Текст книги "Смерти нет"
Автор книги: Елена Купцова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Шорох шелка за спиной и удушливая волна терпких, крепких духов могли означать только одно – Татьяну Суржанскую.
– Воло-о-одечка! – протянула она немного в нос. – Что-то вы сегодня рано. А Марго, конечно, не предупредили. Опрометчиво, опрометчиво! Жен всегда следует предупреждать о таких вещах. Спокойнее будет жить.
Что-то в ее тоне задело Володю, именно в тоне, а не в сказанных словах, которые он привычно пропустил мимо ушей.
– Что вы имеете в виду?
– Дивный, дивный вопрос, просто классика! – пропела Татьяна. – Вы же хотите спросить, где сейчас прелестная Марго, которая день ото дня становится все прелестнее, вы не находите? Кстати, с чего бы это? Поверьте мне, у женщин это никогда не бывает просто так.
Она стояла перед ним, поблескивая хорошенькими пустенькими кукольными глазками, со слегка помятым и припухшим от долгих ночей лицом, и он вдруг ясно увидел, какой она станет через пару лет: потасканной, отцветшей, неврастенической дамочкой с остатками былой красоты на лице. Ему было и жалко ее, и противно, и в то же время назойливый червячок закопошился вдруг в виске – послушай, послушай, а вдруг ей действительно есть что рассказать. Но природное чувство чести одержало верх.
– Извините, но мне не хотелось бы обсуждать мою жену. Он поклонился ей и скрылся за дверью.
– Болван! – закричала ему вслед Татьяна. – Безмозглый трусливый кролик! Ему в открытую наставляют рога, а он корчит из себя принца крови. Да она уже месяц неизвестно где пропадает целыми днями.
.Ее голос тупым ножом резал слух. Володя подошел к зеркалу в тяжелой раме из темного дерева, оставшемуся еще от прежних хозяев, и резким движением ослабил узел галстука, почему-то вдруг впившегося в шею. Из серебристой глуби на него глянуло пепельно-серое лицо, искаженное кривой гримасой, – лицо, которое некогда принадлежало ему. Обладатель этого нового малосимпатичного лица, несомненно, верил во все те ужасные вещи, которые выкрикивала из-за двери эта женщина.
Услужливая память мгновенно воскресила перед ним облик Марго, ее по-новому блестящие, возбужденные глаза, милые песенки, которые она беспрестанно напевала, отсутствующую улыбку, словно она вдруг уносилась куда-то далеко-далеко, все то необычное, что он замечал за ней в последний месяц. Он был так уверен в ней, что никакие непрошеные мысли не нарушали его покой. А теперь? Как ему жить теперь? Болван, вот уж воистину болван.
Володя достал из шкафа непочатую бутылку водки, налил полный стакан и, не поморщившись, залпом выпил.
Марго летела домой как на крыльях. Сегодняшний сеанс прошел просто великолепно. Ей наконец удалось уловить настроение, соответствующее костюму, который ей предстоит показывать. Все вдруг сошлось – ритм походки, грация движений, музыка жестов. Все элементы сошлись в единый образ, как китайская головоломка вдруг складывается в единую картинку. Придирчивая Варвара была в восторге. Все аплодировали ей, как примадонне. Для полного счастья не хватало только цветов и шампанского, но это впереди. Марго была счастлива. Короткий взгляд на часы вернул ее ,с небес на землю. Уже почти шесть. Ужас! Володя скоро вернется, а у нее ничего не готово. Она вихрем пронеслась по коридору и, не чуя под собой ног, впорхнула в комнату, даже не заметив, что дверь не заперта. Занавески были задернуты, в комнате царил полумрак. Марго протянула руку к выключателю.
– Не надо, – остановил ее голос из кресла. Приглядевшись, она увидела в кресле знакомую фигуру мужа, но только странно ссутулившуюся, скорчившуюся и от этого ставшую будто меньше ростом.
– Ты дома? Так рано?
– Да уж. Извини, что не предупредил. Жен следует предупреждать о таких вещах. Так спокойнее.
Голос звучал плоско и картонно. Марго не могла толком разглядеть его лица и снова потянулась к выключателю.
– Не зажигай, я сказал. Хорошо повеселилась?
– Не понимаю, о чем ты.
– Ну конечно, где тебе понять, ангелочек.
Это последнее слово было выпихнуто из стиснутых зубов, как последнее ругательство. Марго остолбенела. Она еще никогда не видела его таким, ненавидящим, клокочущим от плохо сдерживаемой злобы. Что-то произошло, но что?
Он тяжело оперся на ручки кресла и буквально выпихнул из него свое большое тело. Под ногами звякнули бутылки. Он пнул одну, и она, жалобно бормоча, укатилась под стол. Володя качнулся, чуть не потерял равновесия, но устоял.
– Ты пьян! – изумленно выдохнула Марго.
– Ах, извините, миледи, что предстаю перед вашими светлыми безгрешными очами в таком непотребном виде. Да, я пьян! В дымину пьян. Не каждый же день узнаешь, что твоя женушка наставляет тебе рога, как последняя бульварная…
Он оборвал фразу и шагнул мимо нее к двери. Густой запах спиртного тянулся за ним, как шлейф.
– Я ухожу, – объявил он с торжественностью, которая была бы забавна, если бы не была так ужасна. – А когда вернусь, чтобы духу твоего здесь не было.
Марго опустилась на пол и закрыла лицо руками. Радость, переполнявшая ее еще недавно, улетучилась, как уходит газ из воздушного шарика. И на смену ей пришли отчаяние и боль.
– И ты ушел? Просто так взял и ушел? Даже не спросил ни о чем? И не выслушал ее?
– Ушел не глядя. Гриша вскочил и забегал по комнате, ероша пятерней свою огненную шевелюру. Басаргин сидел у стола, тяжело опершись на него локтями. Стол был сугубо холостяцкий: селедка, раскрошенная краюха черного хлеба, бутылка водки да две рюмки.
– Если так, то ты, Басаргин, еще больший дурак, чем о тебе можно было подумать. Да знаешь ли ты, что Марго – это единственная ценность, какая есть в твоей поганой жизни?
– Она предала меня.
– Только не Марго. Любая баба, но не она. Да я вообще не знаю, за что тебе так повезло в этой жизни. Такая женщина тебя полюбила! Красавица, умница, соблазнительная до дрожи в коленях, и притом настоящий верный друг. Ты хоть понимаешь, чего можешь лишиться?
– Гришка, ты мне друг?
– Друг. Слушаю же тебя, дурака.
– Так вот, как друга прошу – заткнись. И без тебя тошно. Давай лучше выпьем.
– Хочешь совет? -Ну?
– Никогда не пей с горя, сопьешься.
– Умно, но сегодня такой день – все наперекосяк.
– Слушай, – задумчиво сказал Гриша, вертя в руках рюмку. – Тебе надо чем-то заняться. То есть чем-то серьезным, таким, чтобы заняло и тело, и душу. Ты меня понял?
– Угу. Уже занят. Так, что из ушей прет.
– Пойми, твоя контора в счет не идет, – горячился Гриша. – Какой из тебя чиновник! Владимир Николаевич Басаргин на заготовке хлеба, ха! Смех один! Дураку понятно, что это лишь временное пристанище. Для легализации в новых условиях. Но времена меняются.
Володя посмотрел на него мутными глазами, и было в них что-то такое, что заставило Гришу вздрогнуть.
– Времена меняются, это факт. Но не совсем туда, куда ты думаешь. Боюсь, что скоро мы с тобой вспомним этот разговор.
Он плеснул себе еще водки и одним махом выпил. «Вот черт, аристократ, мать его! – с завистью, но и не без восхищения подумал Гриша. – Я всего с двух рюмок уже сижу с кирпичной рожей, блестящей, как самовар. А он всю бутылку почти вылакал, и хоть бы хны. Только бледнее становится и интереснее. Впору портрет писать».
– Есть мысль! – торжественно провозгласил он.
– О, даже так? За это стоит выпить.
– Иронию твою пропускаю мимо ушей. Ты на руки свои посмотри.
Володя с преувеличенным вниманием воззрился на свои руки, лежащие на заляпанной селедочным соком скатерти. Попытался сфокусировать взгляд. Не вышло.
– У тебя руки скульптора, – продолжал между тем Гриша. – Уж поверь мне, я в этом деле понимаю. Приходи ко мне во ВХУТЕМАС, попробуй. Хуже все равно не будет, верно. Попытка не пытка. А глина – это особый материал. Она, как земля, снимает электричество, все это злое, темное, которое в душе накапливается, в себя забирает. Землепашцы не оттого здоровее и лучше нас, что на воздухе с утра до ночи, а оттого, что босыми ногами по земле ходят. Или вот хлеб. Пекари, между прочим…
– Я у тебя заночую? – перебил его Володя, который уже и вовсе перестал воспринимать окружающую действительность. Тянуло рухнуть в сон, как в пропасть, и не слышать ничего, не думать ни о чем, забыться.
– Ночуй, конечно, не возвращаться же тебе к ней в таком виде.
– Это еще вопрос.
– Никакой не вопрос. Завтра же уладишь все как миленький. Иначе я тебя и знать не желаю.
– Ирина не будет возражать?
– Ирина допоздна в театре. Спектакль. Пойдем, уложу тебя на диване.
Басаргин отключился мгновенно. Еще бы, столько выпить, Подумал Гриша, возвращаясь к столу. Живописный раскардаш привлек его внимание. Все предметы, даже крошки хлеба, сложились вдруг в законченную композицию. Он достал небольшой холст, натянутый на подрамник, и принялся набрасывать натюрморт. Память о нечаянно разбитом сердце.
Около полуночи примчались Ирина с Григорием. Марго они застали за стареньким пианино, купленным недавно по случаю. Она напевала что-то вполголоса. Получалось грустно, как капельки дождя по стеклу. Заслышав их шаги на пороге, она развернулась к ним на вертящемся стульчике, стремительно и невесомо.
Она выглядела спокойной и собранной, только чуть бледнее обычного. Решительный разворот плеч, гордая головка на изящной шее. Даже улыбка получилась почти как всегда.
– Хорошо, что пришли. Володя у вас?
– Да. Мы, собственно, потому и забежали, сказать тебе, чтобы не волновалась.
– Спасибо.
– Расскажи скорее, что у вас стряслось. Гриша рассказывает какие-то ужасы. Я ни слова не смогла понять.
Марго пожала плечами:
– Рассказывать-то особо нечего. Я сама во всем виновата. Надо было сразу рассказать ему…
Она запнулась, вопросительно посмотрев на Ирину. От Гриши не укрылось минутное замешательство.
– Что такое? Что за секреты?
– Да ладно, что уж там. – Ирина махнула рукой. – С месяц назад я отвела Марго к Варваре Пановой. Понимаешь, она ищет нестандартных девушек для показа своей коллекции одежды, а Марго так скучно дома одной. Все получилось просто отлично, они понравились друг другу. Марго прямо ожила.
– Это уже все заметили. Но почему было не сказать Володе? Что в этом особенного? Работа как работа.
– Мы решили сделать вам сюрприз.
– Что значит «вам»?
– Дело в том, что я тоже буду участвовать в показе.
– Что за бред! Что у тебя может быть общего с этой сумасшедшей феминисткой?
Девушки так и уставились на него. Первой не выдержала Марго, за ней и Ирина. Они смеялись так звонко и заразительно, что Григорий невольно ухмыльнулся им в ответ.
– Надо сказать, что у тебя сейчас довольно дурацкий вид, – заметила, отсмеявшись, Ирина. – Другим – пожалуйста, а мое не трожь. Все вы такие, мелкие собственники.
– Потому и не рассказали, – добавила Марго. – Что не хотелось лишних сцен. Зря, конечно, лучше ничего не скрывать.
– А что приключилось сегодня?
– Я задержалась у Варвары. Знаете, такой день, когда все получается и легкость необыкновенная. Давно такого не помню. А тут Володя вернулся раньше и напоролся на Татьяну. Она уже приходила, плакала, извинялась, сама не знает, как все вышло. С похмелья голова дурная, скука, ноготь сломался. Да что с нее взять. Ну и решила по-соседски раскрыть Володе глаза. Мол, исчезаю невесть куда, не иначе как любовника завела. Вот, собственно, и все.
– Слава Богу, значит, все уладилось.
Григорий с размаху плюхнулся в кресло, оно даже застонало под его тяжестью, и потер покрасневшие от усталости глаза.
– Ничего не уладилось. Все гораздо серьезнее, чем ты думаешь.
– Не понял.
Марго с Ириной обменялись сочувственными взглядами. «И за что мы их любим, ведь не понимают элементарных вещей, – казалось, говорили они. – И все им нужно объяснять».
– Он поверил, – вздохнула Ирина.
– И сразу, – отозвалась Марго. – Даже не спросил ни о чем. Уж и не знаю, как дальше быть.
– Минуточку, минуточку. – Григорий остановил их решительным жестом руки. – Что значит – не знаю? Из-за какой-то полупьяной идиотки…
– Дело не в ней. Не она, так другая. Недобрые люди всегда найдутся. Дело в нас. Что-то не так в наших отношениях, если я побоялась сказать ему, а он сразу поверил в Татьянины бредни. Он очень обидел меня, очень.
– Послушай, Марго, хоть ты-то не делай глупостей. Вы же созданы друг для друга. Неужели из-за какой-то глупой размолвки выбрасывать все за борт? Я готов признать ваше женское превосходство, так докажите, что вы способны действительно быть умнее нас.
– Хитрый, как змей, – улыбнулась Марго. – И возразить нечего.
Григорий почувствовал близость победы и решил резко перевести игру в эндшпиль.
– Давайте-ка, девочки, разбегаться. Утро вечера мудренее. А завтра ты нас поразишь каким-нибудь неожиданным решением, достойным вас обоих.
– Я останусь, – подала голос Ирина. – Что-то не хочется возвращаться в этот мужской вертеп. Ты себе представить не можешь, во что они за один вечер превратили комнату.
– Мало того! – воскликнул Григорий. – Я еще все это нарисовал.
Володя вернулся на следующий день. Марго была одна. Ирина уже умчалась на репетицию. Он не открыл дверь ключом, как обычно, а постучал с улицы в ставень длинной металлической ручкой, которая по капризу строителей была вделана в стену как раз у их окна. До этого дня ею пользовались только гости, когда хотели просигналить о своем прибытии.
Он стоял под окном и с замиранием сердца ждал. Странно было возвращаться в свой дом к ней как чужому. В оконном проеме возникла фигурка Марго. Он не пошевелился. Она распахнула окно. Оба молчали. Он смотрел на ее осунувшееся лицо, на темные круги под глазами и впервые в жизни не находил нужных слов. «Милая, любимая девочка моя, я так виноват перед тобой!» Верно говорят, что любовь превращает мужчину в глупца. Но именно эти такие нужные сейчас слова не шли с языка.
– Можно мне войти?
– Почему ты спрашиваешь? Это твой дом.
– Но и твой тоже. Можно? -Да.
Он поставил ногу на выступ фундамента, подтянулся и соскочил с подоконника в комнату.
– Хорошо, что ты не принес цветов. Это было бы так… пошло.
– Я тоже об этом подумал. Значит, мы еще понимаем друг друга?
– Выходит, так.
Он опустился перед ней на колени и взял ее руки в свои. Они были холодны, как лед, и так же безжизненны. Он повернул их ладонями вверх и поцеловал каждую, словно губами своими хотел вернуть им утраченное тепло.
– Не молчи, умоляю. Закричи, ударь меня, только не молчи.
– Это что-нибудь изменит?
– Может быть, легче станет, не знаю.
– Я очень люблю тебя, именно поэтому мне так больно сейчас.
Он уткнулся лицом в ее ладони, не в силах поднять на нее глаза. Господи, что мы делаем с любимыми людьми! Как неправильно все, как мерзко!
– Встань, пожалуйста.
На мгновение ему показалось, что в ее голосе прозвучал затаенный смех. Не веря себе, он поднял голову. Так и есть! В глазах ее прыгали озорные искорки, уголки губ вздрагивали.
– Встань, а то эта сцена все больше напоминает картину «Возвращение блудного сына».
Чувство юмора мгновенно вернулось к нему.
– Скорее, возвращение блудной дочери, – пробормотал он, вставая.
– Что ты сказал? – осведомилась Марго.
– Возвращение блудной дочери. Это я про вчера.
– Ты все-таки редкостный нахал.
– Но, согласись, это часть моего обаяния.
– Да уж, – улыбнулась Марго. – Этого у тебя не отнять. – И вдруг, становясь серьезной: – Если это когда-нибудь произойдет и я полюблю другого, ты первый узнаешь об этом. Ты можешь пообещать мне то же? – Нет, потому что этого никогда не будет.
Слова, сказанные Гришей во время их совместной попойки, несмотря на, казалось бы, полное беспамятство, запали в душу. Или, вернее, в подсознание. Володя не помнил точно, что ему говорил Григорий, но почему-то его руки занимали его все больше. Он рассматривал их с новым интересом, как будто видел впервые. Крупные ладони с длинными, хорошо развитыми пальцами. Сильные и гибкие одновременно. «Если абстрагироваться от того, что они мои, – думал Басаргин, – можно сказать, что они неодномерны или неоднозначны. Они изящны, но не изнеженны. В них есть чувственность и мощь. Может быть, Гришка не так уж и не прав».
Он улучил-таки момент и как-то вечером, когда Марго ушла с Ириной в Камерный театр к Таирову, полюбоваться очередной раз блистательной Алисой Коонен в оперетке «Жирофле-Жирофля», отправился во ВХУТЕМАС. Григорий, у которого как раз в это время случился «творческий запой», дневал и ночевал в мастерских. Он ни о.чем не стал спрашивать, отвел Басаргина в закуток, где стояли печь для обжига и небольшой столик. Таз с водой и комок глины. Ничего больше. Такой суровый минимализм пришелся Басаргину по душе. Он взял в руки податливый комок. Пальцы сами пришли в движение, как будто только этого и ждали. Похоже, они хорошо понимали друг друга, его руки и глина.
С некоторых пор у Марго появилось ощущение, что за ней следят. Куда бы она ни шла, одна или с кем-то, все время в спину ей смотрели невидимые глаза. Она физически чувствовала этот пристальный взгляд на своих лопатках, ускоряла шаги, внезапно останавливалась, оборачивалась, но так и не смогла никого заметить. Она сворачивала в подворотни, в проходные дворы, меняла маршруты, но избавиться от неприятного ощущения не могла. Даже дома, за задернутыми занавесками она не чувствовала себя в безопасности. Смутное чувство угрозы стало ее вечным спутником. Казалось, этот таинственный взгляд проникает даже через плотную ткань гардин. Марго поделилась своими опасениями с Володей, но он только усмехнулся и сказал, что это нервы.
– Все твоя премьера. Попей валерьяночки, и пройдет.
Но об этом не могло быть и речи. С запахом валерьянки оживала тень Софьи Карловны, туманный город на воде, и все, что с ним было связано.
До показа оставались считанные дни. Уже готовили зал в гостинице «Метрополь», ожидались важные гости из правительства, пресса, художники. Еще бы, первый показ новой пролетарской моды.
Варвара ходила вся наэлектризованная, только что искры не сыпались, и это ее состояние передавалось окружающим. Все дергались, суетились, метались бестолково. Все валилось из рук, вдруг оказывалось, что что-то не готово или требует срочной переделки.
Марго приходила домой вся выпотрошенная и на все расспросы Володи отвечала уклончиво, мол, сам все увидишь.
Наконец великий день настал. Народу пришло видимо-невидимо, гораздо больше, чем мог вместить зал. Все стулья давно уже были заняты приглашенными, прочие топтались у стен и облепляли подоконники.
Марго гримировалась в одной комнате с Ириной. Ей предстояло выйти последней, как завершающий аккорд. Ирина болтала без умолку. Она уже успела сбегать и обозреть в щелочку зал и теперь рассказывала Марго, кто пришел на показ. Выходило, что сегодня здесь собрался весь московский «бомонд», изрядно приправленный партийными бонзами и безликими типчиками в форме и в штатском, похожими друг на друга, как однояйцевые близнецы.
– И откуда они только берутся, ума не приложу. Может быть, их в лаборатории какой-нибудь штампуют. Пока все идет отлично. Рабочие модели прошли на ура. Ты бы видела, как они вышагивали в своей спецодежде с гаечными ключами наперевес. Полный фурор. Варвара сияет.
Марго все пыталась поймать ускользающее настроение, но ей это никак не удавалось. Ирина все журчала и журчала, пока ее не позвали в зал. Она поправила на себе просторное платье в узкую и широкую полоску, по прихоти автора причудливо разбегавшуюся в разные стороны, как лучики солнца, кинула через плечо последний взгляд в зеркало и выпорхнула из комнаты.
Марго присела перед зеркалом и всмотрелась в свое отражение. Волнуется ли она? Бесспорно. Нелегкая ей предстоит задача – выйти на публику, самую многочисленную, пеструю и взыскательную в ее жизни, и за считанные секунды создать законченный образ, показать совершенно новый стиль и доказать его право на существование Она знала, что Варвара придает особое значение именно ее модели как новой концепции современной моды. Они обе провели долгие часы за ее разработкой и обкаткой. Марго даже предложила некоторые свои элементы, которые, к ее удивлению, были приняты Варварой. Так что она как бы была и соавтором.
– Маргарита, ваш выход.
Девушка-распорядитель просунула в дверь кудрявую головку и задорно ей подмигнула. Неведомый доселе трепет охватил Марго. Вот он, момент истины.
Она прошла по коридору, миновала несколько поворотов и очутилась у входа в зал. Здесь столпились все участники показа и работники мастерской. «Не расходятся, ждут финала, – подумала Марго. – А финал – это я».
– И наконец, наша последняя модель, – услышала она голос Варвары, уверенно перекрывающий шумок в зале. – До сих пор считалось, что женщине в одежде позволено почти все. – Она сделала заметный упор на слове «почти». – Но только женщина новой России может презреть последние запреты и стать истинно свободной. Предлагаем вам вечерний костюм.
Марго вступила в зал и замерла у входа. Очень хотелось скорее пробежать по проходу и закончить поскорее эту пытку, но она держала паузу, как ее учила Варвара. В зале мгновенно воцарилась мертвая тишина, все взгляды устремились на нее. Страха как не бывало. Наэлектризованная атмосфера зала передалась ей, и это электричество бодрящими волнами перекатывалось сейчас в ней, будя каждую клеточку ее тела. Она стояла перед сотнями пар глаз в элегантнейшем черном костюме с широкими брюками, белоснежной рубашке с крахмальным жабо, оттененным крохотной черной бабочкой, и ярко-желтом жилете с черным абстрактным рисунком. Ансамбль довершали черная щегольская шляпа мужского фасона и тонкая трость с серебряным набалдашником.
Скользящим шагом, поигрывая тростью, Марго пошла по проходу. Зал потрясенно молчал. Где-то в середине она неуловимым движением сбросила пиджак и, перекинув его через плечо, продолжила путь. Она не успела дойти до конца прохода, как зал взорвался криками. Девятый вал, цунами, внезапно вздыбившиеся из тихих вод, обрушились на Марго. Одни кричали «Браво!», другие вопили «Позор! Долой!», улюлюкали, аплодировали, топали ногами, свистели. Вспышки фотоаппаратов слепили глаза.
Она шла сквозь плотную пелену восторга и ненависти, невозмутимая снаружи и смятенная внутри, не понимая толком, что происходит. У выхода она остановилась в позе, исполненной невыразимого изящества и женственности, и бросила через плечо победный взгляд на бушующий зал. Но она вовсе не чувствовала себя победительницей, она вообще ничего не чувствовала. Только сердце тяжелым молотом колотилось где-то в горле.
В мастерской царила атмосфера всеобщего уныния. Марго сразу почувствовала это, как только вошла. Никто не перебрасывался шуточками, как обычно, тихий, инертный шелест разговора оплетал просторную комнату липкой паутиной. Впечатление было такое, будто она пришла на похороны. .
Варвара сидела за столом серее серого. Из-за объемистой кипы газет виднелось только ее лицо, поникшее и будто надломившееся.
– А-а, вот и нарушительница спокойствия, – протянула она и посмотрела так, будто именно Марго была виновата в разыгравшемся скандале.
Марго уселась напротив. Накануне они с Володей и всей компанией здорово напраздновались шампанским, разошлись под утро, поэтому выспаться толком не удалось. Голова немилосердно болела, во рту пересохло, в глаза будто песка насыпали. Короче, паршиво она себя чувствовала, совсем не в форме для споров и разговоров.
– Что скажешь?
Марго неопределенно пожала плечами. Это был максимум того, что она могла на настоящий момент изобразить. Желудок выделывал умопомрачительные кульбиты, словно хотел выпрыгнуть и заскакать по столу, как лягушка. Ей стоило гигантских усилий удержать его на подобающем месте.
– Налейте девушке чаю, – криво усмехнулась Варвара. – Не видите, что ли, как мучается.
Перед Марго тут же очутилась кружка с дымящимся чаем. От одного запаха ей стало лучше. Она отхлебнула огненный терпкий напиток и мысленно поклялась себе никогда больше не увлекаться шампанским. Не стоит оно таких мучений.
– Газеты-то читала? – Варвара зашуршала страницами. – Да ладно, не старайся, какой из тебя сейчас читатель. Несчастная жертва славы.
Марго слабо улыбнулась. Вот она, обратная сторона эйфории. Вчера все наперебой доказывали ей, что вся коллекция не стоит и одной штанины ее брюк, восторгались и искренне пели дифирамбы, а так как публика была подкованная, трудно было усомниться в их оценке.
Вчера, когда они все вместе выходили из «Метрополя», журналисты чуть не растерзали ее, окружили плотным кольцом, засыпали вопросами, все просили повторить последнюю позу и щелкали, и щелками фотоаппаратами. Наконец Володя не выдержал, заслонил ее собой и повел сквозь толпу. Еле вырвались..
Вечером самые близкие друзья собрались у них на Малой Дмитровке. У Марго голова шла кругом от поздравлений и звучных тостов. Ирина дулась. На нее никто не обращал внимания.
На шум заглянул Иван.Суржанский. Он тоже был на показе вместе с Татьяной. Подсел к Марго, посмотрел так, словно видел впервые.
– Ох и всыплют они вам завтра, как Бог свят всыплют. – Он не стал уточнять, какие такие «они». – Очень вы мне Зиночку напомнили. Гиппиус. Знавал я ее в Петербурге, еще до войны. Обворожительная была женщина. Истинная Цирцея. Как и та, превращала мужчин в свиней. Правда, они не очень-то и сопротивлялись.
И на этом загадочном высказывании прервался, присоединившись к всеобщему веселью.
Марго повернулась к Володе. Он весь вечер не отходил от нее, глаза так и сияли гордостью. Приятно было видеть, как он восхищается ею. Марго благодарно улыбнулась ему и прижалась щекой к плечу.
– А эта твоя Варвара – смелая женщина, – шепнул он ей на ухо. – Ничего не боится.
Марго так и не уточнила тогда, чего, собственно, Варваре следует бояться, а теперь, вспомнив эту его фразу, потянулась к газетам.
Ни одна не обошла вниманием вчерашний показ. Чего там только не было. Особенно изощрялись «Правда» и «Труд». После короткой, в целом положительной оценки всей коллекции, особенно производственной одежды, они яростно обрушивались на Марго и ее злосчастный костюм. «Вопиющая вульгарность». «Торжество мелкобуржуазной пошлости». «Чудовищный образчик дурного тона». «Эта дамочка нагло насмехается над всеми трудящимися женщинами России». «И в кошмарном сне не приснится, что ткачиха или какая-то другая фабричная работница после смены обрядится в эти попугайские тряпки и пойдет по Тверской, сжимая тросточку в честных мозолистых руках».
Марго не смогла читать дальше. Смех душил ее. Она подняла на Варвару влажные от слез глаза и, давясь, проговорила:
– Воля твоя, не могу больше. Не могли они писать это серьезно. «Тросточка в честных мозолистых руках». Каково?
– Не понимаю, что ты так веселишься. – Голос Варвары звучал сухо и отчужденно, словно ей враз изменило чувство юмора. – Приговор короткий и ясный: это не наша мода. И они правы.
Марго изумленно уставилась на нее. Она ослышалась или как?
– Варвара, но ты же сама говорила, что нельзя делать одежду только для рабочих. Другие стили тоже имеют право на существование, да и рабочие бывают разные. Может, кому-нибудь и захочется после смены пройтись с тросточкой по Тверской.
– Далась тебе эта тросточка, – простонала Варвара. – Твоя, кстати, была идея.
– Но тебе же понравилось, – возразила Марго. – А теперь они пишут так, будто весь костюм целиком мой и я тебя, как бес, попутала.
Сказала и не поверила своим глазам. Жесткая, властная, всегда уверенная в себе Варвара покраснела и потупилась. Она, не отрывая глаз, смотрела на свои руки, и казалось, ничего более интересного на свете больше нет.
– Ты сама подала им эту мысль? Варвара покачала головой:
– Нет.
– Но ты не стала их разубеждать?
– Да, не стала. – Голос ее качнулся, потом вдруг вырос и окреп: – Не стала. А чего бы ты хотела? Чтобы мастерские закрыли?
– Кто же их закроет? Не те теперь времена. «Боится, – поняла Марго. – За свою репутацию боится.
Самолюбие художника. Гордыня. Смертный грех». Марго встала и, натягивая перчатки, направилась к выходу.
– Подожди, Марго, куда ты? – остановил ее голос Варвары. – Я вовсе не хочу, чтобы ты так уходила. Скандал уляжется, и мы еще поработаем вместе. Будем делать новую, истинно народную коллекцию, без всех этих декадентских выкрутасов. У меня уже есть некоторые идеи. Вот, посмотри. Эскизы для тканей.
Она выложила перед ней на стол несколько листов. Марго нехотя подошла. На одном красовался рисунок трактора, на другом – здание завода с трубой.
– Очень натурально. Не хватает только дыма.
– Не язви. Я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь сейчас. Отвлекись. По-моему, очень современно.
– На мой взгляд, даже слишком. Может, ты и найдешь кого-нибудь, кто захочет это носить, но только не я. Судя по всему, мне вообще здесь больше нечего делать.
Марго быстро шла по Садовой, почти бежала. Запоздалые слезы обиды душили ее. Глупо, глупо все закончилось. А как хорошо начиналось. Надежды, радость творчества, союз единомышленников. И все это распалось, как карточный домик, при первом же столкновении с действительностью.
Марго всей кожей ощущала сочувственные, слегка отчужденные и холодноватые взгляды недавних товарищей. Что бы они ни чувствовали в тот момент, никто не нашел в себе достаточно смелости, чтобы поднять голос в ее защиту. А ей и не нужна защита, не нужно сочувствие. Она опять начнет все сначала. Не в первый раз. И сил у нее хватит.
Домой, домой, скорее. Там Володя, там чисто и светло и нет места малодушию и предательству. Марго влетела в парадное и, нащупав в кармане ключ, закопошилась у двери. От пережитого волнения руки противно дрожали. Ключ никак не хотел попадать в замок.
Впопыхах она не заметила, как хлопнула вторично парадная дверь, не услышала приглушенные шаги по лестнице. Внезапно чья-то рука обхватила ее сзади за горло, широкая ладонь плотно зажала рот. Марго отчаянно забилась, пытаясь вырваться, но державший ее лишь усилил хватку. Что-то влажное облепило ей лицо, сладковатый тошнотворный запах забил ноздри. Перед глазами поплыло, извиваясь, черное, страшное. Все тело обмякло, темнота окутала ее.
– Владимир Николаевич, Дмитрий Антипович просил вас зайти.
Басаргин удивленно вскинул брови. Митя? Вот не во время. Рабочий день уже закончился, и он торопился домой к Марго. Он уже прочел несколько статей о показе одежды в «Метрополе» и понимал, что должен сейчас быть рядом с ней. Бедная, бедная девочка! Такая чудовищная нелепость.
– Владимир Николаевич, вы идете?
Молоденькая секретарша нетерпеливо топталась в дверях. Видно, тоже спит и видит скорее домой попасть. В сереньком невзрачном костюмчике она напоминала маленькую незаметную мышку. А ведь хорошенькая могла бы быть, если приодеть со вкусом, подумал Басаргин, глядя на ее личико с тонкой светлой кожей и маленьким вздернутым носиком.
