Текст книги "Боль, с которой я живу (СИ)"

Автор книги: Елена Шолохова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

5

Сейчас-то я понимаю, что всё было не так с самого начала! Но откуда было знать это нам, двум восемнадцатилетним дурам, выросшим в городке, где все друг друга знают и где никогда ничего не случается?

Ехали мы долго, по ощущения – целую вечность. Местность я не узнавала, но в таком состоянии я бы и родной Зареченск не признала. Остановились перед чьим-то коттеджем. Помню, лязг железных ворот, двор, мощёный плиткой, красные кирпичные стены. К машине сразу подошёл мужчина, помог мне выйти. Я почему-то не хотела идти в этот дом, хотя мужчина был вежлив и приветлив. Наверное, это называется дурное предчувствие. Жаль, что оно молчало раньше.

Я отмахивалась руками от него, упиралась, он уговаривал, почти ласково. Кажется, до сих пор помню его баритон: «Пойдем, крошка. Кое-кто тебя уже заждался».

Я хотела развернуться, оттолкнуть его, послать к чертям, но самое большее могла лишь мычать и стоять на месте и то нетвердо, качаясь, как рябина под всеми ветрами. Его терпение лопнуло, и он просто подхватил меня на руки и заволок в дом. Наташку тоже внёс на руках Антон, но та и не сопротивлялась.

Что было дальше – я бы хотела забыть, как самый жуткий кошмар. Но такие моменты ничем из памяти не вытравить. Уверена, даже в глубокой старости, если доживу, буду вспоминать и содрогаться.

В доме оказались ещё люди. Сколько – сказать не берусь. Перед глазами плыло и рябило. Но, может, четверо или пятеро, не знаю. Все мужчины.

Меня усадили на диван. Точнее, просто толкнули. Один, с гладкой как яйцо и блестящей лысиной, велел:

– Раздевайся. Что сидишь?

От ужаса я безмолвно, как рыба, открывала рот.

Лысый поморщился и бросил кому-то:

– Займись ею.

Тот, кто меня сюда приволок, тут же протянул руки и начал сдергивать одежду. Нагло, бесстыже, насильно. Это было настолько жутко, что я задыхалась от страха и стыда. Я ведь ещё не перед одним мужчиной никогда не раздевалась.

Я хотела кричать, умолять, угрожать, но проклятый язык разбух и еле ворочался. И вместо крика, вместо слов у меня выходило всё то же невнятное, еле слышное мычание.

– Что-то они какие-то совсем обдолбанные, – сбоку подошёл ещё один. Лица его я не разглядела, заметив боковым зрением только ярко-оранжевую футболку. – Вторая вообще в отключке.

– Да это Антоша их чем-то накачал, он же у нас любитель.

– Угу, Антоша этот… А снимать-то их как? И время уже поджимает. Помочь?

– Да не, я тут сам.

Это точно, он со мной и один без труда справлялся. Потому что все мои отчаянные попытки отпихнуть его мерзкие руки и вырваться на деле выглядели как вялые, беспомощные взмахи.

Он стянул с меня футболку и джинсы, снял даже бюстгальтер и трусики. И оставил голую. Я сидела на диване с ногами, пряча лицо в колени и уливаясь слезами, и даже сил подняться в себе не находила.

– Чего сейчас-то ревешь? – спросил урод, который меня раздевал. – Странный вы народ, девки. Сначала сами идут, потом ревут. Вон, подружке всё нравится.

Я приподняла голову и увидела Наташку. На соседнем диване. Она страстно целовалась с Антоном.

Это было настолько не в её духе, что на какой-то миг я даже забыла о себе и перестала плакать.

Но затем этот урод взялся и за неё. Антон сразу же отстранился от Наташки, скинул с себя её руки и отошёл к мужику в оранжевой футболке. И как ни в чём ни бывало принялся с ним о чём-то болтать и смеяться.

Ненавижу его. Всех их ненавижу… Меня трясло от мысли, что они будут фотографировать нас голыми. Господи, только не это!

Урод грубо сдёрнул с Наташки её выпускное платье, которое она утром так старательно отглаживала, и отшвырнул, как ненужную тряпку. Она так же, как я, мычала и плакала и во все глаза смотрела на Антона, который в её сторону больше и не смотрел. Потом нам на плечи накинули коротенькие халатики. Явно ношенные и не особо чистые. От моего несло табаком и приторными духами. Было очень противно, но голой сидеть ещё хуже.

Завязать пояс у меня не получилось – пальцы не слушались. И я просто запахнула полы. Стало чуть спокойнее.

Но мы и не догадывались, что главный ужас ждал впереди.

6

Нас обеих повели в подвал. Меня – поволокли, крепко держа под руки, Наташку – и вовсе занесли, как груз.

Я снова забилась в страхе. Теперь уже в голову полезли самые чудовищные предположения. Почему подвал? Зачем в подвал? Что они там с нами собираются делать? Истязать? Убивать?

Однако там и правда оказалась студия. Помещение выглядело довольно просторным, притом часть его была огорожена плотной портьерой. Стены оставались в тени, но я мельком различила оборудование, кресла, стеллажи, штативы. В центре светили рампы, выхватывая круг с огромным ложе посередине.

На него нас и сгрудили как тряпичных кукол.

– Они под чем?

– Антошу спросить надо. Он у нас по веществам.

– Эй, чем девок накачал? Они ж вообще никакие. Как их снимать?

– Да чего там? Разложил и готово.

– Всё тебе готово, умище. Надеюсь, они тут хотя бы кони не двинут.

– Да не-е, там безобидная доза. Чисто для расслабона дал. Через пару часов отойдут.

– Ладно, эту давайте туда и начинаем.

Наташку подхватили и куда-то унесли. Я бессильно протянула к ней руку. Одной, без неё, стало совсем жутко.

Я лежала на этой громадной кровати и ничего не видела, ослеплённая светом рампы. Чувствовала, что вокруг царит какое-то оживление, слышала шаги, смешки, голоса, звуки передвигаемой мебели или аппаратуры. Можно было повернуть голову, но я не хотела. Не хотела их видеть, кто бы они ни были. Пусть лучше будет этот слепящий белый свет.

Затем суета стала ближе, ощутимее. И в какой-то момент чужие грубые руки подхватили меня, перевернули, рывком избавили от халатика и снова швырнули на постель, только теперь на живот. Я попробовала приподняться, но едва ли сумела привстать хоть на несколько сантиметров. И тут же беспомощно опустилась.

А потом начались самые страшные минуты в моей жизни. Я всё слышала, всё понимала, всё чувствовала и ничего не могла сделать. Даже закричать. Гадкие руки бесстыдно шарили по моему телу, мяли, сжимали, тискали. Хлестали по ягодицам, грубо трогали промежность. Как же это было мерзко и унизительно!

Я зажмуривалась, как будто это могло помочь. А потом вдруг услышала совсем рядом:

– Хорошо. Теперь поверни её, Юрик, и ноги… ноги ей раздвинь пошире…

Я распахнула в ужасе глаза. Эти поганые извращенцы нас снимали на камеру, точно это была обычная сцена для кино. Оператор – тот самый мужик в оранжевой футболке – едва ли тоже на кровать не ложился. То лез с объективом в лицо, то отползал ниже, отдавая команды будничным тоном.

– Давай, Юрик, чуть левее отклонись. Открой её… чтоб крупным планом… вот так…

Ненавижу вас, ненавижу! Глотая слезы, я проклинала их всех и умирала от стыда, позора и унижения.

А потом… потом жгучая боль заполонила всё тело…

7

Сколько длилась эта пытка – не знаю. В какой-то момент я просто потеряла счёт времени и как будто выпала из реальности. Это не был обморок, скорее, какой-то полусон-полубред. Я читала, что человеческий мозг так устроен, что иногда в пик наивысшего страдания перестаёт воспринимать действительность. Такой вот своеобразный защитный механизм, чтобы не сойти с ума. Так и случилось: мне казалось, что это происходит не со мной. И вновь понимать происходящее я стала, когда уже всё закончилось.

Словно выбираясь из тяжёлого вязкого тумана, я приходила в сознание. Кто-то отвёл меня в ванную, кто – я уже не различала. Их лица попросту слились в бесформенные пятна. И даже знать не хотела, кто из них был тот «Юрик». Казалось, что так будет ещё тяжелее и гаже. Хотя куда уж гаже.

Под душем я просидела около получаса, сделав воду почти нестерпимо горячей, как будто хотела выжечь чужие следы с кожи. Кто-то звал меня, вламываясь в ванную, тормошил, торопил – я не реагировала.

В голове вяло шевелились мысли: что теперь будет? Не выпустят же они нас после того, как опоили и изнасиловали. Они же понимают, что мы пойдем в милицию, всё расскажем и их посадят. Всех до одного. Мы же их видели. Пусть я не знаю, где мы сейчас находимся, но офис мерзкого Антона я укажу сразу. А через него нетрудно будет выйти и на остальных.

Конечно, это понимают и не допустят этого. Поэтому попросту нас отсюда не выпустят. Будут держать в подвале, насиловать дальше или убьют? Наверняка убьют в любом случае, только неясно: сразу или сначала вдоволь намучают? Лучше уж сразу. Если честно, мне и самой жить в тот момент не хотелось. Я даже не представляла, как после такого можно жить. Так что пусть. Только бы не мучили…

А, может, получится сбежать, противоречиво всколыхнулась во мне надежда. От их чая с таблетками, или что там нам подмешал этот урод Антон, тело всё ещё не слушалось, руки-ноги были как ватные, да и голова соображала туго, но мысль про побег засела во мне крепко, как будто и не я только что думала, что жить больше не хочу.

А как же Наташка? Её тогда совсем развезло. И где она? Что с ней? Как я могла о ней забыть!

Пошатываясь от слабости, я выбралась из ванной и на пуфике, рядом с полотенцем, обнаружила свою одежду. Она лежала аккуратно сложенной стопкой, как будто всё нормально, как будто здесь только что не произошло чудовищное надругательство. Почему-то эта мелочь неожиданно разозлила меня, нет, привела в ярость. И это вдруг придало мне сил. Слабость всё ещё сковывала движения, но уже гораздо меньше. Да и разум стал проясняться.

Я одевалась и бормотала шёпотом проклятья и ругательства. Надо же, какие заботливые мудаки! Я сейчас расплачусь от умиления. Сволочьё! Убила бы всех! И подонка Антона, и мерзкого старика, и лысого, и того урода, который меня насиловал, и ещё одного извращенца, который это всё снимал. Если удастся отсюда вырваться, я найду способ, как им всем отомстить. Только вот найду Наташку.

С таким настроем я и вышла из ванной, и меня сразу же препроводили в просторную комнату на первом этаже. Кажется, сюда нас привели вначале, здесь нас раздели. Точно – вон тот диван, на котором я… на котором меня… сволочи!

Да, злость определённо придавала сил и энергии. А, может, и действие их отравы постепенно выветривалось. Но если буквально полчаса назад я без поддержки и шага не могла шагнуть, то сейчас грубо оттолкнула мужика, по-моему, охранника, попытавшегося взять меня за локоть.

– Прочь, – зашипела я с ненавистью. Он бесстрастно повёл плечом и вышел в холл, бросив уходя:

– Жди здесь.

Ждать, когда эти извращенцы ещё что-нибудь придумают? Ну уж нет! Надо было найти путь, как отсюда сбежать.

Только он скрылся, я прошла к двери, которая, как оказалось, вела в следующую комнату. Дверь была приоткрыта, так что я тихо проскользнула туда.

В комнате я обнаружила троих: Антона, проклятого старика и ещё одного, того самого с блестящей лысиной, который вначале приказывал нас раздеть.

Они сидели в креслах за круглым столиком, что-то пили, ели, разговаривали. Точнее, старик и лысый вели беседу, Антон просто скучал, развалившись в кресле.

– По-моему, и это тоже получилось неплохо, – сказал лысый. – Но с колесами ты, Антон, перестарался. У этой лицо совсем дебильное.

– Ой да кто смотрит на их лица? Все в другое место смотрят, – хохотнул Антон.

– Ладно. Ну а с вашей девочкой, Ильмар, получилось, по-моему, хорошо.

– Да-а, хорошая девочка, сладкая, – протянул с заметным акцентом старик и довольно поцокал языком.

– Да, не зря вы её присмотрели. Вот смонтируем окончательный вариант и в вашей коллекции…

И только тут я увидела, что они смотрели, повернувшись к экрану телевизора. Голый мужик буквально с каким-то остервенением вколачивался в тело стоящей на четвереньках девушки. Намотав её косу на кулак, он как будто держал бедную на поводке, то и дело оттягивая голову той назад. Потом камера сменила положение, и я узнала девушку.

Боже, нет! Это была Наташка. Лицо её почти ничего не выражало, глаза казались стеклянными, а из полуоткрытого рта свисала ниточка слюны. Экран телевизора был большой, просто-таки огромный, как окно, и даже издали я прекрасно видела всё-всё: волоски на теле, взбухшие вены, капли пота…

Содрогнувшись от ужаса, я зажала рот рукой и отвернулась. Мрази!

Первым меня заметил старик и… разулыбался. Да! Будто этого кошмара и нет. Будто он случайно встретил хорошего знакомого и обрадовался. Чудовище! Мерзкий старый извращенец!

Второй – лысый – увидев, что старик отвлёкся, тоже перевёл на меня взгляд. Но посмотрел при этом с таким равнодушием, будто я мебель. И таким же тоном сказал Антону:

– А вторая где? Отдай им гонорар и увези отсюда.

Антон вяло зашевелился. А я поняла, что убивать или задерживать нас здесь никто не собирается. Однако вместо облегчения меня накрыло новой волной гнева. Гонорар? Этот гнусный мужичонка говорил обо мне так, словно я пришла к нему добровольно поработать тут. Поработала? Получи деньги и проваливай. Он не понимает, что попросту жизни нам сломал?!

– Твари, – выпалила я. – Ублюдки. Мрази. Чтоб вы сдохли! Я сегодня же пойду в милицию.

– Антон, о чём она? – спросил лысый с легким недоумением. Какая незамутненность!

– Вы все сядете за изнасилование, твари! И ты, урод, и ты, старый козел, – выплевывала я ругательства и угрозы. Может, это было опрометчиво – вот так злить их, но у меня сдали нервы.

– Какое изнасилование, детка? – взметнул брови лысый. – Вам предложили работу. Вы согласились. Подписали договор. Вы на всё согласились. Что за истерика теперь?

– Мы согласились на фотосессию, лживые вы ублюдки.

– Антон? – начал раздражаться лысый. Он, очевидно, и заправлял этим вертепом.

Антон перегнулся, вздохнув так, будто ему невыносимо лень, поднял портфель, оттуда вынул папку, а из папки уже – бумаги.

– Вот. Взгляни сама, если забыла. Четвертый параграф. Как раз про съёмку.

Я не читала договор, точнее, нет… Читала, пыталась читать, но ни черта не понимала. Он же нам подсунул бумаги, когда нам уже стало плохо от этого его чая. И там что, такое прописано?

Я схватила бумаги, посмотрела на указанный им абзац.

– И что здесь? Я не вижу, что мы подписали согласие сниматься в порнофильме.

– Нет, что ты, – наигранно возмутился лысый. – В эротике, моя хорошая. Какие порнофильмы! В России их производство запрещено, а вот эротику можно снимать сколько угодно.

– С каких пор изнасилование на камеру стало эротикой?

– Да что ты заладила про какое-то изнасилование? Ещё раз, моя милая, повторю: ты и твоя подруга добровольно приехали сюда, согласились сниматься в видеоролике эротического содержания за определённый гонорар, что подтверждают документы. А насчет того, что считать порнографией, а что эротикой, – он развёл руками, – дело частных взглядов. Нет у нас в законе никаких критериев. Была бы групповушка, жесть какая, изврат или несовершеннолетние – другой разговор. А у нас что? Двое молодых и красивых занимаются на камеру любовью под романтичную музыку… Эротика, самая что ни на есть эротика.

Он упивался своей безнаказанностью и моей беспомощностью.

– Ты красивая девочка, – подал голос старик. – Сразу мне понравилась. За неудобства и за один маленький и приятный деталь я увеличу твой гонорар в два раза.

Я почему-то сразу догадалась, что этот извращенец имел в виду. Сквозь туман и сумбур всплыли в памяти пятна крови на простыне. Во рту стало горько, а на глаза навернулись слезы. Урод, мерзкий, старый урод. Сразу понравилась…

Это он тогда меня выбрал, он заказал этим «кино» со мной… Зачем? Это что, такой вид извращения – смотреть, как кто-то имеет ту, которая понравилась тебе? Да, конечно, все они извращенцы.

Единственное, я не поняла, опоить и заманить обманом – это у них схема такая или Антон сымпровизировал. Хотя это не меняет сути. Все они подонки и преступники. Всех их убила бы голыми руками…

Старик достал из нагрудного кармана портмоне, выудил оттуда несколько купюр, положил на стол и кивнул мне с улыбкой. Мол, на, подойди, возьми подачку и будь довольна.

Глядя на него исподлобья, я подошла. Он продолжал улыбаться, Антон зевать, а лысый… а на лысого я не смотрела. Потом подцепила обеими руками край столешницы и резко дёрнула вверх. Деньги его проклятые, а заодно еда, посуда, что они там пили, словом, всё, полетело на них. Все трое сразу подскочили с визгами.

– С ума сошла! – верещал лысый. – Истеричка! Антон!

Я только плюнула в их сторону.

Никто нас до города не повёз после моей эскапады. Нас просто вышвырнули вон вместе с Наташкой, которая всё ещё еле передвигала ногами, но хотя бы уже пришла в сознание. Деньги они всё же, оказывается, всучили. Сунули ей в какой-то момент в сумочку.

Напоследок посоветовали молчать, без особого нажима, даже почти равнодушно. Словно не угрожали, а поставили в известность. Ещё раз напомнили, что на всё это мы добровольно подписались, а если будем вдруг докучать, нас всегда могут заткнуть. Не проблема. Да и веселенький фильм тогда увидят все.

8

Сначала мы долго плутали по коттеджному поселку, который ещё строился. Даже дороги не были заасфальтированы. Я крыла последними ругательствами этих уродов, хоть так выплескивая боль и ярость, Наташка же молчала с отрешенным видом. Она и шла за мной лишь потому, что я её волокла под руку, а так ей словно было всё равно, куда идти. Я решила, что она просто ещё не пришла до конца в себя после проклятого Антоновского чая.

На шум мы выбрели к трассе. Ловить машину я очень боялась, но даже не представляла, в какой стороне город и сколько до него километров. Пару раз останавливались попутки, предлагали подвезти, но в одной сидело двое парней – и я наотрез отказалась. В другой – мужик, но здоровый, с таким, если вдруг что, ни единого шанса справиться. Поэтому тоже не стали к нему садиться.

Да, теперь я уже больше не была такой беспечной, как ещё этим утром...

Мы ковыляли вдоль дороги, спотыкались. Наташка один раз даже завалилась в кювет и не вставала. Лежала, пока я её оттуда не вытянула волоком.

Когда стало темнеть, мы всё же поймали машину, в которой ехала семья с ребенком. С ними и добрались до города. А домой мы приползли уже совсем ночью.

Наташка по-прежнему молчала. Сначала я не обращала на это внимания. Я и сама не могла ни о чём разговаривать. Какие разговоры, когда тут каждый вздох давался через силу, через боль. Собственное тело казалось изломанным и… омерзительным. Как будто на нём осталась зараза, внутри, снаружи, везде. Гадкие, гниющие язвы, несмываемая грязь и вонь. Никогда в жизни я не испытывала такого отвращения к себе. А ещё всё болело, каждая мышца, каждая косточка. Ныло внизу живота, давило и кололо в груди, будто за ребрами камни и осколки.

Молчком мы легли с Наташкой спать, но я так и не смогла уснуть до рассвета. И это была страшная ночь. В голове постоянно крутились случайно увиденные кадры, заслоняя почему-то то, что пережила я сама.

А потом меня пронзило: а ведь всё это случилось из-за меня. Я Наташку потащила за собой. Я ей расписала, какое серьезное это агентство. Как будет здорово получить так много денег.

Дура, тысячу раз безмозглая дура. Кто меня тянул за язык? Где был мой мозг? Сломала себе жизнь и её утянула за собой на дно.

И это чувство вины терзало нестерпимо, больше, чем собственная боль. Оно буквально придавило меня как неподъемная каменная плита. Ни вдохнуть, ни пошевельнуться.

Наутро я пыталась с Наташкой заговорить, но она или по-прежнему молчала, или отвечала односложно и нехотя.

– Как ты?

Она как будто и не услышала мой вопрос.

– Так плохо? Наташ, что я могу для тебя сделать? Может, к врачу сходим? К врачу все равно надо будет… анализы сдать…

И снова глухая стена.

– А в милицию?

Только тут Наташка встрепенулась.

– Нет! Ты слышала, что они сказали? Этот ролик увидят все. Все, понимаешь? Мама, папа, Ванька, да вообще весь Зареченск! Ты этого хочешь?

– Нет, но я не хочу, чтобы им всё сошло с рук.

– Да что ты им можешь сделать? Они правы! Мы сами пришли, сами согласились. Мы никак не докажем, что нас чем-то накачали. В случае чего они кому надо заплатят. А позора, если вдруг то видео всплывет, я не перенесу! Я сразу же умру, слышишь?

И в этом я её полностью понимала. Да, хотелось наказания для этих уродов. Ведь наверняка не мы первые, не мы последние. Но от мысли, что про то видео хоть кто-нибудь узнает, накатывала тошнота и подкашивались ноги. Мама, да и отец, не переживут такого удара, это я знаю точно. Да и я позора не вынесу…

Позже я, как могла, утешала себя наивными обещаниями: пускай мы не сможем их сейчас наказать, но когда-нибудь потом я им отомщу. Хотя понимала, конечно, что это самообман, кто я и кто они. И даже спустя годы, я вряд ли до них доберусь. А если и доберусь, что я могу им сделать? Снова обругать и опрокинуть стол? Убить их не смогу, посадить – тоже, а что ещё? Однако лишь мысли о мести не давали совсем расклеиться.