Текст книги "Мужчина для классной дамы или История Тани Никитиной, родившейся под знаком Рака"

Автор книги: Елена Ларина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Когда ее совсем не ждешь

Щеку пришлось залепить пластырем – Борис сам обработал ссадину.

В то утро мы почти сразу сбежали из дома и поехали за город, в Петергоф. В парк не пошли – люди смущали и мешали нам, просто долго бродили по окрестным усадьбам, по берегу залива, пили ледяной грейпфрутовый сок, жевали чипсы и болтали без умолку. Похоже было, что мы оба впали в детство.

– Вчера я чуть не умер, когда увидел этих подонков! Я тебя сперва не увидел, просто понял: что-то не то происходит, монтировку в зубы – и рванул!

– Жаль, я не видела их лиц, когда ты на них бросился. – Я представила себе испуганные физиономии моих мучителей и рассмеялась.

– Не вижу в этом ничего смешного, – нахмурился Борис, – ведь они могли тебя покалечить. Ну хорошо, вчера я смог защитить тебя от этих ублюдков. А если бы я не появился вовремя? Да ты представь только, сколько еще таких подонков! А ты возвращаешься по вечерам одна!

– Ну, слушай, ничего же не случилось. Я часто хожу поздно, а эти возникли в первый раз!

– Все когда-то бывает в первый раз, – строго сказал Борис, остановился и крепко взял меня за руку. – Танюша, я теперь буду тебя всегда провожать по вечерам.

– Ага, делать тебе больше нечего! – сказала я и нежно ему улыбнулась.

В эту минуту он был по-настоящему красив – черные волосы оттеняют бледное лицо, глаза горят. Я вдруг поняла, кого он мне напоминает: мистера Рочестера, благородного и таинственного героя «Джейн Эйр», книги Шарлотты Бронте, которой я зачитывалась еще в школе. Помню, как Эльга Карловна говорила нам, что различные эмоции и чувства способны обезобразить самое красивое лицо и, наоборот, преобразить некрасивое. Тогда я относилась к ее словам скептически, и лишь сейчас до меня стал доходить их смысл.

– Мне есть, что делать, но это все неважно. Главное – это ты.

Когда мужчина говорит такие слова, то женщине нечего возразить.

– Танюш, ты не представляешь, что я себе навоображал, когда понял, что ты не собираешься брать трубку! Этого просто не могло быть! Ты должна была сидеть дома! Ты просто не могла еще никуда уйти! А вдруг, я думал, я вчера обидел тебя? Сбежал, как мальчишка!

До моей пятиэтажки на Гражданке Борис доехал быстро. Взлетел на пятый этаж, позвонил в дверь… Еще раз нажал кнопку звонка и на этот раз долго не отпускал. Дверь не открывали, конечно, ведь в это время я металась, как раненый зверь, по квартире в поисках приличной одежды. Борис прислонился лбом к прохладной дерматиновой обивке двери. Ему хотелось завыть в голос – или лучше сразу умереть.

Он так забавно изобразил, как собрался грызть дерматин моей двери, что я чуть не задохнулась от хохота. Потом настала его очередь хохотать, когда я описывала, как носилась в халате по квартире, раскидывая одежду.

А потом мы целовались, стоя на камне, высунувшемся из воды на изрядном расстоянии от берега. Этот наш первый поцелуй был таким естественным и таким жгучим! Нас просто притянуло друг к другу неизвестной ученым силой. Той самой, что заставляет людей забывать обо всем на свете и совершать прекрасные безумства.

К нашему «целовальному» камню вела дорожка из более мелких камней, едва прикрытых водой. Подскользнувшись на одном из них, я рухнула в воду. Борис тут же нырнул ко мне, утверждая, что он – собака-водолаз. Мокрые и абсолютно счастливые, мы наконец влезли в джип и порулили на мою Гражданку.

По дороге Борис рассказывал мне, как он «дошел до жизни такой», как стал бизнесменом.

– Я начинал с пищевого бизнеса. Тогда, в начале девяностых, у нас в стране вообще нечего было есть. Сенька только родился, Ленка – после родов, ей витамины нужны и вообще полно– ценное питание…

Борис запнулся и мельком взглянул на меня. Глупенький, думает, я собираюсь ревновать его к бывшей жене. Я улыбнулась ему. Что было то было, и быльем поросло.

– …Думал, что, по крайней мере, с голоду не сдохнем. Продуктами тогда многие занялись, да вот только остались в бизнесе единицы. Видела продукты «Тетра-Пак»? Шведские. Это моя тема. А еще начинаю раскручивать компь– ютерный бизнес – я же программист по диплому, так что мне это интересно. Правда, чтобы раскрутиться с компами, нужны деньги. Большие. Или связи со шведами, потому что это их техника. А бросить компьютеры уже невозможно – на них много чего завязано. Впрочем, я уверен, теперь у меня все получится. – Борис посмотрел на меня и тоже улыбнулся: – Мне кажется, ты – моя добрая фея.

Я рассмеялась – как-как, но феей меня еще никто не называл. Хороша фея сорок восьмого размера! Но почему-то на этот раз мысли о своей фигуре не вызвали у меня обычных отрицательных эмоций. Мне было просто смешно – такая пухленькая фея со школьной указкой вместо волшебной палочки. А еще, к своему удивлению, я обнаружила, что мне интересно слушать Бориса. Павел тоже постоянно говорил о своих ларьках, но его «бизнес» был единственной темой для разговоров, которые я поддерживала из вежливости. Может быть, все дело было в том, что Борис рассказывал, не рисуясь и не хвастаясь?

– А ты – мой благородный рыцарь. Знаешь, на кого ты похож? На мистера Рочестера!

– А это еще кто? – Борис подозрительно посмотрел на меня.

– Эдвард Рочестер – герой знаменитого английского романа о любви, написанного в XIX веке. В школьные времена я была от него без ума.

– От кого – от романа или от этого мистера?

– Ну конечно, от Рочестера!

– А он был порядочным человеком?

– Настоящий английский джентльмен! И очень хорош собой… – я лукаво улыбнулась: – Почти как ты.

У дверей квартиры мы вдруг оробели. Я очень хотела, чтобы Борис остался, и он очень хотел остаться, я это чувствовала, но нами снова овладела неловкость. Она сочилась из складок моего насквозь промокшего платья, поселилась в его руках, витала в воздухе, делая наши движения неестественными, а жесты – угловатыми. Я дрожала от холода, руки Бориса покрыли мурашки.

Он быстро поцеловал меня в губы, сбежал вниз по лестнице…

Думать в этот вечер я могла только о Борисе. Его лицо, его улыбка стояли у меня перед глазами. Казалось, я все еще слышу его голос и веселый смех… А стоило мне вспомнить его прикосновения и поцелуи, сердце начинало выпрыгивать из груди, а по телу пробегала мелкая дрожь.

– Здрасте, Татьянсанна!

– Привет, Сень, ты прости, пожалуйста, что я опоздала…

Он улыбнулся и махнул рукой. Вчера Арсений позвонил и пригласил, как он сам чуть смущенно выразился, «на прогулку у моря».

Встретились мы с ним на берегу Финского залива, в том месте, где Смоленка впадает в море. В последний раз я здесь была, когда только что рассталась с Павлом. Тогда шел мокрый снег, дул холодный ветер и заканчивалась жизнь. А сейчас – лето. Ветерок ласковый и теплый, солнце приятно согревает кожу, пахнет водорослями и все у меня – у нас – еще только начинается.

Мы уселись прямо на песок. Он достал пачку сигарет, зажигалку, закурил и автоматически предложил мне. Когда я училась в школе, подросток с сигаретой был сродни ужасному монстру, подрывающему устои общества. О времена, о нравы!

– Я, Сень, бросаю курить вообще-то. Мальчик недоверчиво покосился в мою сторону, весьма ловко выпуская изящные колечки дыма, и сунул сигареты в задний карман.

– Курить – здоровью вредить, да? Это мы проходили…

– Бросаю – и все тут. Так хорошо у воды! Я, наверное, больше всего на свете люблю воду, – если не считать его отца, но об этом Арсению знать пока не обязательно.

– Ой, я тоже! – Мальчик явно обрадовался смене темы.

Мы довольно долго болтали ни о чем: о том, как здорово было бы сейчас поплавать на лодке, и как хорошо, что наступило лето, и славно было бы покормить хлебом нарезающих над водой круги чаек… Потом собирали ракушки, в большом количестве выброшенные морем на берег.

– А папа тоже любит воду, – вдруг сказал Арсений, не глядя на меня. – Только он никогда со мной не ездил на море, даже на залив не ходил.

– Да, к сожалению, так часто бывает, что работа отнимает у взрослых слишком много времени, – я попыталась быть дипломатичной.

– Вот один раз мы с ним были в горах. На севере, в Хибинах. В поход ходили. Там было здорово! Он мне даже горный велосипед обещал купить. Но потом забыл. Он все время обо мне забывает!

– Сеня, а когда твой папа родился?

– Семнадцатого января, а что?

– Так значит, твой папа по гороскопу – Козерог. Ты знаешь, какие сложные люди эти Козероги?

Главное сейчас – не сорваться в привычную колею и не вещать учительским тоном.

– Ой, вы в астрологии понимаете? Клево! Я читал про Козерогов.

– Тогда ты, наверное, читал, что Козерогам трудно демонстрировать свои чувства. Твой отец просто не умеет показать тебе, как он тебя любит. Но ведь слова и подарки еще не означают любви. Ты же понимаешь, что важно то, что у человека в душе.

Арсений молча сопел.

Перекрывая шум набегающих волн, из моей сумки раздался мотив бетховенского «Сурка».

– Танюш, ты где? Я тебя потерял!

– Понимаешь, мы сейчас на берегу залива, недалеко от «Приморской».

– Мы? Ты не одна?

– Я не одна. Но эта встреча важна и для тебя тоже.

Арсений уселся у самой воды, он делал ров из песка и вокруг укладывал ракушки.

– Я сейчас приеду.

– Не вздумай! Я тебе потом все объясню.

– Таня, мы же договаривались, что я всегда буду рядом с тобой!

– Но это не всегда возможно. Вспомни, о чем мы еще договаривались. Что сейчас важно для нас?

– Арсений?

– Ну, наконец-то. Я тебе позже перезвоню. Целую.

Ров у Арсения получился уже совсем глубокий. Я внезапно поймала себя на мысли, что очень хочу взять в руку горсть шероховатых, пропитанных морем и солнцем ракушек и выложить на песке имя – Борис.

– И горы твой папа тоже любит, потому что он Козерог, – продолжила я как ни в чем не бывало.

– Да, знаю. Я читал, что стихия Козерогов – земля.

– А ты кто по гороскопу?

– Рак. Я родился четырнадцатого июля.

Я запрокинула голову и захохотала. Арсений с недоумением смотрел на меня.

– Вот здорово! Надо же! Я тоже родилась четырнадцатого июля.

– Не может быть!

– Ну правда! А вообще, ты знаешь, у меня в школе была учительница английского, Белла Семеновна, старенькая такая старушка, так вот она рассказывала, что практически в любом сообществе людей – ну в классе, к примеру, или в рабочем коллективе – есть те, кто родился в один и тот же день в году! И ты знаешь, я проверяла – так оно и есть.

Арсений смотрел на меня, приоткрыв рот.

– И представь себе, что именно у моей любимой Беллы Семеновны был день рождения – ну угадай, когда?

– 14 июля?

– Да!

Арсений помолчал.

– А она правда была вашей любимой учительницей?

– Ну да, конечно!

Господи, бедный ребенок не знает, что в школу можно ходить с радостью и удовольствием!

– Она была очень добрая и очень любила то, чем занималась, – серьезно объясняла я Арсению. – Мне с самого начала язык чрезвычайно легко давался, просто на удивление, и я ходила у нее в «любимчиках»…

– А почему?

– А я – как сейчас помню – на самом первом уроке прочитала стихотворение – мама занималась со мной до школы, – и Белла Семеновна чуть не расплакалась тогда…

– А какое?

– Тебе действительно интересно? – я прокашлялась.

 
When I’m sad, I want to cry.
When I’m proud, I want to fly.
When I’m curious, I want to know. When I’m impatient, I want to go.
When I’m bored, I want to play.
When I’m happy, I smile all day. When I’m puzzled, I want to shrug.
When I’m loving, I kiss and hug.
 

– When I’m loving, I kiss and hug, – как будто про себя повторил Арсений.

Я внезапно почувствовала непреодолимое желание обнять, приласкать, прижать к себе этого долговязового одинокого ребенка.

Но только глубоко вздохнула.

– А она… – спросил Арсений после паузы, – эта Белла Семеновна… еще жива? Теперь помолчала я.

– Не знаю, Сенечка. Как-то год назад я ехала в метро, было много народу, и вдруг я случайно увидела ее, она сидела и проверяла тетрадки. Кругом толпа, а она сидит и красной ручкой ошибки подчеркивает. Знаешь, она везде и всегда ходила с тетрадками, и тут я ее увидела, и у меня слезы на глаза навернулись…

– И вы… Вы подошли к ней?

– Нет.

– Почему? – тихо спросил Арсений.

– Не знаю. Трудно объяснить. Она была такая старенькая, уставшая, и было много людей вокруг, и я подумала: вдруг она меня не узнает… Ты прав, Сень, надо было подойти.

Распрощались мы вполне довольные друг другом. Я было попыталась напроситься к друзьям Арсения – йогам, объясняя это своим интересом к учению сахаджи, но в этом вопросе Арсений оказался категоричен:

– Нет, Татьянсанна! Вам там будет неинтересно. Про сахаджи я вам сам расскажу.

Следующие несколько дней мы с Борисом не виделись. Он звонил мне каждое утро, справлялся о моих планах на день и не собираюсь ли я куда-нибудь исчезнуть.

– Мистер Рочестер, интересно, а почему я должна куда-то исчезать? – игриво спросила я. – Сижу вот целыми днями дома, как примерная девочка, перевожу какую-то дребедень про синхрофазотроны, а в перерывах учу шведский…

– Это хорошо, – тон у него часто бывал рассеянный. – А у меня тут… обвал полный, немцы завтра приезжают, а сейчас только выяснилось – программа не готова, даже автобус не заказан! Неважно. Ты-то как?

– Я-то хорошо.

– Спина болит?

– Немножко.

– «Немножко»! Надо вставать каждый час и заставлять себя делать упражнения! Я же тебе показывал! – сердился Борис.

Тем, кто часами вынужден работать за компьютером, знакома эта мучительная боль в спине. Но делать упражнения – тоже муки адские, лень невыносимо. Так, встанешь, пройдешься до кухни и обратно – вроде как размялась. Хотя Борис прав, надо себя заставлять. Надо…

Переводы давались мне с трудом. Да и изучение языка продвигалось крайне медленно – только когда удавалось сосредоточиться. А сделать это было ох как нелегко! После утренней болтовни с Борисом я невольно погружалась в приятные мечты о будущем. О нашем совместном будущем… В этом будущем у нас с Борисом было все: любовь, семья, дети! Вернуть себя к реальности мне удавалось только одним вопросом: «Не рано ли я так радуюсь?» Охладив себя таким образом, я принималась за работу, но к вечеру мысли мои снова уносились далеко. Так шло время, а Борис все не приезжал… Как-то, в особенно тоскливую минуту, я набралась храбрости и решила позвонить Борису на работу.

– Здравствуйте, я вас слушаю, – женский голос!

Сначала я хотела бросить трубку, но тут же до меня дошло – секретарша.

– Здравствуйте, будьте любезны Бориса Владимировича Ровенского.

– Бориса Владимировича нет и сегодня, наверное, уже не будет, – что-то этот голос кажется мне знакомым. Где же я могла его слышать? – Что ему передать?

– Спасибо, ничего не надо.

– Он будет на связи через час. Позвоните ему на мобильный. Вы запишете номер?

И тут я вспомнила этот голос. Аллочка! Моя однокурсница, миниатюрная девушка с мягкими белокурыми волосами и капризными интонациями. А к блондинкам я с недавних пор испытываю… довольно-таки смешанные чувства.

– Аллочка! Привет, дорогая! Ты меня не узнала? Это Татьяна Никитина, мы с тобой учились вместе, – я решила, что врага нужно знать в лицо, и вступила в дипломатические переговоры.

– Танька! Сто лет тебя не слышала! То-то думаю, что за голос такой знакомый! Какими судьбами? Зачем тебе сдался мой начальничек? – Похоже, Аллочка искренне обрадовалась, узнав меня.

– А что, хороший «начальничек»? – провела я разведку боем.

– Замечательный! Только вкалывать заставляет с утра до ночи, зато платит отлично. Ты его видела? Интересный мужик, есть в нем что-то такое притягательное…

Этого еще не хватало! Совершенно не хочу, чтобы Борис вызывал у Аллочки интерес.

– Видела. Мужик как мужик, ничего особенного, – заняла я круговую оборону. Для этого пришлось даже перейти на непривычный для меня грубовато-вульгарный тон.

– Так все-таки на фига он тебе?

Вот прицепилась! Открывать карты не входило в мои планы.

– Просто передай, что Таня звонила. У меня в классе его мальчик учится.

– Ох, Танечка, чувствую я, что дело тут не только в мальчике… – Аллочка всегда отличалась догадливостью в сердечных делах. – Ну пока, заглядывай как-нибудь.

Теперь каждый раз, когда Борис будет задерживаться на работе, я буду представлять его с Аллочкой! Ох, ну почему мне так не везет! Мало ли в Питере девиц, превосходно знающих английский, ну почему секретаршей человека, которого я люблю, оказалась именно она – худенькая блондинка с точеной фигуркой? Господи, за что ты посылаешь мне этот крест? Если это поможет, то я обещаю похудеть на три, нет, на пять килограммов!

С горя поулыбалась по Катькиной методике – стало получше. Даже упражнения сделала для спины. Пойду на улицу, развеюсь.

Когда я натягивала свой любимый джинсовый сарафан, который мы покупали еще с мамой, раздался звонок.

Телефон звонил и звонил, а я запуталась в сарафане. Он ну никак не хотел слезать с моей головы! Пришлось наугад схватить трубку и кое-как просунуть ее к уху через плотную ткань.

– Привет, Танюша, мне передали, что ты звонила. – Надо же, расторопность какая, думала я, дергая спиной и свободной рукой пытаясь одернуть сарафан снаружи. – Что-то случилось? Таня, а почему так плохо слышно? Что там за шум?

Я развеселилась, сделала отчаянное усилие и, чуть не разорвав широкую лямку, вылезла на свободу.

– Борис, какие планы у тебя на вечер? Может, ты заедешь ко мне?

– К сожалению, я думаю, у меня ничего не получится. Сегодня в девять, понимаешь, у меня очень важная встреча, и я не знаю, как долго она продлится. – Тон Бориса был усталый и нежный, но я расстроилась. Веселье куда– то испарилось.

– Что ж, ладно, как хочешь.

– Тань, что с тобой?

А что со мной? Я его люблю, жду днями и ночами, а он не может найти для меня нескольких часов!

– Все в порядке. Пока, – и я повесила трубку. Я чуть не плакала. Ну почему какая-то встреча для него важнее меня?! То собирался быть всегда рядом, а то – важная встреча! И еще до кучи – Аллочка…

А я тоже хороша! Сама же убеждала Арсения, что Борис страшно много работает, ужасно устает. Что ему трудно выражать свои чувства. То, что Арсений обижается на отца – это понятно, Арсений – ребенок. А я? Взрослая же тетка! Знаю же, что человек трудится из последних сил, знаю, как ему тяжело! Он из-за своей работы чуть сына не потерял, жена его бросила! А тут еще я со своими претензиями. Ну не могла подождать совсем чуть-чуть!

Мне было мучительно жалко Бориса. Было жалко себя. Я то собиралась ему звонить, то хотела вообще не поднимать трубку, когда он позвонит… Наконец, удивляясь самой себе, решила первой поехать к Борису.

Только спускаясь по лестнице, поняла, что не представляю, куда именно ехать – дома его еще, наверно, нет, а точный адрес офиса я не знаю. Я вышла из подъезда в тот самый момент, когда около моего дома затормозил уже такой родной серебристо-зеленый джип.

Про это

Я не запомнила, как мы с Борисом подни мались по лестнице, как я открывала дверь, как снимала босоножки… Как мы оказались в комнате, на дедовском диване… Вот он расстегивает пуговицы моего сарафана (оказывается, все так просто!), я пытаюсь снять с него рубашку, но пальцы дрожат, голова кружится от его близости… Как я могла подумать, что у Бориса зеленые глаза! Они у него синие, такие же синие, как мой синий сарафан на пуговицах. Какой он родной! Самый любимый, самый родной человек на свете!

– Таня, Танечка! Милая, любимая моя! Я не могу без тебя! Не могу!

«Я тоже не могу без тебя, любимый!» Но я не могу сказать ни слова, я чувствую, что теряю сознание, что душа летит далеко-далеко… К счастью. Да, моя душа летит к счастью.

Время остановилось. Его руки ласкают мое тело, и я не чувствую стыда, я жажду этого еще и еще!

– Ну, пожалуйста! Пожалуйста, любимый! Я не могу больше! Возьми меня!

Все сливается в одно целое – наши губы, тела, дыхание. Сильные и одновременно нежные руки Бориса… Его страстные поцелуи, жар его тела проникают в меня. Как будто издалека я слышу какой-то крик и тут же понимаю: это же я кричу. Мириады фейерверков разноцветными звездами вспыхивают в черноте ночи. Я на миг теряю сознание.

Когда я прихожу в себя, то вижу, что рыдаю на груди у Бориса. А он смеется, нет, плачет, нет, смеется, но по его щекам почему-то текут слезы. И еще я вижу, что ночь белая – ночь белая, а глаза Бориса синие.

Борис смотрел на меня, а я его совершенно не стеснялась. Мне было свободно с ним. Я любила его, любила себя. Мне казалось, что мы стали одним целым, одной плотью, что не осталось ничего в этом мире, что могло бы нас разъединить. Разделить нас теперь – все равно, что разрезать на части живое человеческое тело. От этого умирают. И мы умрем, если нас разделить. Его руки скользили по моему телу, наполняли его силой, теплом и желанием. И я стремилась ощутить каждую клеточку его тела, почувствовать его всего. Вот мы снова полностью вместе, снова полет в вечную беспредельность…

Уснуть этой ночью мы просто не успели – Борису надо было уезжать на его важную встречу. Иногда мы вставали и шли на кухню, жевали какие-то бутерброды… Нам не приходило в голову одеться, мы так и ходили по квартире, прижавшись друг к другу, застревая в узких дверных проемах, ударяясь о мебель, – это казалось нам чрезвычайно забавным.

Уже под утро Борис захотел кофе. Черного, крепкого и сладкого кофе. Я поняла, что тоже всю жизнь мечтала выпить именно черного, крепкого и сладкого кофе, и мы, не отпуская друг друга, пошли ставить чайник. Я закопошилась в буфете.

– Ох, знаешь, у меня, кажется, только растворимый!

– Годится. Иди-ка сюда.

– Куда?

– Да вот сюда, иди. – Борис неожиданно обхватил меня за талию, я охнула и взлетела… на кухонный стол.

Сзади что-то полетело, шлепнулось о пол. Губы Бориса были близко-близко, он быстрыми поцелуями осыпал мне шею, грудь, он опускался все ниже и ниже, глубже и глубже.

– Девочка моя, Танюша…

Господи, как же я раньше жила без всего этого на свете? Как же я не знала, как это может быть на самом деле?

– Я улетаю просто… Улетаю…

Рука, опираясь на стол, попадает во что-то вязкое и липкое, снова что-то падает. Хорошо, что у меня на столе скатерть, а не клеенка! Только бы он не отпускал меня, пусть это продолжается вечно! Я чувствую, как по спине тоненькой струйкой щекотно стекает ручеек пота.

Глаза Бориса не отрываются от моих, и я тону в его взгляде, вся по капельке растворяюсь в нем и боюсь пропустить что-то важное, самое главное, и тело мое сейчас – как натянутая тетива, и я отдаюсь потоку, сметающему все на своем пути и уносящему меня выше, и выше, и выше…

Из нового чайника возмущенно валит пар, он, наверно, сейчас лопнет от напряжения. Стол под нами ходит ходуном, миленький, ну потерпи еще совсем немного, еще совсем чуточку!

– Еще, еще, любимый!… – я опять кричу.

– Я люблю тебя…

– Да, да, да…

Крышка чайника не выдерживает, с глухим хлопком срывается вверх и, красиво, как в замедленной съемке, переворачиваясь в воздухе, с грохотом обрушивается на плиту. Поток наслаждения уносит меня – уносит нас – в свою райскую неземную обитель, и мы летим, вцепившись друг в друга, падаем и падаем вниз, в бездну.

Второй чайник, а ведь лето только начинается! Но я была бы счастлива сжечь целую сотню, нет, тысячу чайников. Я буду зарабатывать исключительно на новые чайники!

Из дома мы вышли вместе, вместе отправились к Борису на работу. Мы не успели заехать к нему домой, чтобы он сменил джинсы на более подходящую для деловой встречи одежду, но Борис сказал, это не важно.

– Танюш, понимаешь, в наше время делового человека можно вычислить по нескольким вещам – по тому, какую марку часов он носит, какие у него ботинки, ну и на какой машине он ездит.

– А какая разница?

– Ну смотрит на тебя твой, к примеру, потенциальный партнер и видит: так, у него «Па– тек Филипп» на руке, а не какое-то «Касио», и приехал он не на лохматой «пятерке», а на неслабой иномарке, значит, деньги водятся у него и можно с ним дело иметь.

– То есть если ты придешь на деловую встречу пешком, с тобой контракт не подпишут? А может, ты прогуляться хотел, и у тебя в гараже, как дома у Карлсона, тысяча «Мерседесов» стоит, а твои «потенциальные партнеры» этого просто не знают?

Борис засмеялся.

– Да, ты права, Танюша, я и сам знаю, что глупо это все, и большинство для «форсу бандитского» себе приобретает всю эту ерунду, но, понимаешь, принято так в нашем бизнесменском мире, правила игры такие, и ты или их принимаешь, или нет.

– Ботинки у тебя… – я посмотрела вниз, под руль. – Действительно ничего! И какой они фирмы?

– Да я забыл, если честно, – засмеялся Борис. – То ли «Балли», то ли… Честно говоря, мне-то совершенно все равно, но удобно, знаешь, купил их в Кельне года три назад и ничего им не делается! Так, раз в три месяца почистишь их тряпочкой, и все!

– Я буду тебе сама теперь их чистить, – пообещала я с энтузиазмом. – Раз в месяц!

– Договорились, Танюш!

– Машина у тебя тоже неплохая, это я уже заметила, а с часами как дело обстоит? – поинтересовалась я.

– Часы я всю жизнь ношу отцовские, – Борис посерьезнел и крепче сжал руками руль.

Пока он в своем кабинете принимал клиента (или партнера по бизнесу, откуда я знаю!), мы с Аллочкой болтали в приемной. Весь мир казался мне прекрасным, все люди – добрыми и замечательными, и я любила даже Аллочку. От ревности не осталось и следа. Какая может быть ревность, когда мы с Борисом так счастливы!

– Танька! Я так рада тебя видеть, ты не представляешь! Как ты? Рассказывай!

Аллочка с любопытством смотрела на меня, а я только глупо улыбалась. Разве можно словами передать, как я? Да этих слов люди не придумали ни на одном языке мира!

– Аллочка, прошу тебя, сделай кофе – на ногах не стою!

– А начальство на ногах стоит? Подожди, дорогая, сначала я напою кофе своего непосредственного начальника и его гостя, а то Борис Владимирович, боюсь, не сможет работать, – на это мне было нечего возразить.

Пока Аллочка со знанием дела доставала чашки, насыпала через фильтр темно-коричневый ароматный порошок, я огляделась. И подумала, что в такой офис можно смело приходить босиком – с тобой все равно сто контрактов подпишут.

Качественный евроремонт, живые, в потолок, пальмы в манерных кадках, пушистые мягкие паласы, мебель в серо-синих приглушенных тонах, явно сделанная на заказ… Стол у Аллочки, например, имел такой вид, словно говорил:

«Ну поработай за мной!» А стул на колесиках вторил: «Ну сядь на меня!» А монитор! По огромному плоскому экрану, лениво вибрируя хвостами, плавали в розовом песке разноцветные рыбы.

– Ну давай, Танька, рассказывай. – Аллочка поставила передо мной манерную чашечку с кофе и уселась напротив.

– Да что рассказывать-то? – Я никогда не умела хвастаться своими любовными приключениями.

– Вот я и говорю, что дело отнюдь не в сыне нашего обаятельного Бориса Владимировича. Да от вас же страстью так и шибает! Ты посмотри на себя в зеркало – все лицо розовое, как будто ты его щеткой терла. Может быть, в следующий раз заставить Бориса побриться? – противно ухмыльнулась Аллочка.

Я осторожно отставила кофе и прикоснулась ладонью к щеке. Действительно, я и не заметила, что мое лицо все горит. Как приятно! Ни за что не буду заставлять Бориса бриться на ночь!

Меня не раздражали слова Аллочки о нас с Борисом. Мне было совершенно все равно, что думает об этом моя приятельница да и вообще все человечество. Никакого человечества не было, мы были – и будем всегда – с ним только вдвоем, вдвоем в нашем волшебном космосе.

А потом мы с Борисом отправились покупать новый чайник. Когда я пыталась объяснить продавщице, что чайники у нас часто сгорают, та предложила купить электрочайник, но я на это пойти никак не могла. Привычка у меня такая, я считаю, чайник должен быть просто эмалированным чайником, который нужно ставить на огонь, причем огонь зажигать не этим современным устройством – как его… пьезозажигалкой, а обыкновенной деревянной спичкой из обыкновенного ко– робка с какой-нибудь нелепой аляповатой картинкой, и долго ждать, пока закипит вода и пойдет пар, сперва чуть-чуть, а потом все сильнее… Может, я жутко консервативна и старомодна, но восхищение испытываю лишь перед таким изобретением цивилизации, как компьютер.

Продавщица не хотела сдаваться и предложила чайник со свистком, чем ужасно рассмешила обоих. Нам еще свистка не хватало! Она, видимо, приняла нас за сумасшедших. В конце концов мы остановили свой выбор на нежно– голубом в желтый цветочек чайнике, похожем на уютного пузатого колобка.

А еще мы долго покупали продукты. Мы были ужасно голодные, но так спешили домой, что ресторан нам не подходил ни в коем случае. Только по счастливой случайности Борис не скупил весь магазин. Когда я разбирала продуктовые сумки, то нашла там, кроме прочего, детскую молочную смесь, коробку сухого корма для собак и три пачки йодированной соли. А потом мы поехали к Борису и уже не выбирались из его квартиры двое суток…