Текст книги "Цап-царап, моя радость"

Автор книги: Елена Рахманова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Только когда Эмиль Григорьевич сказал, что будет ждать ее сегодня вечером возле Дома кино, она испугалась. Нет, конечно, не того, что Таран-Бороновский замыслил в отношении нее нечто ужасное. Для этого сценарист был слишком заметной личностью. Да и место встречи было выбрано соответственное. Просто, как женщине, ей не хотелось ударить в грязь лицом. Там, где бывают кинознаменитости, на спутницу Таран-Бороновского наверняка обратят внимание.

– Может, завтра? – робко предложила она. – Сегодня у меня никак не получится. Все так неожиданно…

Эмиль Григорьевич поморщился от неудовольствия. Терять день ему было не с руки.

– Знаете, Эвочка, я человек занятой, – произнес он, давая понять, что ей следует ковать железо, пока горячо.

– Простите, но сегодня я, честное слово, никак не могу! – Это был крик души, и маститый сценарист понял, что ему не удастся настоять на своем.

– Ну хорошо, уговорили, – со вздохом произнес он, давая понять, что идет ради девушки на огромные уступки.

Она повесила трубку и поняла, что ничуть не успокоилась. Привычка не уделять своей внешности особого внимания привела к тому, что девушка имела весьма смутное представление о секретах макияжа. К тому же то, что годилось для будничной жизни, никак не могло сойти на людях, придающих имиджу первостепенное значение и искушенных в тайнах его создания. Что же делать?

Перво-наперво она взяла себя в руки, затем представила, как бы в схожей ситуации повела себя героиня ее романа, та, что по ходу сюжета превращалась из современной Золушки в прекрасную принцессу, то есть из невзрачной секретарши – в ослепительно прекрасную подругу, а потом и в супругу своего красавца босса.

Парикмахерская, которую она время от времени посещала, естественно, не годилась. А к салону она не знала, как и подступиться. Ей казалось, что на нее посмотрят как на человека второго сорта, едва она возникнет на пороге. Тем не менее надо было любой ценой превозмочь себя, и сделать это следовало не позднее завтрашнего утра…

Девушка несколько раз прошлась перед огромными, до блеска вымытыми окнами, за которыми мастера колдовали над своими клиентами. Когда показалось, что на нее уже косо поглядывают сквозь стекло, она собралась с духом и взялась за ручку двери.

О ее приходе возвестил перезвон колокольчиков, прикрепленных над входом. И тут же ей навстречу приподнялась молодая темноволосая женщина, сидящая за конторкой рядом с дверью. Не красавица, но смотреть на нее доставляло истинное удовольствие.

– Здравствуйте, чем можем вам помочь? – с улыбкой обратилась она к вошедшей девушке.

Та собралась с духом и негромко, чтобы никто не слышал, произнесла:

– Вы знаете, так получилось, что мне нужно хорошо выглядеть сегодня вечером… Это возможно?

– Что вы имеете в виду? – спросила администратор Диана, как значилось на беджике, приколотом к белоснежной блузке. – И на какую сумму вы рассчитываете?

Оба вопроса смутили девушку, причем неизвестно, какой больше. Она растерянно пожала плечами и, поддавшись порыву, чуть было не бросилась вон из салона.

Но Диана, казалось, не заметила ее смятения. Более того – с дружеским видом, словно ей можно довериться во всем, сказала:

– Раздевайтесь, и мы сейчас все это обговорим.

Она достала листки с расценками и, когда робкая клиентка, раздевшись, села возле нее, спросила:

– Простите, как вас зовут?

– Э-э… Эва, – ответила девушка и поняла, что под прикрытием этого имени чувствует себя немного увереннее. Вроде бы это и не она вовсе.

– Так вот, Эва, вы хотите преобразиться так, чтобы вас было не узнать, или…

– Нет-нет, что вы! – с испугом перебила ее Эва. – Совсем наоборот!

– Ясно, – улыбнулась Диана и крикнула симпатичной невысокой девушке, что жужжала феном над головой яркой брюнетки: – Кира, сейчас сможешь взять клиентку?

Та кивнула, перехватив взгляд администратора в зеркале. И Диана снова обратилась к своей собеседнице:

– Стрижка, окраска, укладка?

– Я даже не знаю, – чуть развела руками девушка.

– Тогда оставим это на усмотрение мастера, ладно? А потом как раз освободится Оля на маникюре… Или же она возьмет вас между стрижкой и укладкой, если решите красить волосы… А Жасмин, это наш визажист, оставим на потом, хорошо? Приблизительно все вместе обойдется вам… – Диана понажимала кнопки на калькуляторе и повернула его к Эве. – Вас устроит?

У нее отлегло от сердца, когда она увидела сумму. Немалую, конечно, но не запредельную.

– Да, устроит, – закивала девушка.

Она так и не выработала тактику поведения и, решив ничего из себя не строить, сказала Кире, когда опустилась в кресло перед зеркалом:

– Что вы посоветуете мне сделать с волосами?

Та расчесала их, пропустила сквозь пальцы, приложила пряди к лицу клиентки, потом вынесла вердикт:

– Придать отдельным прядям легкий золотистый оттенок, чуть укоротить сзади, а с боков убрать так, чтобы можно было, подвернув их вовнутрь, носить распущенными или же собирать в хвост, оставляя пряди у щек. Ну как?

– Давайте, – махнула девушка рукой, отдаваясь на милость мастера.

Когда на ее волосы навернули массу кусочков фольги, Эвой занялась «Оля на маникюре». Сошлись на лаке розовато-бежевого цвета, хотя Оля настойчиво советовала красноватый с бронзовым отливом.

– Он будет очень эффектно смотреться на ваших ногтях, – уверяла она.

– Знаете, я еще не решила, что надену, а розово-бежевый подойдет в любом случае, – объяснила Эва свой выбор.

Когда она снова сидела перед зеркалом и Кира подстригала ее уже вымытые и подкрашенные волосы, сам собой завязался разговор. И Эва, очень боясь показаться хвастунишкой, робко призналась, что пишет книги.

– Какие? – полюбопытствовала Кира.

– Любовные романы…

– Правда? – И столько в этом восклицании было неподдельного изумления, что девушка смутилась. – Вы не поверите, но я первый раз вижу живую писательницу!

Эва смущенно пожала плечами под длинной черной накидкой с названием салона, давая понять, что не находит в этом ничего сногсшибательного. Но похоже, она ошибалась.

– И что вы написали? – снова спросила Кира. – Вдруг я читала…

– Вряд ли, – ответила Эва и предложила: – А хотите, я вам подарю? У меня с собой есть как раз одна книжечка…

– Ну, я была бы только рада, – ответила Кира так, словно ей собирались преподнести невесть какой дорогой подарок.

Мастер выключила фен, сняла накидку, и Эва не смогла скрыть своего восхищения. Это была она и одновременно не она. Волосы обрамляли лицо шелковистыми волнами, а когда девушка провела рукой, поправляя прядь, в зеркале отразились тонкие длинные пальцы с лаково поблескивающими ногтями.

– Спасибо, – тихо сказала она и достала из сумки свою книжечку. – А это вам, обещанное.

– Спасибо, – с не меньшим почтением произнесла Кира, разглядывая обложку.

Теперь настал черед Жасмин. Казалось, эта восточная волоокая красавица решила испробовать на себе все возможности современного макияжа. И выглядела она, к слову сказать, произведением искусства – ярким, броским, запоминающимся. Но Эва с ужасом подумала, что сама никогда бы не решилась выйти из дому в такой боевой раскраске. Не ее этот стиль. Однако отступать было поздно. Поэтому она старалась не смотреть в зеркало, пока над ее лицом трудилась визажист.

Но вот настал момент, когда Жасмин сказала:

Ну?

Эва с замиранием сердца подняла взгляд на свое отражение в зеркале – и не узнала себя. То есть, конечно, узнала, но поразилась тому, насколько она, оказывается, привлекательная. Серые глаза под тонкими дугами бровей смотрели завораживающе. А если чуть опустить длинные ресницы, то взгляд приобретал интригующую многозначительность и манящую глубину. Губы обрели четкий контур и соблазнительную сочность. Сама кожа напоминала нежный бархат, а легкий розоватый румянец казался даже естественнее того, что возникал на щеках девушки, когда она смущалась или краснела от удовольствия. И ни тебе золотых или серебряных, таких красивых самих по себе теней, ни вазелинового блеска помады.

«Эта Жасмин за один раз увидела во мне больше, чем я, тысячи раз внимательно разглядывая себя в зеркале, – восхищенно подумала девушка. – Вот что значит профессионал…»

Однако, когда она вышла из-за перегородочки в зал, никто из мастеров не был потрясен произошедшим с ней превращением. Видимо, такое здесь случалось постоянно. Зато две из них, что были в данный момент свободны, стояли возле Киры и увлеченно рассматривали книгу, которую та держала в руках. Ее книгу!

– Спасибо, – прочувствованно произнесла Эва, обращаясь ко всем сразу.

– Пожалуйста, – ответили ей хором. – Заходите еще. Нам будет приятно, если вы станете нашей постоянной клиенткой.

Сидящая в одном из кресел ухоженная красотка, красновато-каштановые волосы которой располагались на затылке весьма замысловатым образом наподобие распушенного хвоста токующего тетерева, обернулась к двери, потом о чем-то спросила мастера, пушистой кисточкой обметающей ей шею. Выслушав ответ, она снова устремила взгляд на Эву с таким видом, будто задалась целью не упустить ни единой детали из происходящего на ее глазах.

Что надеть на встречу, теперь волновало ее уже не так сильно, как до той минуты, когда она переступила порог салона. Все равно дорогих сногсшибательных туалетов у нее не было. Зато теперь она не сомневалась в своей привлекательности. А это не может не придавать спокойствия и уверенности в себе любой женщине. И потом, это Эмиль Таран-Бороновский обратил внимание на ее книги, а не она слезно упрашивала знаменитость прочесть хоть главку, хоть страничку, чтобы высказать свое мнение о написанном ею.

Однако чем ближе подходила Эва к Дому кино, тем тревожнее становилось у нее на душе. Вдруг кто-то жестоко подшутил над ней, а она возомнила о себе невесть что? Ни накануне, ни этим утром подобные мысли даже не закрадывались ей в голову, а теперь стали одолевать, вызывая сильное желание повернуть назад.

«Нет, – строго сказала она себе. – Я ничем не рискую. Меня там никто не знает. Даже если кто-то и поднимет меня на смех, что значат несколько человек по сравнению с миллионами людей, живущими на этой земле. Я не настолько популярная личность, чтобы обо мне писать в газетах. Что бы ни произошло, никто не будет оборачиваться мне вслед или показывать на меня пальцем и хихикать…»

– Простите, Эвангелина Ковальска – это вы?

Девушка так ушла в свои мысли, что не заметила, как подошла к зданию, на фасаде которого красовался бетонный завиток киноленты. Она резко остановилась и увидела перед собой… о боже, Эмиля Таран-Бороновского собственной персоной!

– Д-да, это я. Здравствуйте, Эмиль Григорьевич, – с запинкой прошептала она, еще не до конца веря, что ее опасения оказались напрасными. – А как вы меня узнали?

Возникший перед ней мужчина, выдержанный в коричневато-песочной гамме и в вельветово-замшевом исполнении, был слегка помят. Одежда – как того требовала мода, лицо – в результате прожитых лет и образа жизни.

Чуть приподняв мягкую широкополую шляпу, маститый сценарист сдержанно улыбнулся:

– Именно такой я вас себе и представлял, Эвочка.

На самом деле Эмиль Григорьевич опытным глазом уже не раз оглядел людей, толпящихся перед входом. Он прикинул, как должна себя вести девушка, которой назначил встречу мужчина его положения и известности, и, исходя из этого, принялся за увлекательные поиски. Ему с юности нравилась эта игра в угадайку. Когда у него еще не было своей машины, Эмка, как звали его приятели, забавлялся тем, что представлял, кем могли бы быть сидящие напротив или стоящие рядом пассажиры общественного транспорта. В расчет бралось все: возраст, внешность, поведение, одежда. Если удавалось, он проверял свои догадки, с легкостью завязывая мимолетные знакомства. В дальнейшем, с учетом избранной карьеры, развитая наблюдательность ему очень пригодилась.

И сейчас Эмиль Григорьевич без особого труда разглядел внутреннюю собранность и напряженность молоденькой особы, которая направлялась к Дому кино отнюдь не развлекаться. С таким видом открывают дверь в комнату, где сидит приемная комиссия вуза.

К слову сказать, увиденное весьма и весьма порадовало Таран-Бороновского. Даже превзошло его ожидания. Девушка была хороша собой, при этом без всякой нарочитости. Неброско одетая, она тем не менее бросалась в глаза, и на нее с интересом поглядывали толпящиеся вокруг люди.

До этого момента Эмиль Григорьевич еще не решил, где, собственно, проведет время с девочкой Эвочкой. В Доме кино вполне можно было затеряться или, напротив, оказаться на виду – в зависимости от преследуемой цели. Известному сценаристу вдруг захотелось, чтобы его непременно заметили с новой знакомой. Ничто так не украшает мужчину, как хорошенькая молоденькая спутница, – эту истину Эмиль Григорьевич хорошо усвоил.

– Предлагаю посидеть в ресторане, – произнес сценарист, беря девушку под руку, и, когда та чуть отпрянула в растерянности, пояснил: – Там нам будет удобнее обо всем переговорить. Ну не на улице же торчать, в самом-то деле, – рассмеялся он.

Эве казалось, что для делового разговора по типу «наставник – ученица» ресторан мало подходит. Однако не она была сейчас хозяйкой положения, значит, и не ей диктовать условия. А подобного шанса пообщаться с мэтром накоротке могло и вообще больше не представиться.

– Но я как-то не рассчитывала на ресторан, – пробормотала Эва.

– А что вас смущает? – по-отечески доверительно поинтересовался Эмиль Григорьевич. —

Уверяю, там будут все свои. – И он повел ее в обход здания, к боковому крыльцу.

«Для меня, к сожалению, еще очень даже не свои», – мысленно ответила Эва и постаралась придать себе вид особы, которой не впервой идти под руку со знаменитостью.

Вестибюль бокового входа неожиданно разочаровал ее. Так могло выглядеть фойе ДК какого-нибудь крупного предприятия советских времен. Допотопные деревянные панели, стенды двух книжных киосков, истертые плитки пола. За открытой высоченной боковой дверью виднелся коридор с обшарпанным линолеумом и давно не крашенными стенами. Тем не менее это было место, куда мечтали бы попасть многие.

Эмиль Григорьевич помог Эве раздеться, окинул взглядом ее фигурку в короткой серой юбке и белом пушистом свитерке, остался доволен – и повел ее вверх по лестнице.

«Но вы же говорили про ресторан!» – чуть было не воскликнула девушка. Не то чтобы ей вдруг захотелось попасть именно туда, просто неожиданный маневр не мог не насторожить ее. Однако она зря пугалась: ресторан в Доме кино располагался на третьем этаже. Кто бы мог подумать!

По дороге с ними, точнее, с Эмилем Григорьевичем раскланивались. И он не без гордости, как показалось Эве, представлял ее, называя подающей надежды молодой писательницей. Эва же во все глаза смотрела вокруг, с восторгом отмечая лица, так часто мелькающие на экране телевизора. А те выглядели и вели себя как самые обычные люди. «Но может, это потому, что они, по сути, у себя дома», – подумалось Эве.

Она плохо помнила, что ела, что пила, зато в памяти осталось ощущение уютной отстраненности уголка, который они заняли. Действительно, невысокие деревянные перегородки как бы отделяли их от царящей суеты в зале.

Эмиль Григорьевич был заботлив, предупредителен, развлекал ее рассказами о своих именитых и популярных знакомых и время от времени задавал вопросы.

– Вы полька? – прежде всего поинтересовался он. – Если судить по фамилии…

– Ну что вы, – отмахнулась девушка. – Это редактор придумала мне такой псевдоним. Сказала, что он привлечет внимание.

– А я все удивляюсь, откуда вдруг в нашей литературе взялось столько авторов с нерусскими фамилиями. И как же вас звать на самом деле, если это не секрет?

Девушка мило улыбнулась:

– Конечно, не секрет. Лина… Лина Кузнецова.

– Ну что же, Линочка, предлагаю выпить на брудершафт, – сказал Эмиль Григорьевич, подливая ей в бокал вина. – Мы как-никак собратья по перу.

У нее перехватило дыхание, но ответить отказом она не решилась. Да и что она могла бы сказать? «Простите, но мы едва знакомы»? Или совсем уж бестактное: «Извините, но вы мне в отцы годитесь» – да?

Эмиль Григорьевич не только коснулся губами ее щеки, но еще и чувствительно положил руку Лине на талию, притягивая к себе. То, что девушка ощутимо напряглась, инстинктивно противясь жесту, лишь раззадорило сценариста. С каждой минутой ему все больше нравилась его новая знакомая. В ней было этакое волнующее сочетание провинциальной неискушенности в суждениях и поведении – свежинка, как называл это Эмиль Григорьевич, – с обликом столичной, знающей все достоинства своей внешности жительницы. Плюс, конечно, несомненный литературный дар.

«Она – моя», – удовлетворенно подумал Таран-Бороновский, видя, как, раскрасневшись от выпитого вина, возбужденная окружающей обстановкой, восторженно сверкая глазами, Лина в подробностях сообщает ему, как намеревается поступить с главными героями своей будущей книги.

– Вам… тебе нравится? – простодушно спросила она, окончив.

– Неплохо, неплохо, – покивал Эмиль Григорьевич. Это было большее, что он мог позволить себе в сложившейся ситуации. Не говорить же, что на материале еще не написанного Линой романа можно раскрутить новый сериал. – Правда, есть над чем поработать. И если ты не против, я готов тебе помочь…

Он еще не докончил фразы, как Лина с горящими глазами воскликнула:

– Я и мечтать о таком не могла… Эмиль!

– Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, – рассмеялся сценарист, растроганный импульсивностью своей знакомой. – А как ты относишься к сериалам? – спросил он.

Лина уже полностью освоилась в его обществе и позволила себе пренебрежительно усмехнуться:

– Я, конечно, их мало смотрела, но и того, что видела, более чем достаточно, чтобы составить мнение.

– Ну и?..

– Такое впечатление, будто действие всех сериалов, и наших, и зарубежных, происходит в каком-нибудь крохотном городке или даже деревушке.

– Почему? – заинтересованно спросил Эмиль Григорьевич.

– Ну как же! – удивилась Лина. – Там на протяжении сотни серий фигурирует одно кафе, один родильный дом, одно отделение милиции, одна школа. Даже улица одна-единственная, по которой ходят все без исключения персонажи, и не важно, Петербург это или Рио-де-Жанейро. Киллер, если он есть, конечно, и тот один на всех, и все хорошо знают его в лицо. Все знакомы и крутят романы друг с дружкой по очереди. Словно это глухой таежный поселок, вокруг которого непроходимый лес, и до ближайшего человеческого жилья пятеро суток пути на лыжах как минимум!

Подмечено было верно, и Эмиль Григорьевич не мог не рассмеяться:

– Но в противном случае пришлось бы звать Льва Николаевича писать сценарии, а с этим сейчас напряженно. – И после небольшой паузы спросил: – А ты, Линочка, не хотела бы попробовать себя на телевидении?

– В качестве кого?

– В качестве этого самого сценариста сериалов…

Лина неопределенно мотнула головой:

– Ну, не знаю. Я как-то никогда серьезно не относилась к этому роду деятельности.

«Если бы тебе было известно, девочка, сколько это нынче стоит, то относилась бы ты к сериалам очень даже серьезно. Можно сказать, с превеликим почтением», – усмехнулся про себя Эмиль Григорьевич.

Глава 10

Она подходила к знакомому дому и мысленно пыталась описать свое состояние. «Не чуя под собой ног, летя как на крыльях…» Но фразы казались избитыми, банальными, а ничего другого на ум не приходило. Вот тебе и писательница! Что бы сказал Эмиль Григорьевич, узнав о ее бесплодных литературных потугах? Наверняка бы разочаровался, а ведь вчера дал понять, что высокого мнения о ее способностях. «Но ведь не узнает же», – легко отмахнулась Лина от своих опасений…

Она чувствовала себя писаной красавицей и на редкость везучей особой, просто-таки баловнем фортуны. Сомнений не было, вчерашнему вечеру надлежало стать переломным в ее судьбе. Лина и оделась так же, как накануне, а белый свитерок и вовсе решила считать талисманом, приносящим удачу.

Придя домой накануне вечером, девушка тщательно изучила свое новое лицо, прежде чем смыть макияж, и сегодня утром постаралась накраситься точно так же. Ей, естественно, не хватало мастерства Жасмин, но результат все равно оказался впечатляющий. Артем такой красивой еще никогда ее не видел. И эта мысль грела душу не меньше, чем воспоминания обо всех лестных словах, сказанных в ее адрес самим Таран-Бороновским…

Наведя в квартире немыслимый блеск, Лина вальсировала по гостиной, прижав Мурку к груди и напевая знаменитую мелодию из кинофильма «Моя прекрасная леди». Какое-то время кошка стоически терпела, затем вывернулась из ее рук, птицей взлетела на шкаф, с него перескочила на соседний, а оттуда на верх открытой двери. Балансируя, чтобы удержать равновесие, Мурка уселась и, по очереди наклоняя тело то в одну, то в другую сторону, принялась раскачиваться.

– Так ты там неслучайно тогда оказалась, – потрясенно выдохнула Лина. – А при Артеме повторить сможешь, а то он ни за что не поверит? – спросила она.

Но Мурка с увлеченным видом продолжала качаться на двери.

– Ладно, когда захочешь спуститься, мяукнешь, – предупредила девушка кошку и направилась в кухню чистить овощи. К сегодняшнему ужину она собиралась запечь рыбу в сметане с картошкой и морковкой.

То, что раньше она делала просто хорошо, потому что иначе не могла, теперь Лина делала еще и с любовью. Она и сама не заметила, как Артем вошел в ее жизнь. Все связанное с ним отныне преисполнилось для нее особого смысла. Да и он уже открыто говорил, что не желает, чтобы по утрам Лина исчезала из его квартиры. Похоже, они все больше и больше нуждались в обществе друг друга.

Ну, с ней все было предельно ясно. Она влюбилась, впервые в жизни влюбилась по-настоящему и упивалась новизной этого восхитительного всеобъемлющего чувства. Ей настолько хватало настоящего, что ни о прошлом, ни о будущем думать не хотелось. «Все как-нибудь само собой образуется. Не может же быть, чтобы судьба свела нас без тайного умысла», – успокаивала себя Лина, когда в душе возникали сомнения, а действительно ли она та, которую Артем искал всю свою жизнь.

Но ведь если рассуждать здраво, по всему выходило, что не мог молодой человек, не стесненный в средствах, приятной наружности, заинтересоваться самой обычной девушкой без роду без племени да еще, по столичным меркам, без копейки в кармане, если бы не сильное искреннее чувство. Лина уже не сомневалась, что у Артема нет любимой девушки. Кроме нее, хотелось бы верить. А значит, надо просто не торопить события, дать ему разобраться в себе…

Впрочем, так она рассуждала лишь до сегодняшнего дня. Теперь же многое изменилось. Как говорится, одно к одному. И встреча с Таран-Бороновским, сулящая сказочные перспективы и принесшая уверенность в собственных творческих возможностях. И новый привлекательный облик – она же видела, какими глазами смотрел на нее Эмиль Григорьевич. Глазами мужчины, восхищенного ее внешностью. А, учитывая мир, в котором вращается именитый сценарист, это говорило о многом.

То есть из приходящей домработницы она неожиданно превратилась в достойную спутницу жизни такого успешного молодого жителя столицы, как ее работодатель. Осознание этого возникло поначалу где-то на интуитивном уровне, а потом переросло в твердую уверенность. Пройдет совсем немного времени, и все будет как в романе. Перед глазами Лины так и вставали строки, завершающие последнюю главу ее «Провинциалки»…

Дверь чуть скрипнула, прерывая ее размышления, затем раздался звук мягкого шлепка на что-то деревянное. Неужели Мурка сама спрыгнула со своего насеста?

Лина поспешила в прихожую и через открытую дверь увидела кошку, уже разгуливающую по письменному столу в кабинете. При всей кажущейся небрежности походки было ясно, что Мурка не собьет, даже не заденет ни одной из стоящих там безделушек…

– Ой! – воскликнула Лина и, словно пригвожденная, застыла на месте.

Как в замедленной съемке, фотография в серебряной рамке от удара кошачьего хвоста накренилась, встала на торец, перевернулась через себя – и упала вниз. Только тогда ноги девушки отклеились от пола и она бросилась к столу. Но было уже поздно. Не помог и ковер.

Подняв рамку, Лина увидела изображение умершей родственницы Артема, подернутое сетью трещин.

– Ну что же ты наделала, паршивка? – в сердцах воскликнула Лина, представляя, как расстроится Артем. Она помнила тот затуманенный грустью взгляд, которым он смотрел на фотографию, когда рассказывал ей о своей безвременно почившей кузине. – Хорошо хоть рамка не пострадала…

Но не в натуре деятельной Лины было долго предаваться унынию. В голове тут же возник план, как поберечь нервы Артема и одновременно замести следы Муркиного преступления. Правда, последняя ни в коей мере не чувствовала себя виноватой. Она уселась у ног девушки и, подняв голову, с большим интересом смотрела на рамку в ее руках.

– Мы сейчас осторожно вынем треснувшее стекло, по нему определим размер и закажем в мастерской новое. Наверняка сделают прямо при мне… А еще лучше будет, если рамка стандартная, тогда можно просто купить такую же, но подешевле, взять из нее стекло и заменить разбитое. Что скажешь?

Похоже, Мурка нашла предложение подходящим, но продолжала с выжидательным видом сидеть подле Лины.

Осторожно отодвинув фиксирующие оборотную сторону рамки лапки, девушка вынула ее. Оказалось, что сзади на фотографии имеется надпись. Поначалу Лина решила не читать ее – воспитание не позволяло. Но слова, написанные ровными округлыми буквами, сами лезли в глаза: «Милому Тимасику, в память о незабываемом пребывании в раю. Люблю, люблю, люблю. Твоя Маришечка».

И дата в конце… Давно умершая двоюродная сестра признавалась в любви к Артему каких-то три месяца назад. «Вот и не верь после этого в привидения и спиритизм», – прежде всего подумала Лина, наверное, потому, что в считаные доли секунды на подсознательном уровне поняла весь ужас своего открытия и решила дать себе время подготовиться к случившемуся.

Словно бы это и не она вовсе, Лина положила рамку с фотографией на стол и стала по очереди брать вещи, аккуратно и в продуманной последовательности разложенные и расставленные на нем. «Ты один такой на свете», «Встреча с тобой принесла мне счастье», «Ты, ты и только ты», – читала она надписи и находила в них совсем другой смысл, совсем не тот, о котором упоминал Артем.

Когда тебе все равно, не задумываясь веришь в то, что тебе говорят. А чаще всего и вовсе пропускаешь слова мимо ушей. Когда хочется верить, то легко убедить себя в правдивости собеседника. Но бывают моменты откровения, когда мгновенно проникаешь в суть явления или события, и становится ясно, что другого его толкования быть просто не может. И тут уже оказываются не нужны никакие объяснения оппонента. Как-то сама собой возникает твердая уверенность, что иного не дано и нечего лишний раз травить себе душу…

Лина положила ежедневник с золотым обрезом точно на то место, на котором он лежал, и попятилась к дивану. Как только она села, Мурка оказалась у девушки на коленях и, задрав голову, попыталась дотянуться до ее лица. Не то собиралась потереться о щеку, не то лизнуть.

Лина обхватила кошку руками и прижала к себе.

– Ну что ты наделала? – снова воскликнула она и крепко зажмурилась, чтобы не дать пролиться навернувшимся на глаза слезам. – Ладно бы в какой другой день, а то именно сегодня, когда я готова была поверить, что еще совсем чуть-чуть – и произойдет чудо! Ты хоть понимаешь, о чем я говорю?

Она открыла глаза и встряхнула Мурку. Кошка, казалось, смотрела на нее с состраданием в круглых желтых глазах и не пыталась вырваться, хотя ей наверняка было неудобно в Лининых руках.

– Господи, о чем это я? – в следующую минуту замотала головой девушка и, опустив Мурку на колени, погладила ее. – При чем здесь ты? Может, это и к лучшему, а?

«Наверняка к лучшему, если рассуждать здраво, – мысленно ответила себе Лина. – Только от этого ничуть не легче».

Не то чтобы она полагала, будто у Артема до нее не было женщин. Просто посчитала, что она – та единственная, которая составит счастье всей его жизни. Уж очень красиво и гладко складывались их отношения. И именно в тот момент, когда Лина решила, что с полным правом может задуматься о будущем, случилось непоправимое. Вроде бы что такого страшного произошло? Подумаешь, разбилось стекло в рамке с фотографией, а на самом деле это от ее придуманного счастья остались лишь мелкие осколки.

Артем никогда не воспринимал ее всерьез. Их отношения были для него сродни увлекательному занятию, которое захватывает, как, например, коллекционирование марок, игра в преферанс или вышивание крестиком по канве. И возможно, именно то, что она девушка из провинции, придавало в глазах Артема особую пикантность происходящему. Провинциальной барышни у него еще наверняка не было…

Лина поняла, что ни за что не сможет встретиться с ним и посмотреть ему в глаза сегодня вечером, да и вообще никогда не сможет. Он ни в чем не виноват: ничего ей не обещал, силой не затаскивал в постель, не клялся в вечной любви. Это она не жила реальной жизнью, а словно бы писала роман, главными героями которого были они оба. И чтоб конец обязательно счастливый: свадебные колокола, пробки от шампанского в потолок, громкие крики «Горько!».

Лишь сейчас она осознала, что действительно надеялась на такой финал этого этапа их отношений, только не позволяла себе настраиваться на него, чтобы… чтобы не сглазить, похоже.

– Любовные сериалы – это своего рода транквилизатор для большинства представительниц слабого пола, – сказал ей Эмиль Григорьевич накануне вечером, а он знал, что говорит. – Успокаивает, отвлекает от проблем насущных, улучшает настроение. И никто не требует, чтобы их, как пушкинского «Евгения Онегина», называли энциклопедией русской жизни. Так что не будьте, Линочка, слишком строги к сюжетным огрехам и несоответствиям с действительностью. Главное – чтобы пронимало до слез. До безобидных слез, пролитых над судьбами героев, которые придуманы от начала и до конца, как принцесса Златовласка или Железный Дровосек…

Лина заставила себя посмотреть на часы. У нее оставалось совсем немного времени, чтобы собрать свои вещи и уйти из квартиры до того, как появится Артем.

– И ведь не увидит меня красивой, вот что обидно. В его памяти я останусь замарашкой, которая так и не превратилась в принцессу, – пробормотала она, обращаясь к Мурке.

Когда со сбором немудреных пожитков было покончено, остались два дела, на которые Лина никак не могла решиться. Попрощаться с Муркой и как-то дать понять Артему, что больше они не увидятся.

Конечно, оставляя работу, принято уведомлять об этом работодателя, как правило, за две недели. Но при всей своей щепетильности Лина понимала, что у нее особый случай и тут не до условностей. Конечно, Артему предстояло внезапно оказаться один на один с проблемами ведения домашнего хозяйства. Но и она, если отстраниться от эмоционально-этической составляющей их отношений, несла материальные потери. Прошла уже неделя с того момента, как Артем оставил на столике в прихожей конверт, в котором лежали предназначавшиеся ей деньги.