355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Корджева » Рукопись из тайной комнаты. Книга вторая » Текст книги (страница 4)
Рукопись из тайной комнаты. Книга вторая
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 16:58

Текст книги "Рукопись из тайной комнаты. Книга вторая"


Автор книги: Елена Корджева


Жанр:

   

Триллеры


сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

3

Морозы продержались до конца февраля.

И до конца февраля обитатели хутора не покидали его.

Да и сам хутор, как необитаемый остров, стоял себе, затерянный в лесу, пережидая нелёгкую холодную пору.

Сказать по совести, Густа была этому даже рада. Она с трудом могла представить себе, как будет смотреть в глаза людям, родив внебрачное дитя. Этот позор ей, судя по всему, предстояло переживать всю жизнь. Так что данная морозом отсрочка принималась с благодарностью.

А когда в конце февраля мороз, ни за что не желавший отпускать насквозь промёрзшую землю, всё-таки, теснимый солнцем, начал сдавать позиции, Марта родила.

Этого события ждали. Мама потихонечку готовилась, доставала старенькие, помнящие Кристапа пелёнки-распашонки. Постиранные, они то и дело сушились у печки и аккуратно складывались в стопку. Папа достал из сарая люльку – Густа даже удивилась, как это столько лет хранилось это добро в каких-то сундуках и закромах. Огорчённо покрутив над рассохшимся деревом уже изрядно поседевшей головой, папа принялся что-то строгать и прилаживать, готовя люльку для младенца. Время от времени он посматривал на живот Густы, тоже сильно округлившийся, и, как видно, прикидывал, когда же настанет пора для второй люльки. Папе приходилось нелегко. Ведь обе дочки на сносях, а от отцов детей – ни слуху ни духу. Как ушёл в начале сентября записавшийся на корабль Петерис, так ни одной весточки от него и не было. Знали только, что на корабль он попал. Куда уплыл тот корабль, в какие моря-океаны, не знал никто. В Европе шла война, новости, передаваемые по радио, звучали очень страшно. Но, кажется, военные действия шли только на суше. Поэтому была надежда, что рано или поздно, но Петерис вернётся домой. Для Густы же война в первую очередь означала смертельную угрозу для Георга. Как раз он был в самом центре Европы. И хоть по радио и говорили, что Германия наступает, Густе снились страшные сны, в которых Георг, получивший пулю, падал на рельсы и не шевелился. От него вестей тоже не было с октября. Впрочем, удивляться не приходилось – хутор, отрезанный морозом и сугробами от внешнего мира, вестей не получал ни от кого.

С утра Марта стала держаться за поясницу. А к вечеру стало понятно, что роды уже совсем близко.

Мама, то и дело заглядывавшая к дочери, наконец кивнула. Как видно, родители приняли решение давным-давно. Папа, сидевший в ожидании, только и ждал команды. Немедленно поднявшись и молча накинув тулуп, он пошёл запрягать лошадь. Хлев был большой и вмещал не только коров и лошадь, но и кур и уток. Разбуженные в неурочное время, несушки заквохтали, подняв в птичьем царстве немалый переполох. Да и лошадь, похоже, была удивлена. Только коровы, даже не поведя своими сильно округлившимися боками, продолжали невозмутимо пережёвывать жвачку.

Сани тронулись со двора, чтобы вскоре вернуться и привезти повитуху.

Густа, отвыкшая от посторонних, с ужасом ждала визита повитухи, чей опытный взгляд не мог не заметить явно выдающих беременность форм. Мама, словно читая мысли, тут же распорядилась:

– Кристап, на тебе ответственность. Нечего тут сидеть и прислушиваться, как там у Марты дела. Всё в своё время произойдёт. Ты давай, бери Густу и иди к ней в комнату. Проследи, чтобы ей от волнения плохо не стало.

Кристап, с утра не находивший себе места, наконец-то оказался при деле. Ему было поручено важное задание, к которому он, как и любой почти ребёнок, отнёсся очень ответственно. Посмотрев на Густу, вдруг оказавшуюся на его попечительстве, он приготовился командовать.

Но мама и тут успела раньше:

– Давай-ка, печку подтопи, чтобы потом уж, когда самое трудное начнётся, не отвлекаться.

И пока Кристап был занят печкой, успела шепнуть Густе:

– Нервничает парень. Пусть уж при тебе побудет. Посидите тихонечко, а как повитуху увезём, так и младенчика покажем.

Густа поняла маму с полуслова. Мама тоже не желала, чтобы длинный язык повитухи разнёс новость о потерявшей невинность младшей дочке. Поэтому, как ей не хотелось помочь, временное заточение в собственной комнате она восприняла с благодарностью.

И, сопровождаемая Кристапом, удалилась к своим книгам.

Папа вернулся быстро.

Повитуха – средних лет женщина, закутанная едва не по самые брови, вскоре уже разматывала свои платки возле печки. Густа и Кристап отчётливо слышали каждое слово, сказанное довольно резким высоким голосом:

– Ну здравствуй, Вия. Что, скоро бабушкой станешь? Какие у тебя полотенца белые, спасибо. Сейчас посмотрим, как там у Марты дела. А что, от мужа её вестей никаких нет?

Голос удалился в комнату Марты.

А Густа в очередной раз подумала об удивительном свойстве соседей – знать всё обо всех. Как происходит, что жители затерянных в лесу хуторов каким-то образом знают, что творится у соседей, было загадкой. Но что касается самой Густы, то её положение пока что оставалось тайной. Тайной для всех, кроме семьи, и даже для Георга, что бы с ним сейчас не происходило.

Роды длились долго.

Густа с Кристапом, закрытые в дальней комнате, поначалу пробовали читать. Густа выбрала какой-то исторический роман и сама не заметила, как увлеклась. Кристап тоже слушал с интересом. Но луна за окном уже далеко продвинулась по одному ей известному маршруту, а шум и топанье в доме становились сильнее. Потом Марта закричала. Кристап, окончательно испугавшийся, прижался к Густе и вдруг отпрянул, почувствовав толчки в её животе. Как видно, неродившееся дитя тоже разволновалось.

– Ой, он шевелится! – Кристап смотрел на сестру с ужасом. – Он тоже сейчас родится?

– Родится, конечно, но не сейчас, а когда придёт его время. Он пока слишком маленький, чтобы родиться.

– Маленький… – Кристап с сомнением посмотрел на весьма даже немаленький живот Густы.

– Маленький, маленький, не волнуйся. Сейчас я рожать не собираюсь.

Густа тёплой сильной рукой притянула уже большого, но по-детски напуганного брата к себе и принялась гладить по светлой лохматой голове.

Книжка давно была отброшена, они сидели в ночной тьме, прогоняемой только светом керосиновой лампы, и рука Густы надёжно обнимала брата. Так, в обнимку, он и уснул, доверчиво засопев ей в плечо. Уложив и прикрыв его для тепла полушубком, Густа прикрутила лампу, откинулась поудобнее, чтобы не ныла затёкшая поясница и, глядя на звёздное небо, которое уже покинула луна, ушедшая за конёк крыши, слушала звуки ночи. Она слышала, как кричит Марта, как взволнованно меряет шагами соседнюю комнату папа, как время от времени что-то командует своим высоким голосом повитуха… И вдруг нервную суету этой бесконечной ночи прорезал новый тоненький звук – заплакал появившийся на свет малыш.

И все остальные ночные звуки затихли. Не кричала Марта, не скрипел половицами папа… Только тоненький голосок новой жизни пробивался из-за закрытой двери. И звучал-бормотал ставший вдруг ласковым голос повитухи.

И под это умиротворяющее бормотание Густа заснула, давая отдых и своему сильному, полному новой жизни телу и измученной думами и тревогами душе.

4

Утром никакой повитухи уже не было.

Зато на подушке рядом с Мартой лежала новорождённая. Девочку туго завернули в свивальники, видно было только маленькое красненькое личико. Малышка спала, набираясь сил после родов.

Марта не сводила глаз с долгожданного, так тяжело ей доставшегося дитя.

Мама с папой тоже ещё спали – ночь выдалась длинной и хлопотной.

Но новый день уже набирал силу, и кто-то должен был его начать. И Густа с Кристапом принялись за хозяйство. Уже была растоплена печь, приготовлен завтрак и накормлена Марта. Обитателей хлева тоже не забыли. Лошадь, всю ночь простоявшую запряжённой в санях, угостили хлебом, густо посыпанным солью. Она с удовольствием ела лакомство, щекоча мягкими губами ладошку мальчика.

Потом проснулись остальные.

День, не вовремя начавшийся, так же и продолжался. Делать ничего не хотелось, да и, как будто, не нужно было. Налюбовавшись спящей малышкой, семья уселась за стол, чтобы выпить кофе и обсудить новости.

Новостей оказалось много.

Повитуха была в курсе всего, что происходило в округе, пока семья сидела взаперти на своём хуторе. И получив в своё распоряжение новые, нетронутые новостями уши, она обрушила сначала на маму, а потом – в дороге – и на папу град всевозможной информации обо всем и обо всех. И теперь мама, папа, Густа, Кристап и вышедшая к столу Марта обсуждали это изобилие новостей, пытаясь отделить важное от второстепенного. После новостей о том, кто, не пережив зимы, умер, а у кого – пополнение в семействе, на первое место вышло известие страшное. Оказалось, уже с начала зимы в округе промышляют бандиты, разоряя маленькие хутора.

С одной стороны, верить этому не хотелось – никогда раньше не водилось в местных лесах этой напасти. Но кто знает… Невероятно сухое, неурожайное лето и последовавшая за ним суровейшая зима… Такие погоды могли разорить не одно хозяйство. И раньше бывало, что появлялись на хуторе бродяги, не имевшие собственного крова над головой. Мама всегда выносила им хлеба. Несколько раз им даже давали на ночь кров в старом сарайчике, где родились когда-то Марта и Густа. Но никогда на родительской памяти не приходили бродяги с враждой. Получив свой кусок, благодарили и уходили, пожелав мира приютившему их дому. Поэтому рассказ о бандитах был встречен с недоверием.

С другой стороны… Папа, отвезя повитуху, купил-таки в городе новые батарейки, и теперь радиоприёмник, возвратившись к жизни, вещал с буфета. И ничего утешительного он не говорил. Война продолжалась, и часть польского населения бежала от германской армии на восток. С другой стороны, оказалось, что уже с ноября идёт ещё одна война – советско-финская. И Советы заняли Западную Украину и Западную Белоруссию, откуда тоже пошла волна беженцев. Кто знает, какие они, эти беженцы, и не пришли ли они уже в эти далёкие леса.

Ответов на эти вопросы ни у кого не было.

По просьбе папы Густа достала из своих книжных запасов карты, и, нависнув над ними, семья пыталась прикинуть, как далеко стоит их хутор от мест, поражённых войной. По картам выглядело, что далеко. Между занятой немцами Польшей и хутором была целая Литва и большая часть Латвии. С востока тоже, казалось бы, идти и идти…

Кристап высказался неожиданно: «А может быть, те, кто беженцы, они отнимают дома у тех, кто встречается по дороге. А те, у кого отняли, тоже вынуждены идти и отнимать еду и кров для себя, тогда им не так далеко идти».

Мысль была неожиданной и спокойствия не принесла. Мама, встав из-за стола, отошла к комоду и старательно принялась что-то там перебирать, пытаясь занять свои мысли чем-то более простым, чем мировая политика. Папа же, напротив, завис над картой, изучая её. Загребя в широкую ладонь горсть щепочек, он расположил их на карте и передвигал взад и вперёд, пытаясь понять, как и куда движутся по Европе беженцы, которых согнала с насиженных мест война. Его руки двигались над картой плавными загребающими движениями, а губы шевелились, словно он что-то считал.

Густе же карта перед глазами нужна не была. Положив ладонь на свой круглый живот, где почему-то снова разбушевался её будущий малыш, она думала о Георге. В отличие от них, запрятанных в курземских лесах, он-то как раз и был в центре той самой войны. И с октября от него не было никаких вестей.

5

Выбившаяся из колеи с появлением малышки, жизнь на хуторе снова наладилась.

Повеселевшая Марта, которую больше не тошнило по утрам, порхала по дому, время от времени давая грудь дочке, едва та принималась кряхтеть и хныкать. Молока, к счастью, хватало, опасался папа зря. К тому же в хлеву стояли три стельных коровы, которым его стараниями хватало запасов сена. И скоро уже должны были появиться на свет телята, а с ними – и молоко, и свежий сыр, и творог.

Мороз отступал, солнышко, теперь хоть пару часов в день дающее тепло, трудилось над сугробами и сулило весну. И хотя ночи пока были морозными, Густа больше не просыпалась от леденящего холода. Теперь её будил ребёнок. Он буянил и брыкался в утробе, снова и снова напоминая о том, что совсем скоро и ему пора будет появиться на свет.

В начале марта одна за другой отелились коровы. Принимали телят мама с Мартой, выскакивавшей из хлева только чтобы покормить малышку. От Густы, предложившей было свою помощь, мама отмахнулась:

– Давай-ка мы без тебя справимся. Тебе сейчас нагибаться трудно, вон какой живот нарастила. Да и незачем, вдруг за компанию решишь раньше времени родить. Присмотри лучше за малышкой, пусть руки привыкнут к дитю.

Спорить с мамой было бесполезно, она, как всегда, была права. И Густа, завернув как следует девочку, вышла с ней во двор подышать.

Несмотря на мороз, уже вовсю угадывалась скорая весна. Небо, всю зиму бывшее серым, теперь напиталось яркой голубизной, с которой светило, стараясь растопить как можно больше сугробов, солнце. Берёзы, простоявшие всю зиму недвижными и заледеневшими, теперь потихоньку оживали. До листвы, конечно, было очень далеко, но ветки, оттаявшие на солнышке, как длинные тонкие руки, махали, подчиняясь дуновению лёгкого ветерка. В хлеву жалобно мычала корова и тоненько мекал уже народившийся теленок, на руках у Густы сладко сопела малышка Марты, а в животе напоминало о себе её будущее дитя. Жизнь громко заявляла о своих правах.

6

Папа повёз на рынок свежий сыр.

А привёз – целый ворох писем. Точнее, телеграмму и письма. Телеграмма была свежей, а письма – нет.

Где они бродили всю зиму, было неизвестно, но почтмейстер вручил приехавшему в город папе пачку конвертов:

– Держи, Янка. Небось, дочки-то твои заждались.

И это было правдой! И Марта и Густа действительно заждались. Ни та ни другая не получали известий от своих мужчин с осени, и конверты были разобраны немедленно.

Телеграмма была от Петериса: «Я в Филадельфии. Расчёт получил. Ищу судно обратно».

Марта, быстро прочитав то, что было напечатано на длинной узенькой полосочке, растерянно смотрела на Густу:

– Филадельфия – это где?

Густа стояла у стола, прижимая к груди около десятка конвертов. Она не успела их даже рассмотреть. Единственное, что бросилось в глаза, это почерк, знакомый и любимый.

Но конверты были отложены, а на столе появилась карта, на которой, за большим-пребольшим Атлантическим океаном широко раскинулась Америка, на побережье которой красовались крохотные кружочки городов. И один из них носил имя «Филадельфия». Марта стояла, растерянно глядя на этот кружочек, где, судя по телеграмме, был сейчас её муж. В голове не укладывалось, как мог Петерис оказаться аж за океаном, в городе, названия которого она ни разу и не слышала. Папа тоже смотрел на карту.

– А покажи, дочка, мы-то где?

Густа, взяв щепочку, показала, где к западу от Риги находится Курземе с их маленьким, затерянным в лесах хутором. Папа долго мерял карту ладонями и кряхтел – Филадельфия была слишком далеко. География семьи стремительно расширялась.

Оставив родных вздыхать над картой, Густа умчалась к себе вместе с ворохом конвертов. Вывалив их на стол, она было занесла руку, чтобы схватить и открыть уже хотя бы один из них, но вдруг непонятно отчего заробела. Вестей не было так давно, а радио говорило такие страшные, не укладывающиеся в голове вещи, что казалось – откроешь конверт, а оттуда выскочит и набросится на тебя очередная плохая новость. Так что Густа, в попытке успокоить разбушевавшееся сердце, а заодно – буянившее в животе дитя, оперлась одной рукой на стол, другой рукой раскладывая конверты так, чтобы самое раннее письмо оказалось самым первым. Ей казалось правильным не торопиться узнать последние новости, а читать сначала, отдаляя от себя момент истины.

Наконец она решилась.

И вот первое письмо, освобождённое от изрядно затёртого конверта, с шуршанием расправлено на столе. Буквы больше не прыгают перед глазами, и можно, скользя глазами по строчкам, начинать читать, представляя, как голос Георга говорит эти слова, так долго томившиеся в заточении неоткрытого письма.

К вечеру письма были перечитаны не один раз. Густа вновь и вновь возвращалась к ним, пока, кажется, не выучила наизусть. Смысл всех писем, в сущности, был очень простым. Их содержание сводилось к тому, что Георг по-прежнему её любит и крайне обеспокоен затяжным молчанием. Письма были полны тревоги. Потому что, несмотря на все чувства, приехать он пока не может. В военное время такой отъезд был бы приравнен к дезертирству. Стало быть, скорой встречи ждать не приходилось. В одном из писем упоминалось, что в Дортмунд благополучно прибыло семейство Шварцев и что герр Шварц и Эмилия получили места на заводе.

Густу на минутку кольнула ревность: как же так, эта тихоня Эмилия работает на заводе Георга и, вероятно, может встречаться с ним хоть каждый день, а ей – Густе, приходится сидеть в полной неизвестности в этих лесах, хотя именно она вынашивает дитя Георга.

Но Эмилия больше ни в одном письме не упоминалась, и ревность, не получив пищи, быстро прошла.

Читая и перечитывая эти листки, Густа сообразила, что Георг, скорее всего, даже не догадывается о её беременности. И она принялась строчить ответное письмо. Она писала, черкала и переписывала заново, пока в комнату не заглянула мама: «Ну что ты сидишь тут, полуночница. Все уж и спать легли, а ты так и не ужинала. Давай-ка, иди поешь и – спать. Утром, на свежую голову, небось дело лучше пойдёт».

Как всегда, мама была права.

И пока весь дом спал, они с мамой долго сидели, вполголоса обсуждая всё, что должно произойти, независимо ни от войны, ни от писем, ни от новостей. Нужно было готовиться к рождению ребёночка без отца.

Через неделю, когда папа снова вёз на рынок сыр, в кармане у него лежало и письмо для Георга. Он должен был узнать о ребёнке.

7

Вечером к ним пришли.

Лошадь, давно распряжённая, стояла в хлеву, а семья, умаявшаяся, как и всегда в базарный день, сидела за столом.

Дверь распахнулась внезапно и широко, впустив в натопленную избу волну снежного раннемартовского холода. На пороге возник человек, до бровей замотанный в какие-то шарфы. В руке он держал оружие. Густа намётанным глазом сразу распознала охотничье ружье «Модель 37» компании «Зауэр», превращённое незваным гостем в обрез. Короткий ствол на миг отразил блик от лампы и тут же уставился двумя неподвижными чёрными точками, как глазами, на сидящих за столом.

– Да тут, никак, веселье! И еда есть, и бабы!

Под рукой у державшего обрез в избу проскользнул второй, тут же длинной тенью метнувшийся в сторону от возможной линии огня. Цепким взглядом обежав комнату, он скользящим движением кинулся к закрытой двери, за которой спала малышка Марты. Марта протестующе вскрикнула и осеклась, увидев, что ствол, неизвестно как появившийся и у второго, направлен прямо на неё.

– А ну, заткнись! – грубо рявкнул длинный. – Дойдёт до тебя очередь, тогда и покричишь.

И он широко распахнул дверь. Ребёнок, разбуженный шумом, захныкал.

Убедившись, что кроме малыша в комнате больше никого нет, бандит рванулся к комнате Густы. Не сразу распознав в темноте, что и там никого нет, он вглядывался в пространство, казалось, бесконечно. Но в итоге, удовлетворённый осмотром, он повернулся к двери:

– Заходите, гости дорогие. Хозяева уж и стол накрыли, заждались, небось.

Бандитов оказалось трое.

Закрыв входную дверь, они торопливо разматывали свои шарфы, не опуская при этом оружия.

– Ты уверен, что больше никого нет?

Голос третьего показался знакомым и заставил Густу насторожиться. Она с нарастающим ужасом разглядывала лицо, до этого закрытое шапкой и большим воротником тулупа. Ошибиться было невозможно. В памяти немедленно всплыла история с кражами из оружейного магазина и придуманная ею же ловушка. Тогда в магазине была кровь. Сейчас она снова ясно видела соломенные, изрядно поредевшие волосы и узкое лицо. Вот только лицо это не было гладким, ото лба к скуле, пересекая глаз, тянулся бугристый неровный шрам, прищуривавший этот самый глаз в какой-то дьявольской усмешке. Без сомнения, это был тот самый ловкач-приказчик Иво. И было очевидно, что при необходимости он не только украдёт, но и использует оружие по назначению.

Длинный, бывший, видимо, главным в шайке, подошёл к столу первым. Пнув Кристапа так, что тот отлетел в угол, он немедленно уселся на освободившийся табурет.

– Ну что, хозяйка, – обратился он к охнувшей от ужаса маме, – принимай гостей. Видишь, мужики с мороза, устали, изголодались. Или вы уж от настоящих мужиков отвыкли? Сейчас напомним, вот только поедим поперва.

Мама, посмотрев на Кристапа, стонавшего в углу, поднялась:

– Садитесь, угощайтесь. Сейчас я чайник вскипячу.

Марту, метнувшуюся было к хнычущей дочке, перехватил, поймав за юбку, второй бандит:

– Повремени-ка, красавица. Посиди со мной.

И, усевшись на лавку, он силой посадил её к себе на колени.

– Ишь ты, борзый какой. Самую сдобную ухватил, – захихикал Иво.

Но вдруг затих, пристально разглядывая Густу своим навечно прищуренным глазом.

– А ведь я тебя знаю… – Задумчиво протянул он. – Это не твоей ли милостью я красоты лишился?

Густа с ужасом смотрела, как перекосилось и налилось кровью лицо, стремительно приближавшееся к ней.

– Нет, я и есть-то не смогу, пока на тебе не отыграюсь! – И мощная рука буквально выволокла её из-за стола.

Увидев выпирающий живот, бандит окончательно осатанел:

– Ах ты, сука! Небось шварцево отродье носишь, шлюха подзаборная!

Шквал грязных ругательств обрушился вместе с градом ударов. Густа, зажмурившись, согнулась, пытаясь прикрыть от ударов живот и уже совсем не понимала, что происходит. Страх и боль длились и длились. Окончательно потеряв голову, она слышала сквозь боль какие-то крики и шум.

В какой-то момент оказалось, что кричит от невыносимой боли она сама. Не в силах удержаться на ногах, она упала на пол и, получив жестокий пинок сапогом под ребра, ощутила, как потекла из неё жизнь, свивая по дороге в тугой клубок внутренности и унося с собой будущее дитя.

Но смерть, подойдя, казалось бы, вплотную, всё-таки отступила.

Сознание возвращалось. А с ним и непрекращающаяся жуткая боль. Густа с ужасом поняла, что она рожает прямо сейчас, вся избитая и израненная, здесь, на полу. Никого из домашних не было видно, но звать на помощь Густа не решилась. «Господь не позволит пропасть невинной душе, – подумала она. – А я уж постараюсь для дитяти». И, едва не теряя вновь сознание от жесточайшей боли, она постаралась прислушаться к своему телу, которое, повинуясь природе, выпускало на свет новую жизнь.

Детей оказалось двое.

Два маленьких комочка пищали, лежа рядом с ней на холодном – печка давно простыла – полу и нужно было, несмотря ни на что, вставать, чтобы позаботиться о них.

С трудом – ломило тело и очень кружилась голова, но Густа поднялась. Скинув мокрую от крови, липнущую к ногам юбку, она подхватила детей и унесла на свою кровать, где и оставила, чуть обмыв водой из чайника, давно простывшего, и завернув-закутав в тёплое одеяло.

Только теперь, убедившись, что оба ребёнка – мальчик и девочка – в безопасности, Густа сообразила оглядеться по сторонам. Вновь выйдя в большую комнату, она застыла, закрыв обеими руками рот, чтобы не закричать от ужаса. По дому словно прошёл ураган: стол и лавки были перевёрнуты, станок – мамина гордость – стоял, перекособочившись и едва не падая, а по ногам тянуло ледяным холодом из неплотно прикрытой двери. И что-то тоненько то ли скрипело, то ли пищало, Густа не могла разобрать. И никого не было видно.

Решив начать с очевидного, Густа плотно притворила дверь и разожгла печь. Ей, обычно такой проворной, это далось нелегко. Избитое и измученное тело двигалось так, словно она шла под водой. Чтобы не упасть, молодой женщине то и дело приходилось останавливаться, опираясь то на стену, то на печь. Обнаружив, что пальцам горячо, Густа увидела, что стоит возле уже изрядно нагревшейся печи, упираясь в неё руками. Видимо, она всё же отключилась. Заторопившись к детям, она заглянула к себе. Оба крохотных ребёночка спали, пригревшись в одеялах, откуда торчали два красных личика с сопящими носиками. Успокоившись, Густа пошла искать остальных.

В комнате Марты было темно. Но именно оттуда доносился тихий непонятный звук. Там обнаружилась мама. Вся в запёкшейся крови, она баюкала на руках Кристапа, молча, почти не шевелясь. Только время от времени из её горла с трудом вылетал тонкий сипящий звук. Кристап не шевелился совсем. Малышка Марты лежала в своей люльке тихо и, кажется, спала. Больше никого в доме не было.

Густа и сама не понимала, что ею движет, но самым важным сейчас ей казалось найти всех. Потом, потом она подойдёт к маме и поможет ей нянчить Кристапа, а пока – нужно торопиться найти папу и Марту. Наскоро накинув юбку и тулуп, она заспешила во двор. Уже за дверью стало понятно, что ураган прошёл и по двору: дверь в хлев была распахнута настежь, поленница повалена, а рядом с поленницей – Густа обмерла от ужаса – раскинув руки, лежал папа, у головы которого растеклась бурая, уже остывшая лужица. Папа лежал без тулупа прямо в снежно-грязной каше, уже схватившейся к вечеру ледяной коркой, и стонал. Подбежав к поленнице, она ухватила папу за руку и потянула к дому, скользя по грязи и чувствуя, как вновь бежит по ногам кровавый ручеёк. В глазах темнело, силы почти закончились, но папу надо было спасать, и она тащила из последних сил. В какой-то момент она почувствовала, что тащить, вроде бы стало легче. Откуда-то появилась Марта, тянувшая папу за другую руку. Так, вдвоём, сестры принесли отца в дом.

Сил больше не оставалось. Их не было совсем. Но на полу лежал раненый папа, за стенкой тихо сипела, баюкая Кристапа, мама, и целых три маленьких человечка тоже нуждались в заботе. И больше не было никого, кто мог бы чем-то помочь. Отступать было некуда. Не говоря ни слова, сестры принялись спасать то, что можно было спасти.

К ночи масштаб бедствия стал ясен.

Кристапа больше не было. Мальчик, получивший удар в висок, умер, наверное, сразу. Во всяком случае, лучше было бы, если бы он умер сразу, чтобы не видеть, как надругаются бандиты над его матерью и сестрой, в то время как вторая сестра, потерявшая от побоев сознание, валяется на полу грудой тряпья. Папа жив и даже в сознании. Но у него пробита голова, а от лежания на холодной земле он хрипит, как расстроенный аккордеон. Мама… Ну, если не брать во внимание побои и то, что не должно происходить ни с одной женщиной, то и она и Марта – в порядке. Густе, избитой и родившей двойню, тоже неплохо бы восстановить силы. Но она – в порядке. У неё дети, и она должна быть в порядке, несмотря ни на что.

Да, у них больше нет лошади. И бандиты свели со двора двух коров.

Но у них есть дом, в доме есть печка, а значит – есть тепло. И есть одна корова и два телёнка. Если удастся их поднять, то через год снова будет три коровы. Да, и самое главное: у Густы и у Марты есть молоко, и их дети будут жить.

Ночь Кристап проведет в сенях. А завтра, прямо с утра, Густа пойдёт в город и позовёт помощь. Она организует похороны и панихиду. И нужно будет позвать к папе врача. Она сделает всё, что нужно. А пока она лежит в постели и, засыпая, слышит, как хрипит за стенкой папа, как ворочается во сне наплакавшаяся на всю жизнь мама, и как сопят два носика малышей.

Остальное – завтра.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю