355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Милкова » Охота на Скунса » Текст книги (страница 19)
Охота на Скунса
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 11:44

Текст книги "Охота на Скунса"


Автор книги: Елена Милкова


Соавторы: Валерий Воскобойников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц)

Разговоры с Риммой

Это видение полыхнуло в памяти, как падающая звезда. Савва улыбнулся и посмотрел на сидящих перед ним женщин.

– Его звали Антоний, или просто Дед. Он тоже не знал, откуда я родом. А я вот никак не могу успокоиться, все продолжаю искать.

– Ну и где вы ищете? – с некоторым вызовом спросила Римма. – Здесь, у Ольги в квартире?

– Да, – ответил Савва.

Римма взглянула на подругу с подчеркнутым сожалением.

– Ну здесь-то родиться вы не могли!

– Нет, я здесь не родился, – подтвердил Савва. – У меня нет никаких детских воспоминаний, связанных с этим домом, с двором. Но я здесь жил, я даже думал, что в этой самой квартире, но планировка совсем другая.

– А какую вы помните? – спросила Ольга, очень волнуясь.

– Ну, это была коридорная система, «гребенка», как называют такие квартиры. Длинный коридор и комнаты по одну сторону, длинные, узкие, в одно-два окна. В каждой комнате – по семье. Ванны не было, зато кухня большая, с несколькими плитами. И вода только холодная.

– Господи, а как же мылись? – удивилась Римма.

– В баню, наверное, ходили.

– Вы так хорошо все помните! – заметила Римма. – Даже про воду холодную! Как же вы адрес не можете вспомнить?

– Так я не воду вспомнил, – чистосердечно признался Савва. – Я вспомнил это ощущение на руках, когда их моешь. Пронзительно холодная вода зимой. Почему-то вспомнилось, а почему – не знаю. Наверное, та квартира была похожа на эту.

– А вы в какой комнате жили? – От волнения лицо Ольги покрылось розовыми пятнами.

– Я? – Савва на миг закрыл глаза. – В предпоследней по коридору, длинная узкая комната, больше сама похожая на коридор, все стояло вдоль стены, иначе к окну было бы не пройти. Спасибо, Ольга Васильевна, что вы спросили, иначе бы я никогда не вспомнил.

– Пойдемте, – вдруг решительно сказала Ольга и первая поднялась сама. – Я вам кое-что покажу, пойдемте-пойдемте. И ты, Римма.

– Куда ты нас тащишь?

– Я хочу вам кое-что показать тут, в квартире. Пойдемте, Савва Тимофеевич!

Савва и Римма послушно поднялись со своих мест и пошли за Ольгой. Она привела их в комнату Паши-Торина. Савва сюда только пару раз заглядывал, но подолгу в ней не находился, хотя примерно знал, чего ожидать. На Римму же убранство жилища белого гнома произвело поистине ошеломляющее впечатление. Стены были увешаны картинами, представляющими собой сцены бессмертных произведений Толкина, а в углу прямо на обоях был нарисован огромный двухметровый Гэндальф. Прямо над столом, где лишь жалкая полка с учебниками указывала на то, что гном все-таки посещает школу, висел деревянный щит с символами воинства белых гномов, тут же на вешалке висели воинский плащ и доспехи.

– Господи, а это что? – спросила потрясенная Римма, подходя к гигантскому родословному древу, занимавшему три ватманских листа.

– Паша у нас происходит от самого Великого Торина, – без запинки ответила Ольга. – Вот документ. А вот наглядная агитация. – Она указала на картинки, изображающие эльфов, гномов разных видов, хоббитов и тому подобную публику.

– Посмотрите, это прямо произведение искусства, – сказал Савва, указывая на искусно сделанный из дерева нос лодки, выполненный в виде морды чудовища с оскаленными зубами. – Сколько труда и любви сюда вложено!

– Целое лето возился, – улыбнулась Ольга.

– Слушай, как ты это терпишь? – спросила Римма. – Обои испорчены, и вообще вид какой-то дикий, Нет, слушай, это не дело. Ты должна ему запретить всю эту глупость. Все стены исколол булавками, ведь следы останутся! Ну что это такое? А это? – Римма указывала в угол, где лежала какая-то неопрятная темная груда.

– Это его боевой костюм. Он его сам стирает, когда на него нападет такой стих, – мне это ответственное дело он не доверяет, – объяснила Ольга.

– Я бы такой грязи не потерпела, – безапелляционно заявила Римма. – Выбросить все это, переклеить обои, и никаких кнопок, от них следы потом безобразно выглядят. Пойми, Ольга, ты портишь ребенка! А еще учитель! Вот он у тебя вырастет, и у него будет такой свинарник всю жизнь. Васька у меня был такой. Я с ним мучилась ужасно, а все почему? Мать не приучила. Я так ей и сказала однажды: поблагодарить вас за воспитание сына не могу.

– А она? – спросила Ольга, переглянувшись с Саввой.

– Она? – Римма презрительно пожала плечами. – Бросила трубку, истеричка. И с тех пор со мной не разговаривала, да мы с Васькой вскоре и на развод подали. – Она снова оглядела комнату Павла. – Нет, с этим надо кончать. Поставь ему ультиматум. Нечего быть мягкотелой, а то они тебе на шею сядут. У моей дочери всегда был образцовый порядок. Куклы – все на одной полочке, всякие там безделушки – в ящике. Она знала – если я что-то найду не на месте, эта вещь будет немедленно выброшена, сколько бы она ни стоила. И Светка твердо знала, что так оно и будет.

– Она не протестовала? – осторожно спросил Савва.

– А тут протестуй не протестуй, она знала, что сама виновата – не убрала свои вещи, – пожала плечами Римма. – Но бывало, огорчалась, даже обижалась на меня. На собственной свадьбе она знаете что мне выдала: какого-то зайца плюшевого припомнила, которого я выбросила. Я и забыла про этого зайца, а она помнила, представляете?

– Представляю, – покачала головой Ольга. – Против лома нет приема.

– А хоть бы и лом, но распускать их нельзя! – сказала Римма. – А ты, – она обвела рукой комнату, – позволяешь им вот такое. – И вдруг она замолчала, потому что увидела фотографию, приколотую к стене у окна, которая ей понравилась. На этой фотографии девочка выдувала через соломинку огромный мыльный пузырь. А в нем, словно в волшебном кристалле, отражался многоцветный мир. Какой-то человек проезжал вдалеке на мотоцикле. Несколько пожилых мужчин, собравшихся вокруг дощатого стола, играли в домино. На них оглядывалась веселая женщина, которая развешивала на веревке стираное белье. Так сказать, жизнь двора в городском предместье. И вся эта жизнь отражалась на радужной пленке, которую выдувала девочка. – Смотрите, какая смешная фотография.

– Из-за нее-то я вас и привела, – сказала Ольга, внимательно посмотрев на Савву. И Савва сразу проговорил:

– Танька!

– Вы узнали ее? – обрадовалась Ольга. – Когда мы купили эту квартиру, в ней было полно хлама. Мы неделю его выбрасывали. А эту фотографию дети оставили себе. Она вам что-то напомнила?

– Не знаю, – смущенно ответил Савва. – Всплывают какие-то туманные образы, но ничего определенного. Я только знаю, что эту девочку зовут Танька, то есть Таня.

– Может быть, ваша сестра? Или невеста? – спросила Римма. Она уже загорелась мыслью помочь найти Савве близких. – Давайте сделаем цветной ксерокс этой фотографии и отдадим ее во всероссийский розыск. Или в газетах можно напечатать. Если в сумасшедшем доме сумели отыскать пленного венгра, то уж тут-то Россия. Эта Татьяна должна откликнуться. А с ее помощью можно выйти и на родственников. Вдруг это ваша жена?

– Не знаю, – с сомнением отозвался Савва. – Пожалуй, нет. Я просто не помню, а когда напрягаюсь, у меня сразу сильно болит голова.

Мечты одного директора

Ныне здравствующий директор детского дома своих подопечных детей ненавидел. Как, впрочем, и страну, в которой жил. На вопрос: «Есть ли у вас мечта?» – он многие годы сам себе отвечал однозначно: «Свалить отсюда как можно быстрей».

– Вот она, Россия-матушка, – говорил он соседям, переступая через зловонную лужу, которая регулярно, почти каждый вечер, появлялась в подъезде. – Родились в дерьме, в дерьме и умрем.

Лужу напускали по очереди два хронических алкоголика, Толя и Витя, жившие на той же лестнице. И как их ни воспитывали другие жильцы, даже били, толку от этого не было.

Его детский дом был забит детьми дегенератов, которым в нормальном обществе и рожать бы не позволили. Но с другой стороны, именно нормальные страны, словно сумасшедшие, слали им всяческую помощь. Все больше вещами и детским питанием. Так и тут присосались чиновники из районной администрации – выстроились в очередь, чтобы он каждому из них отстегивал. Но зато комната для интимных встреч – это уж было его ноу-хау. Два года назад, когда он ее оборудовал, на коже аж сыпь появилась от страха. И ничего – все, слава Богу, идет благополучно. Даже несколько крупных чинов пользуются. Можно только удивляться тому, как эти новые господа зациклились на нестандартном сексе. Или подавай им Лолит, или пацанов. Он и сам один раз попробовал с пацаном, думал, может, и правда есть какое особое удовольствие – нет, никакой радости. Но вот даже такой магнат, как Беневоленский, которому все вроде бы доступно, даже тот начал пользоваться. Не догадывается, что за это ему придется заплатить не одного-двух, а сотни три Франклинов.

Поначалу директор мечтал купить на берегу Черного моря дом с мандариновым садом. Летом сдавать комнаты отдыхающим, осенью собирать мандарины, которые растут сами по себе на невысоких деревьях, и жить как король. Но потом на этом самом берегу так забурлило, что мечту о доме пришлось отложить до того времени, пока там устаканится жизнь. Однако жизнь в солнечной Абхазии не устаканивалась, а даже под Сочи покупать дом стало опасно. Тогда мечта его слегка географически сдвинулась. Он слетал по путевке в Анталию и понял, что нашел райское для себя место. Даже познакомился с несколькими владельцами ресторанчиков, которые прежде были такими же, как он, совками и вспоминали прежнюю жизнь как дурной сон.

– А что, дело решаемое, – сказал ему бывший преподаватель атеизма, житель города Ростова Гриша, а нынче мусульманин Махмуд. – Есть небольшой капиталец – и ты король!

И теперь директор детдома заканчивал накопление своего капитала.

Последним вкладом в капитал должны были стать доллары от Беневоленского.

Как же этот магнат, такой ушлый в своем деле, не подумал, что всю его любовь директор снимает на камеру. В принципе, никакой злобы директор к магнату не чувствовал. Какую злобу может испытывать крестьянин к корове, которую каждый день доит, а потом режет на мясо? Да никакой. Только заботу и благодарность. Так и директор. Магнат Беневоленский был для него той же дойной коровой. Но теперь настало время вести его на скотобойню.

Директор запаковал большой из плотной бумаги конверт с видеокассетой, надписал: «Г. И. Беневоленскому, в личные руки» и заклеил скотчем. Внутри конверта было и письмецо, в котором директор излагал свою просьбу, а также предупреждал, что теперь за сохранность его директорской жизни отвечает сам Беневоленский, потому что пять копий лежат по разным адресам и готовы по первому сигналу лечь на стол Генеральному прокурору. Как-никак, статью в УК Российской Федерации о растлении малолетних пока никто не отменял. С копиями он, конечно, преувеличил. На самом деле была одна, она хранилась дома, и даже жена о ней не догадывалась.

В качестве выкупа директор просил немного – всего пятьдесят тысяч зеленых. Для такого, как Беневоленский, это все равно что чихнуть. Он так и писал: «Для Вас это – пустячок, а для меня – радость».

Спустя несколько минут после того, как конверт был вручен нарочному – собственному племяннику, которому директор доверял и не такие дела, – объявился и сам магнат. Он всегда звонил неожиданно, но пока директору везло – во время визитов комната для интимных встреч была как раз свободна.

В этот раз директору пришлось долго ждать прихода знатного гостя у калитки под моросящим дождем. Видимо, у того что-то стряслось по дороге. Директор даже забеспокоился: уж не столкнулся ли племянник с магнатом и не вручил ли уже тот пакет. Это в его планы никак не входило. Но едва он собрался вернуться в корпус, как терпение было вознаграждено. Запропастившийся магнат появился и отрядил «на конфеты детям» две бумажки с портретами президентов: Франклина и Гранта. Исходя из будущей суммы – пустячок, а приятно.

А спустя недолгое время нагрянул другой гость, после которого в душе директора многое переменилось.

Второе пришествие троицы

Савва первым услышал, как кто-то осторожно открывает наружную дверь. Пунечка услышала второй. Она подняла голову и навострила белые пушистые ушки, удивляясь: кто бы это мог быть? Она знала, что это не свои: всех домашних она узнавала сразу. Потом она вспомнила цепкой кошачьей памятью, что эти уже были и что они плохие, но Савва понял это раньше, чем она.

Бандиты вернулись, как и следовало ожидать. На этот раз они пришли в отсутствие Ольги, за полчаса до ее предполагаемого появления. Значит, решили устроить засаду и взять ее на испуг. «Интересно, – подумал Савва, – что они помнят из своего прошлого посещения? Если все прошло правильно, то они не помнят ничего».

Он встал к стене на кухне и замер. Вскоре в коридоре послышалась возня и раздались приглушенные голоса:

– Тихо, ты! Надо, чтобы она сначала ничего не заметила. Коврик поправь. Это говорил главный.

– Он так и был, – недовольно буркнул «дебил».

– Я сказал: поправить! – повысил голос главный. Раздалось недовольное ворчание. «Дебил» поправлял коврик в прихожей.

– Проходим на кухню, – приказал главный. – Спокойно ждем. Сидеть тихо, не курить.

– А я в форточку, – сказал дебил. – Курить очень хочется.

– Я самого тебя в форточку. У них никто не курит, она сразу почувствует запах табака.

Они вошли на кухню. Савва стоял у дальней стены, и они не обратили на него внимания, как будто его и не было в помещении. Главный вынул из кармана пиджака документы, видимо, ту самую генеральную доверенность на квартиру и все Ольгино имущество, затем достал ручку и аккуратно положил все на стол.

– Думаешь, эта сука так тебе возьмет и все подпишет? – с усмешкой спросил «садист». – Помнишь, как она с нами разговаривала? Но я тут кое-что для нее припас.

И он вынул из сумки новенький паяльник.

– Гляди, шеф, чего это у них с раковиной? Жгли, что ли, чего?

– Еще квартиру спалят, – буркнул «дебил».

Если бы не серьезность момента, Савва бы, наверное, рассмеялся, уж очень комично выглядела эта троица. Они решительно ничего не помнили о своем прошлом посещении этой квартиры и осматривались так, как будто были тут впервые. Интересно, правда, как им удалось объяснить своим заказчикам, что прошлое задание не было выполнено?

«Дебил» тем временем подошел к окну и выглянул во двор.

– Слышь, а вдруг опять утечка газа на лестнице?

– Я бы учуял, – отозвался «садист». – Я и в прошлый раз почуял запах, еще когда мы к дому подходили, только говорить не хотел, думал – ерунда.

– Ну-ну, – с иронией взглянул на него шеф. – А чего же не сказал?

– А чего говорить-то?

– Значит, сейчас ничего не почуял?

– Все вроде – норма, – затряс головой «садист».

– А по-моему, это было колдовство, – заявил «дебил». – Она нас сверху засекла и загипнотизировала. Ведьма она, вот что. Как входили, помню, а дальше будто меня по голове ударили.

– Пыльным мешком тебя ударили.

Шеф только взглянул на подручных, не говоря ни слова.

Савва видел, что ему было очень не по себе, а попросту говоря, он боялся. Причем не ножа, не пули, не ментов, а чего-то непонятного, иррационального, и от этого ему было в сто крат страшнее. Он не мог объяснить, почему сорвалось прошлое задание.

«Как же ты, братец, дошел до жизни такой?» – подумал Савва, рассматривая душу главаря, которая не была испорченной вконец, как у того же «садиста». У «дебила» душа была тоже еще ничего, но зато были крепко заблокированы области, связанные с интеллектом и развитием способностей. Но у главного вроде все было нормально. Что же это? Он попытался настроиться на волну мыслей человека, стоявшего сейчас с доверенностью в руках, готового при помощи пыток заставить женщину отказаться от всего, что у нее есть. Сначала ничего не получалось, то ли у главного не было никаких оформленных мыслей, то ли Савва не мог пустить свое сознание параллельно. Наконец появились смутно связанные обрывки: «Дерьмо все… Никогда больше… Кретины… Вот только долг верну, и все… Не отпустят, сволочи… А этот подонок Борька… ненавижу… Скорей бы… Лучше бы она не пришла… Все равно снова… Скорей бы… Взять бы пушку и завалить этого подонка Бельды и его хозяина! Господи, за что?»

Савва внутренне усмехнулся. Он понятия не имел, кто такие Борька Бельды и его хозяин, но видел, как они, бедные, просчитались, выбирая начальника своей боевой группы. Тесты хоть бы, что ли, какие-нибудь проводили психологические. Удивительно, что эта группа вообще могла работать. Начальник – сомневающийся во всем, мягкотелый, хотя тщательно это скрывает, один подчиненный – клинический идиот, второй – садист и психопат. Этот самый неудачный: такие-то первыми открывают огонь во время мирных стрелок, убивают без необходимости и вообще совершенно непредсказуемы.

Он закрыл глаза и подумал об Ольге. Вопреки ожиданиям бандитов, она сегодня задержится минут на двадцать.

Что ж, тем лучше, будет время с ними обстоятельно поработать. Надо успеть, чтобы к тому времени, когда она вернется, все уже было чисто. И может быть, даже и не рассказывать ей о том, что произошло.

Савва стоял и смотрел на троих бандитов, которые сидели в нескольких шагах от него, не замечая его присутствия.

Никакого волшебства здесь не было. Савва не становился бесплотным духом и не натягивал на голову шапку-невидимку, просто он умел делаться незаметным, неброским. Так животные не видят добычу, которая затаилась и не движется, но стоит ей пошевелиться, как она тут же выдает себя. Человек тоже во многом животное, и его зрение так же выборочно. Тут, конечно, мало того, чтобы только не шевелиться, нужно представить себя самого пустым местом, предметом обстановки, мебелью, чем-то неодушевленным. Но еще важнее воздействовать на мозг наблюдателя, чтобы он тоже не захотел тебя увидеть. Савва научился это делать давно, в первый раз испытал свое новое умение на медведе, а во второй – в той самой камере предварительного заключения, куда его забрали для выяснения личности.

Кныш и Ржавый

Его впихнули в душную узкую камеру, где, как ему показалось, не было места не только чтобы лечь, но даже сесть. Как потом оказалось, там обычно живало от девятнадцати до двадцати трех человек. Держал камеру татуированный с ног до головы вор в законе Ржавый, человек, внушавший страх даже бывалым ходокам.

Попав в камеру, Савва не испугался, нет. Старик внушил ему, что страх – чувство плохое л пустое. Ведь хуже смерти ничего случиться не может, а если ее не боишься, то места страху не остается.

Но такое скопление людей, излучавших беду, страдание и агрессию, заставило его замереть. Надо было разобраться в окружающем, а для этого требовалось время.

Савва стоял у самой двери, там, где его оставил вертухай. Заключенные посмотрели на захлопнувшуюся дверь и продолжали прерванные на миг занятия: на нижних нарах резались в три листа самодельными картами, кто-то спал, кто-то сидел, погруженный в свою думу, двое наверху еле слышно переговаривались.

– Чего он приходил-то? – лениво спросил кто-то сверху.

– А хрен его знает, – проворчал один из игравших. – На тебя полюбоваться захотелось. На твою дивную рожу.

– Ты, падла, на что намякиваешь? – неожиданно взбеленился вопрошавший. – Ты, сука, знаешь ли, с кем говоришь?

– С тобой говорю, – как ни в чем не бывало ответил игравший и сделал ход. – А я вот так, по дамам!

В следующий миг перед ним оказался спрыгнувший сверху. Это был парень-коротышка, но с непропорционально длинными и мощными руками и очень широкоплечий. Казалось, его нарочно приплюснули. Такими выглядят герои широкоформатного фильма, спроецированного на узкий экран. Но, судя по ширине плеч и массивности таза, силой он обладал звериной. И душой такой же, сказал бы Савва, если бы старик не научил его уважать зверей и не поминать их лихом даже просто так, к слову.

Непонятно было, чем его так обидели слова игравшего, но он, не говоря больше ни слова, ударил обидчика в лицо. У игравшего, мужика лет тридцати пяти, хлынула носом кровь. Савва отчетливо видел, что вид крови не только не утихомирил коротышку, но, напротив, вызвал в нем прилив дикой ярости. Он стиснул зубы и начал бить мужика с иступленной ненавистью. Игравшие вскочили, бросив карты, которые разлетелись по грязному полу камеры. Всем миром навалились на крепыша, но тот вмиг разбросал нападавших.

– Хватит! Разойдись! – раздался властный голос, принадлежавший, как Савва узнал впоследствии, вору в законе Ржавому. – Эй, Кныш, хватит там!

Но Кныш его как будто не слышал. Савва видел, что у коротышки начинается нечто вроде припадка и что он не видит и не слышит ничего, охваченный единственным страстным желанием – бить, кромсать, убивать.

– Помогите, жизни лишают! – крикнул мужик. Кныша пытались оттащить, но припадок придал ему поистине нечеловеческие силы.

– Хватит, я кому сказал. – Ржавый пошел прямо на бесноватого коротышку.

Обычно одного слова хозяина камеры, известного вора в законе, было достаточно, чтобы прекратить бузу, но в Кныша как будто бес вселился. Ржавый медленно, с достоинством приближался, перекатывая за щекой бритвенное лезвие. Все знали, что этим оружием он владеет виртуозно. В камере затихли. Все ждали страшной развязки. Если Кныш еще раз рыпнется, в следующий же миг его горло перережет острое лезвие, или, если Ржавый решит проявить милосердие, коротышка лишится глаза.

Но тут случилось то, чего никто в камере, кроме Саввы, не мог даже предположить. Коротышка с невероятной силой дернулся, освободился от захвата, которым его держали двое заключенных, и рванулся на Ржавого. Такого никто не ожидал. Это был бунт против пахана, против авторитета. Кто бы мог подумать, что уродец Кныш способен на такое. Все были уверены, что Ржавый легко отметелит бунтаря, а может, и вообще лишит его жизни. Но случилось непредвиденное: в руках у Кныша оказалась заточка. Ее раньше у него никто не видел, видно, он ее держал для особого случая. Еще миг – и маленький, но крепко сбитый Кныш бросился на вора. На Ржавого летели шестьдесят кило железобетонных мышц, вооруженных заточкой и управляемых единственным страстным стремлением – убить.

Ржавый успел бросить бритву, но та лишь полоснула коротышку по лбу, оставив глубокий порез. Рана оказалась кровавой, но не смертельной, и Кныш замешкался лишь на долю секунды. Ржавому хватило ее, чтобы молниеносно отскочить к двери, готовясь к контратаке.

Вся камера, затаив дыхание, следила за поединком. Ибо эта была не простая драка, пусть даже не на жизнь, а на смерть, это была революция, свержение власти. И чем она закончится, было пока непонятно, однако тот факт, что Ржавый не сразу дал отпор, уже говорил о многом.

Кныш сделал выпад, целясь заточкой прямо в горло авторитета, но тут произошло нечто совсем уж неожиданное. Вооруженная рука как будто беззвучно наткнулась на невидимую, но непроницаемую преграду. Коротышка крикнул страшным голосом и повалился на пол, закатив глаза. Ноги и руки его еще несколько раз конвульсивно дернулись, но вскоре затихли. Заключенные, не двигаясь со своих мест, завороженно смотрели на бесчувственное тело Кныша, распростертое на грязном полу камеры. Кровь текла из глубокой раны на лбу, постепенно заливая самодельные карты, разбросанные тут же.

– Совсем порешил, – наконец прошептал кто-то. Внезапно от стены у двери отделилась тень, вернее, высокий и очень худой человек в очках.

– Надо кровь остановить, – сказал он. – Есть что-нибудь, тряпка какая, не очень грязная?

Говорил он тихо, вполголоса, но в камере стояло такое гробовое молчание, что его голос прозвучал оглушительно громко.

Потрясенные зэки молчали. Наконец тот самый мужик, с которым Кныш начал скандалить, сказал:

– Так рубаху порви на нем.

– Да, действительно.

Человек-тень разорвал рубаху Кныша, но перевязывать рану не стал, а склонился над ней и как будто зашептал что-то. Он говорил очень тихо, и слов никто разобрать не сумел. Но кровь, только что заливавшая квадратное лицо коротышки, заметно пошла на убыль, а затем и вовсе остановилась. Человек в очках провел обрывком рубашки по лбу: рана больше не кровоточила.

Зэки вздохнули от изумления.

– Господи, – сказал мужик, с которого все началось.

Человек в очках положил ладонь на лоб Кныша и держал минуты две-три, а когда отнял руку, рана выглядела уже совсем по-другому, как будто даже начала затягиваться.

– Ты кто будешь? – первым отошел Ржавый.

– Савва, – ответил человек-тень.

– Морозов, что ли, Савва-то? – хмыкнул вор, чтобы показать, что он не потерял самообладания.

– Пусть Морозов, – согласился Савва.

– Ты по какому тут случаю? – продолжал спрашивать Ржавый, возвращаясь к чуть не утраченной роли держателя камеры. Авторитет обязывал его ничему не удивляться, даже когда новый человек появляется внезапно сам собой, как будто пройдя сквозь стену.

– Нарушение паспортного режима, – спокойно ответил Савва, глядя вору прямо в глаза. – И для установления личности.

– Ясно, значит, и сам никто, и звать никак, – улыбнулся вор. – Да ты садись, Морозов, присаживайся. Эй, – крикнул он, – манатки Кныша сбросьте там, его место занято.

Мужики немедленно исполнили приказание, и немногочисленные пожитки все еще бесчувственного Кныша оказались сброшенными на пол.

– Кури, – предложил Ржавый Савве.

– Спасибо, – ответил тот просто. – Я не курю.

– И не пьешь? – спросил вор.

– Пью, – кивнул Савва. – Воду пью, квас, взвар, даже молоко иногда.

– Ну ты шутник! – захохотал Ржавый, и все зэки также с готовностью заулыбались. – А как насчет женского полу?

– Нормально, – пожал плечами Савва.

Он хотел прибавить, что душа не имеет пола, но не стал.

– Ну-ну, – сказал Ржавый и замолчал.

Парень был странным, каким-то совсем чудным, но не опасным. Вор так до конца и не мог понять, как тот очутился у них в камере. Не сквозь стену же он прошел. Ржавый повидал на свете немало и знал, что в жизни случается много всякого необъяснимого, но сквозь стены все-таки живые люди не ходят. А потому он сообразил, что нового обитателя камеры привел вертухай, но новичка по какой-то причине никто не увидел, вернее – не заметил. Это было странное, но все-таки самое разумное объяснение. Ржавый, может быть, и отмел бы его как неосновательное, но он один знал, как близок он сам был к смерти, когда Кныш бросился на него с заточкой. Он не успел бы увернуться и понимал это. И не он повалил разъяренного коротыша. Значит, это сделал Савва, больше было некому. Он спас Ржавому не только жизнь, но и кое-что куда более дорогое – авторитет. Потому что без авторитета его жизнь стала бы такой, что смерть показалась бы слаще. И он знал, что Савва это тоже знает.

Ржавый снова посмотрел в глаза новенькому. Но темные глаза смотрели спокойно. Опасности в них не было.

Ржавый не стал бы авторитетом, если бы не обладал тонкой интуицией. Он нюхом чувствовал предателей и наседку определял сразу, с первого взгляда. А особенно хорошо у него было развито чувство опасности, которое не раз спасало ему жизнь. Так вот Савва был не враг, а друг. Это Ржавый знал точно. И не просто друг, а еще и такой, что не станет впоследствии тащить одеяло на себя.

– Не куришь, значит? Ну-ну, – снова задумчиво повторил Ржавый. Он обвел глазами камеру. Зэки сидели молча и ждали, что он сделает дальше. А делать что-то было надо. Например, взять и удавить этого Савву Морозова. Деяние жестокое, но сильно укрепит авторитет, который все-таки сильно пошатнулся. Или? Он снова посмотрел на Савву.

– Какой-то ты непримечательный. Или слово волшебное знаешь? Тебя ведь вертухай привел? А мы тебя не увидели. Как ты это объяснишь?

– Плохо смотрели, – пожал плечами Савва и вдруг сказал: – А вы, Василь Палыч, зря так на меня.

Все остолбенели. Откуда этот новенький мог знать Ржавого по имени-отчеству? У воров так обращаться было не принято. Значит, узнать это он мог только от ментов или следаков, а следовательно, он и есть самый настоящий подсадной. Это ж надо так проколоться! На лбу себе бы лучше написал красными чернилами: «Стукач». Ржавый нахмурился.

– А мое имя-отчество тебе кто сказал? – спросил он.

– Никто, – ответил Савва. – Я подумал, что вас зовут Василь Палыч, – он внимательно посмотрел на вора, – Горюнов. Так?

– Так-то так, – сказал Ржавый. – Только лучше бы ты этого не знал. Жил бы дольше.

– Вы мне не поверили, а зря, – покачал головой Савва. – Вы вот сейчас думаете, как меня лучше убрать: самому придушить, что, конечно, вам будет нетрудно, или напустить на меня Звонаря с Татарином. Вы склоняетесь ко второму – и знаете почему? Потому что вам меня жаль.

Этого уже никакие вертухаи знать не могли. Неужели мысли читает?

– Нет, – покачал головой Савва. – Я не читаю, я угадываю. Иногда получается, обычно нет. Для этого специальный настрой нужен.

Ржавый впился глазами в глаза Саввы и подумал: «Ну и что мне с тобой делать?» Думал он медленно, по слогам, громко, как если бы разговаривал с глуховатым ребенком.

– Ржавый, – сказал после долгого молчания Савва уже совсем другим тоном, – проблема есть. Что с Кнышем делать? Он ведь оклемается скоро, а злобу он на всех затаил. Доверять ему нельзя. Ждать он будет сколько нужно, но потом обязательно снова попытается до вас добраться.

– Пришить подлеца, – проворчал вор, который понял ход мысли Саввы: отвлечь сокамерников и перевести их внимание на внешнюю проблему.

– Можно иначе, – задумчиво сказал Савва.

– Опустить, что ли? – не понял Ржавый, но, подумав, кивнул: – Хорошая мысль. И зубы все повыбить. Будет всю жизнь сидеть у параши.

– Да и это не обязательно, – сказал Савва. – Погодите, я посмотрю, что с ним.

Он поднялся с нар, и в этот самый момент коротышка ожил. Он открыл глаза, перевалился со спины на бок и ненавидящими глазами уставился на Савву.

– Самого опущу, – хрипло сказал он. – Только подойди.

По-видимому, он пришел в себя давно, но не показывал виду, чтобы прояснить ситуацию.

Савва остановился, снял очки и медленно, тихо проговорил:

– Спать.

Кныш сопротивлялся, пытался встать, но упал на пол как подкошенный. По камере прокатился вздох. Савва подошел вплотную к распростертому на грязном полу человеку. Сейчас тот спал, и его тонкие оболочки пришли в относительно спокойное состояние. И все же даже во время сна было видно, как ужасно они искорежены. Савва пошел глубже: комковатая, изъеденная ненавистью и страхом душа не имела даже просвета, она, казалось, целиком состояла из бурых комьев. Не было и намека на присутствие в этом человеке любви, и любви к себе, без которой и никакая иная любовь невозможна. Кныш шел по жизни с чувством: «Я говно, но и вы не лучше меня». Существование его было мукой и пыткой, какой и врагу не пожелаешь. Он люто ненавидел мир и людей, и мир отвечал ему тем же. Главной целью его было растоптать другого, сделать его еще хуже себя.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю