, не в морге и не на кладбище?

– В прокуратуре.

Доктор залился смехом. Никогда не встречала такого веселого врача. Впрочем, это не раздражало.

– Наконец-то посмотрю в глаза тому, для кого пишу карточки. – И объяснил:

– Дело в том, что, когда я учился, мои учителя твердили, чтобы мы не пренебрегали заполнением карточек, поскольку пишем не для себя, а для прокурора, – если вдруг какие-то претензии по лечению возникнут. – Он опять засмеялся. – Ну, давайте посмотрим, что я для вас могу сделать.

Он так расслабил меня своим смехом, что я спокойно открыла рот и храбро стала смотреть ему в глаза. Мне больше не было страшно.

Расковыряв мне очередной зуб, весельчак в белом халате пробормотал:

– Ага, похоже, что родились вы в Питере и всю сознательную жизнь прожили именно здесь. – Поймав мой вопросительный взгляд, он пояснил:

– Водичка у нас такая. Редкий питерец долетит до середины Днепра – то есть до середины жизни – с хорошими зубами. Сплюньте.

Я послушно сплюнула и поинтересовалась:

– А что, разве сейчас где-то можно сохранить хорошие зубы? С такой-то экологией?

– Конечно! Поехали дальше! – Продолжая ожесточенно расшатывать мои пломбы, доктор развил тему:

– Кое-где у нас еще имеются местности, где водичка насыщена фтором. Если с рождения пить такую водичку и готовить на ней пищу, то ваши шансы дожить до старости со своими зубами существенно возрастают.

Закончив осмотр, скрупулезно записав его результаты в карточку – при этом он отметил, что на сей раз старается для конкретного прокурора, – доктор заключил:

– Пожалуй, я возьму над вами шефство. Моя профессиональная честь не позволяет, чтобы по моему участку ходил человек с таким состоянием полости рта. Да еще женщина. Да еще прокурор! Кстати, мне ваше лицо знакомо. По-моему, я вас год или два назад видел по телевизору.

– Возможно. У вас прекрасная память. Мне кажется, что и я вас где-то видела. Вы в клипе у Успенской не снимались?

– Ну, я не виноват, что Успенская выбрала не меня, а Щербакова. Оценили мою искренность? Я ведь мог сказать, что стоматология – мое хобби, а на жизнь я зарабатываю, снимаясь в кино. Когда вы сможете прийти? Удобнее утром или вечером?

– Вечером, после шести.

Доктор выдал мне талончик на следующий визит и подмигнул на прощание. Я встала с кресла и заглянула в талончик. Увидев, что там поставлено время визита – двадцать тридцать, я спросила, нельзя ли пораньше, а то мне страшно так поздно возвращаться домой.

– Ничего, я провожу, – заверил меня доктор. – Вы в эту смену будете моим последним пациентом. Грех будет портить впечатление.

И опять засмеялся. Зубы у него были отменные, из чего я сделала вывод, что родился и рос он не в Питере.

Выйдя из кабинета, я щелкнула по газете, которую читал терпеливо ожидавший меня Горчаков, и не успел он возмутиться, как я спросила его, где узнать, в каких населенных пунктах нашей страны повышенное содержание фтора в воде.

– Зачем тебе? – удивился Лешка.

– Если употреблять воду, насыщенную фтором, зубы не портятся.

– Ты что, хочешь переехать в местность, где вода фтором насыщена?

– Балда, я хочу туда запрос послать на потеряшку.

Лешка медленно сложил газету и проворчал:

– Если бы я тебя на веревке не отвел к зубному, фиг бы ты об этом догадалась. Так что если бы не я…

Поскольку я всегда тщательно следила за тем, чтобы последнее слово осталось за мной, дискуссия о приоритетном праве на идею продолжалась до самой прокуратуры.