Текст книги "Рене по прозвищу Резвый"

Автор книги: Елена Кондаурова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Рене обернулся к Сиплому. Борт «Инфанты» был выше борта шнявы всего лишь на половину человеческого роста, и лезть было не высоко, но нога Сиплого не очень-то слушалась его в последнее время.

– Может, останешься? – с надеждой спросил он друга.

Тот, сжав зубы, отрицательно покачал головой.

– Помоги дойти, а там уж я сам.

Рене дотащил его до лестницы, в которую Сиплый вцепился, как в родную мать, а сам схватился за соседнюю. И по тому, как перекосилось лицо его матлота, сразу понял, что Сиплый не долезет. Однако тот еще сильнее сжал зубы и упрямо пополз вверх. Рене снизу подпирали, кто-то грубо выругался, чтобы не задерживал, и он птицей взлетел на борт фрегата. Перепрыгнул, огляделся, никого из испанцев поблизости не было. Решил, что несколько мгновений у него есть. Быстро перегнулся через борт и, вцепившись в рубашку Сиплого, с воплем вытащил его на палубу. Тяжелый, зараза. Оба упали. Сиплый, бледный до синевы, хрипло дыша, вытащил саблю.

– Дай тебе бог здоровья, сынок. А теперь вперед!

Кое-как поднялся и, сильно припадая на одну ногу, направился в самую гущу схватки. Рене, тоже сжав в одной руке саблю, а в другой пистолет, побежал следом за ним. Ну не мог он его бросить.

Почти сразу на Сиплого набросился испанский офицер. В блестящем шлеме, кирасе поверх красной рубашки, с острыми усами и бородкой клинышком. Рене выстрелил ему в лицо, и он упал. Сиплый недовольно зарычал и быстрее захромал к дерущимся. Рене сунул пистолет за пояс и хотел было бежать за ним, но тут его сбили с ног, он упал и откатился в сторону. На него тут же набросились два солдата с длинными шпагами, умело зажимая между богато украшенной резьбой рубкой и еще какой-то носовой постройкой, названия которой Рене не знал. Он отбивался изо всех сил, с ужасом понимая, что судьба столкнула его с хорошо обученными фехтовальщиками, а не с кое-как держащими в руках оружие матросами, как на присной памяти «Скромнице». Кое-как между ударами ему удалось распахнуть дверь постройки и некоторое время защищаться с ее помощью, то закрывая, то открывая ее, а потом он просто нырнул вниз, захлопнув ее за собой. Один из солдат последовал за ним, и Рене, воспользовавшись тем, что глаза того не сразу привыкли к полумраку, бросился вперед и воткнул саблю в незащищенную шею, прямо под подбородок. Тот обмяк и медленно повалился на пол. Рене еле успел выдернуть оружие, потому что на него почти тут же набросился вбежавший следом за первым второй. Рене отбил несколько ударов, но почувствовал, что не выдерживает, повернулся и побежал по темному коридору куда глаза глядят, слыша у себя за спиной тяжелое дыхание и лязганье кирасы испанца.

Тот загонял его, как зайца. Коридор все длился и длился, но Рене понимал, что так не будет продолжаться вечно. Как только он упрется в стену или запертую дверь, ему конец. К счастью, пока ему везло. Каждый раз, когда он думал, что уже все, за очередной дверью открывался новый коридор, и он продолжал бежать. Темные участки сменялись светлыми, освещенными висящими на стенах масляными лампами со стеклянными пузырями. Богатый корабль. У Рене в замке были такие же лампы. Не раздумывая, он на бегу сорвал одну из них. Иметь возможность видеть дорогу ему показалось важнее того, что он сам будет изображать из себя прекрасную мишень. Хотя вряд ли испанец станет стрелять – чтобы достать пистолет и прицелиться, нужно время, а его Рене давать не собирался. Он слышал, как испанец за его спиной тяжело дышит, и было ясно, что бежит он уже из последних сил. И только Рене подумал, что, может, еще улизнет, как его везение неожиданно закончилось. Сзади открылась одна из дверей, послышались голоса, и к бегущему за ним солдату присоединились еще несколько человек. Не запыхавшихся, как загнанная лошадь, в отличие от прежнего преследователя, да и от самого Рене, и к тому же прекрасно ориентирующихся в недрах собственного корабля. У удирающего со всех ног юного барона даже не было времени толком оглянуться и пересчитать, на сколько увеличилось число догоняющих его испанцев. Да и какая, собственно, разница?

У Рене возникло ощущение, что он пробежал уже весь корабль насквозь, и это тут же получило свое подтверждение. Он влетел в очередную распахнутую дверь, потом еще в одну и остановился. Все, тупик. В отчаянии он обернулся, но его преследователи отчего-то остановились в дверях, глядя на него с суеверным ужасом, и не торопились набрасываться на него или стрелять. Рене не понимал, что происходит. В панике он огляделся… Вокруг аккуратными стопками были сложены небольшие мешки, часть из которых, впрочем, недавно явно перетаскивали и даже порвали один. Вон он, лежит у переборки и даже видно высыпавшийся из него серый зернистый порошок…

Порох!!!

Пальцы Рене, державшие ручку лампы, судорожно сжались. Он опустил глаза на пол и увидел, что стоит босыми ногами прямо на ведущей к разорванному мешку дорожке из серого песка. Рене с отчаянием посмотрел на испанцев. Его рука, державшая масляную лампу, дрогнула, и он с удивлением заметил, как вздрогнули вслед за ней его преследователи.

– Сдавайтесь, – дрожащим тихим голосом приказал Рене, осознав наконец, что все это может значить. – Сдавайтесь! – гаркнул он уже громче, раздраженный тем, что они не двигаются с места.

Они все равно стояли, словно окаменев, глядя на пляшущий язычок пламени в его руке. Рене торопливо сдернул с лампы стеклянный пузырь и заорал уже во всю глотку, оглушенный пониманием, что, пока эти идиоты тут стоят, Сиплый и остальные, может, сейчас гибнут на палубе, и для них могут оказаться важными вот эти самые секунды.

На мгновение Рене похолодел. А может, испанцы просто не понимают, что он им говорит? Рене попытался вспомнить, как по-испански «сдавайтесь», но это слово, как назло, выскочило у него из головы. Неудивительно, этот язык всегда плохо ему давался.

– Сдавайтесь!!! – отчаянно завопил он на латыни, которой его три года мучили в семинарии.

Потом на греческом, на английском, на французском, снова на латыни и, наконец, все-таки на испанском.

– Сдавайтесь!!! Будьте вы все прокляты, сдавайтесь!!!

Родная речь будто вывела солдат из оцепенения, двое из них развернулись и куда-то побежали, а остальные остались стоять, глядя на него уныло и обреченно.

Дальше все было просто. Через некоторое время к Рене спустился капитан Каракатица собственной персоной в сопровождении нескольких головорезов. Они быстро связали не оказывающих ни малейшего сопротивления испанцев и увели наверх. А Каракатица подошел к Рене и осторожно сказал:

– Все, парень, можешь выходить. «Инфанта» наша.

Рене с трудом разжал сведенные судорогой губы.

– А Сиплый? Как там Сиплый? Вы его видели?

Капитан покачал головой, но Рене каким-то чутьем понял: врет.

Резким движением он вручил Каракатице фонарь и, не глядя, взял он его или нет, побежал прочь.

Глава 7

Победа пиратов была полной и безоговорочной. Побросавших оружие испанских солдат и матросов связали и заперли в трюме. Над захваченной «Инфантой» подняли английский флаг и отодрали от ее борта доску с названием на испанском языке. Позднее Каракатица собирался составить из старых букв что-нибудь новое, уже по-английски. Все эти ухищрения предпринимались по одной простой причине – несметного количества золота, как и предполагал Хвост, на испанском корабле не оказалось. И, хоть это было и небезопасно, пришлось реализовывать план «Б», который заключался в том, чтобы отогнать фрегат на Скалшорз, там продать, а деньги поделить. Кроме того, наметился и еще один источник дохода. Адмирал де Аламеда, получивший в схватке небольшое ранение, не был вздернут на рее, как можно было ожидать, а получил статус заложника со всеми вытекающими последствиями в виде возможности заплатить выкуп за свою жизнь и свободу. В связи с этим высокородного испанца почти не били, а просто заперли в одной из маленьких кают и поручили заботам Жиля. Примерно так же поступили с его первым помощником и несколькими богатыми офицерами. Каракатица, радостно потирая широкие, как лопаты, ладони, любовно называл их курочками, сидящими на золотых яйцах. Каракатица вообще ходил очень радостный после захвата «Инфанты».

Рене его радость была как нож в сердце.

Сиплого он нашел на палубе уже мертвым, израненным и окровавленным до такой степени, что смотреть было страшно. Сам непослушными, негнущимися пальцами зашил еще теплого матлота в парусину и сам же с небольшой помощью Хвоста уложил на доску и…

Тело Сиплого плавно соскользнуло со своего последнего ложа и упало в море.

После этих коротких похорон Хвост молча похлопал Рене по плечу и ушел по своим делам. Рене не удивился и не обиделся, Хвост был не из тех, кто подвержен глупой сентиментальности. Сам Рене уходить не торопился. Да ему и идти было некуда. Раньше у него был Сиплый, а теперь никого. От матлота Рене остался только чемоданчик с барахлом да нож, который он снял с его пояса и повесил себе. На чехле ножа было выцарапано «Жан Сиплый», и Рене казалось кощунством выбросить за борт и его. Хоть какая-то память останется.

Рене почувствовал, что на его плечо легла рука. Он повернул голову. Рядом стоял Жиль и задумчиво смотрел на безмятежно-спокойное море.

– Ты знаешь какую-нибудь молитву, мальчик? – спросил он.

Как Рене ни было плохо, он не выдержал и усмехнулся. Знает ли он какую-нибудь молитву! Если бы он мог сейчас читать молитвы, он бы, наверное, по возвращении во Францию вернулся бы в семинарию.

– Нет, – сказал он. – Я все забыл. – Рене немного помолчал, надеясь, что боль отпустит, но она даже не подумала это сделать. Так больно ему не было никогда, даже когда умер отец. – Это я виноват, – не поднимая головы, сказал он Жилю. – Не надо было разрешать ему лезть на этот проклятый корабль!

– Рене, мальчик. – Рука Жиля сжала его плечо. – Нет здесь никакой твоей вины! Я не хотел тебе говорить, но… Твой приятель все равно бы умер. Он был обречен, понимаешь? Его нога… Там уже началось заражение крови, я ничего не мог сделать. Только отрезать по самое бедро. В принципе это не так страшно, я уговаривал его пойти на это, но он не согласился. Он сам решил так умереть. В бою, а не на соломенной подстилке в трюме, как бездомная собака.

– Все равно это я виноват! – Рене поднял на него полные слез и отчаяния глаза. – Мне надо было ухаживать за его ногой. Нельзя было оставлять его одного! А пока я там с девками, он… – Слезы пролились из глаз, побежали по щекам ручьем, Рене сердито вытер их и с уверенностью знающего человека повторил: – Это я виноват.

– Как люди все-таки любят брать на себя то, что к ним не имеет никакого отношения. – Жиль мрачно посмотрел на горизонт, где море так сливалось синевой с небом, что трудно было отличить, где кончается одно и начинается другое. – Знаешь, что он мне ответил, когда я первый раз заговорил про заражение? Он сказал: «Видать, правду говорят, что от судьбы не уйдешь. Когда меня мой парнишка вытащил, я думал, еще поживу, но, похоже, тамменя уже заждались, раз так торопят». Это судьба, Рене, понимаешь, судьба! А от судьбы не уйдешь!

– Судьба! – Рене нерадостно засмеялся и быстро оборвал свой смех. – Ты что, язычник, Жиль? Разве тебя не учили, что вера в судьбу – это язычество? Нельзя говорить «судьба», надо говорить: «провидение господне», – назидательно сказал он. Уж на этом Рене собаку съел, он столько наслушался подобных высказываний, что оставалось удивляться, как у него из ушей не полезло. – А если это провидение, – внезапно погрустнев, тихо продолжил он, – то что может ожидать Сиплого после смерти? Нет, Жиль, так не пойдет! – Рене вскинул голову и твердо посмотрел на врача. – Сиплый – он для меня… – Рене хотел сказать, как отец, но не сказал, потому что это была неправда. Сиплый, старый пират, которого он и знал-то всего несколько дней, за это короткое время как-то незаметно стал ближе и роднее, чем законный родитель. – В общем, я не позволю ему гореть в аду. Клянусь своим возвращением домой, что, как только у меня появятся деньги, я построю ему церковь, где все будут молиться за упокой его души! Или я не барон де Гранси!

Жиль недоуменно покосился на него.

– Я так понимаю, это обет?

Рене горько рассмеялся. Да уж, принесение дурацких обетов – тоже фамильная черта баронов де Гранси.

– Нет, – покачал он головой, – это не обет. Мне плевать, будет меня кто-то хвалить за это или порицать. Я просто это сделаю.

Каракатица двинулся на Скалшорз обходным путем, минуя испанские поселения и наиболее часто используемые подданными их католических величеств водные маршруты. Ничего, пусть дольше, зато безопаснее. Конечно, возникла небольшая проблема с продовольствием, поскольку заходить лишний раз в порты, ведя в поводу захваченный корабль, было не слишком-то разумно. Но ее решили просто – пленных испанцев высадили на одном из необитаемых островков, выдав им минимум снаряжения, и тем самым избавились от лишних ртов. Да, честно говоря, количество самих пиратов после мясорубки на борту «Инфанты» сильно поубавилось, и продолжало убавляться, несмотря на все старания Жиля и опять напросившегося ему в помощники Рене. После последнего пересчета всего народа на двух кораблях было двести тридцать восемь человек, включая четырнадцать пленных испанцев с доном де Аламедой во главе.

Рене снова взялся помогать Жилю по той простой причине, что больше ничего делать толком не умел. Разве что драить палубу, но вряд ли бы это отвлекло его от тоски по Сиплому, как, впрочем, и обычное безделье. Зато рядом с Жилем тосковать было некогда. Всегда находился кто-то, кому нужна была кормежка, перевязка, питье, вынести судно, принести лекарство, да мало ли что еще. Это отвлекало от мрачных мыслей почище любой молитвы, хотя священники в семинарии вряд ли поддержали бы Рене в этом вопросе.

Все больные находились на бывшей «Инфанте», как на более удобной по сравнению с неказистой «Каракатицей», и в обязанности Рене входило также, кроме ухода за своим братом-пиратом, еще и навещать испанского адмирала, безвылазно (не по своей воле) сидящего в своей каюте.

Неглубокая огнестрельная рана на бедре, которую он случайно получил во время перестрелки, заживала хорошо, и Жиль к нему почти не заходил, свалив все обязанности на неплохо знающего испанский язык ученика. Сам он испанского не знал и в обозримом будущем изучать не собирался.

Каракатица, казалось, был этим не слишком доволен и несколько раз подходил к Рене, напоминая о запрете обсуждать что-либо с Аламедой и пугая в случае его нарушения всяческими карами, начиная от полного задуривания мозгов хитрым испанским аристократом (а аристократы – они знаешь какие пройдохи!) до нечаянного разбалтывания важной информации, которой тот обязательно воспользуется для побега.

Рене сентенции Каракатицы об аристократах и разговоры о побеге только смешили. Ну, куда, скажите на милость, можно сбежать с этого корабля? В открытое море, что ли? Но обсуждать что-то с Аламедой он и так не собирался. Немолодой испанец казался Рене надменным, гордым и жестким, как старая подметка, и совершенно не располагающим к откровенным и продолжительным беседам. Однако боль от раны и унижение от плена переносил с таким достоинством, что вызывал невольное уважение. Тем не менее он был испанцем и капитаном тех, кто убил Сиплого, и этим все было сказано.

Обычно Рене ограничивался приветствием и несколькими фразами по поводу самочувствия адмирала, и де Аламеда, казалось, был полностью с ним солидарен, отвечая так же немногословно. Однако на седьмой день плавания он отступил от этого правила.

В тот день он впервые самостоятельно встал с постели и ожидал, когда Рене принесет ему обед, сидя на прикрученной к полу табуретке возле откидного столика.

– Добрый день, господин адмирал, – поприветствовал его Рене, входя в каюту. – О, я вижу, вы сегодня уже на ногах! Не слишком ли рано вы встали?

– Добрый день, молодой человек, – благосклонно отозвался тот. – Благодаря вашим неусыпным заботам я действительно чувствую себя намного лучше. Как там погода?

– Штиль, господин адмирал, – ответил Рене, расставляя на столике непритязательную трапезу и удивляясь про себя разговорчивости подопечного. А погода действительно не баловала ветром, корабли двигались еле-еле, практически стояли на месте, чем Каракатица был очень недоволен. – Впрочем, говорят, вечером все должно измениться. – Рене толком не знал, как капитан с помощником это определили, но они уверенно ожидали к вечеру свежий бриз с юга.

– Все верно, – согласился адмирал. – Вы еще не обладаете достаточным опытом, молодой человек, а я уже чувствую, как в воздухе пахнет южным ветром.

Он повернулся, чтобы посмотреть в иллюминатор. Рене неожиданно для себя заметил, какая у него осанка. Вот что значит настоящий испанский гранд. Болит там у него нога или не болит, а спина все равно такая прямая, что хоть доску прикладывай для проверки. Рене тоже выпрямился, невольно подражая невозмутимому испанцу.

– Приятного аппетита, господин адмирал. – Закончив, Рене повернулся, чтобы уйти.

К его удивлению, де Аламеда остановил его.

– Подождите, молодой человек, прошу вас!

– Вам что-нибудь нужно? – обернулся Рене. – Рана беспокоит?

– Нет, моя нога, как я уже говорил, заживает прекрасно благодаря вашим заботам. Я хотел бы вас спросить… Возможно, мой вопрос покажется неуместным, но, поверьте, я не могу его не задать. Что с моей командой? – Видя, что Рене колеблется, он продолжил: – Поверьте, я понимаю, что вам запрещено обсуждать со мной что-либо, но все равно я прошу вас! Если просьба испанского адмирала хоть что-то значит для вас, скажите хоть несколько слов! Они живы или?..

Рене колебался только мгновение. В конце концов, какую военную тайну он выдаст? Разве что немного успокоит больного.

– Кроме тех, кто погиб во время абордажа, все живы, господин адмирал.

– Слава Пречистой Деве Аточской! – с облегчением выдохнув, истово перекрестился тот.

Потом обернулся к Рене, явно намереваясь уточнить еще что-то, но тот его опередил.

– Если вы хотите им что-то передать, то это бесполезно. Их нет на корабле. – «И никакого бегства или бунта не получится, можно даже не планировать», – добавил Рене про себя.

– Как? А где же они?

– Их высадили на одном из необитаемых островов.

– Да. – Адмирал кивнул, с усилием сохраняя видимость спокойствия. – Я слышал о такой пиратской практике. Надеюсь, им оставили оружие и запас продуктов?

– Нет, продуктов они почти не получили, всего лишь мешок сухарей, – покачал головой Рене. Еды пиратам самим не хватало. На испанском судне запас был совсем не так велик, как они ожидали. Наверное, Аламеда планировал закупить продукты позднее, зайдя на какой-нибудь испанский остров. – А оружие им дали и еще кое-чего по мелочи. Даст бог, продержатся до тех пор, когда мимо пройдет корабль.

– Даст бог, – снова перекрестившись, повторил испанец, – я буду молиться за них.

На самом деле оба знали, что молитвы не помогут. Рене слышал, как пираты говорили, что корабли в эти воды заходили редко, и если не знать, где искать, то можно пройти в двух милях от острова и не заметить, что на нем кто-то есть. Адмирал тоже уже наверняка прикинул курс, расстояние и наличие торговых путей.

А то, что испанец все время крестился, неожиданно раздражило Рене до крайности.

– Вы, господин адмирал, вместо того чтобы молиться, лучше бы выкупили у Каракатицы координаты этого острова, когда он будет вас освобождать. Мне кажется, это было бы намного полезнее, – немного резко посоветовал он.

– Вы не верите в силу молитвы, молодой человек? – удивленно поднял брови адмирал.

– Отчего же, верю, – не стал отпираться Рене. Он и сам иногда молился, когда сильно прижимало. – Только, по моему скромному разумению, к молитве лучше все же прилагать реальные дела, а не только поклоны и перебирание четок.

– Весьма здравое суждение, – медленно наклонил голову адмирал. – Разумеется, я выкуплю у вашего капитана сведения об острове, где находятся мои люди. Я сделал бы это и без вашей подсказки. Однако…

– Что?

– Юноша, вы кажетесь мне неглупым и порядочным человеком, и поэтому я позволю себе говорить откровенно. Вы действительно верите, что ваш капитан, сорвав такой куш, оставит меня в живых? Не проще ли убрать свидетеля?

Теперь настала очередь Рене удивляться.

– А почему бы Каракатице и не оставить вас в живых? Вас ведь держат здесь ради выкупа, разве не так? Мы все равно ведем ваш корабль на продажу, какой смысл теперь убирать свидетелей? И так все всё узнают. А убивать вас просто так… Неужели вы думаете, что ваш корабль так дорого стоит, что мы можем смело отказываться от пятнадцати тысяч выкупа за вашу голову? Ведь, кажется, столько стоят нынче испанские адмиралы? – Рене дерзил, и дерзил вполне сознательно. Адмирал, сам того не зная, задел его за живое. Молодой барон не понимал, за какого черта лысого отдал жизнь Сиплый и остальные погибшие пираты, если обещанного золота на «Инфанте» не было и в помине. – А ваш корабль на Скалшорзе можно будет сбыть всего тысяч за тридцать – тридцать пять, да и то если повезет. Слишком приметный, как мне объяснили. Кому из пиратов охота связываться с вами и вашей местью… Так что моя доля составит всего-то монет четыреста, не больше.

Однако испанец казался удивленным не меньше Рене.

– Какие четыреста монет? – резко спросил он. – Вы в своем уме? Позвольте уточнить, вас ведь около двух сотен на корабле? Так вот, я не знаю, как вы там делите добычу, но даже по самым скромным подсчетам на долю каждого из вас должно приходиться по несколько тысяч золотых пиастров. После реализации товара, разумеется!

– Мы делим добычу по-честному! – огрызнулся Рене. – Интересно, после реализации какого товара я должен получить столь заоблачную сумму? После продажи корабельных крыс?

– Вы издеваетесь? – Адмирал выглядел искренне потрясенным. – Если вам угодно именовать изумруды и бриллианты корабельными крысами, то воля ваша, разумеется, но мне позвольте называть их так, как я привык. Молодой человек, ведь вы же явно хорошего рода, не то что это отребье, – он презрительно кивнул головой в сторону палубы, – и я ни за что не поверю, что вы не знаете настоящей ценности этих камней!

Разумеется, Рене знал, сколько могут стоить бриллианты и изумруды, и до него постепенно начало доходить.

– Камни крупные? – спросил он.

– Самый мелкий изумруд весит двадцать пять карат, – ответил адмирал. – Бриллианты примерно по десять. Самый крупный изумруд – величиной с голубиное яйцо.

Рене стало нехорошо.

– Камни ограненные?

– Да. Это ежегодный дар от всех испанских колоний ее католическому величеству. Ювелиры были специально заранее доставлены в Новый Свет.

– Сколько их всего?

– Одиннадцать изумрудов и пять бриллиантов.

– Как они были запакованы?

– Небольшая резная шкатулка черного дерева с позолотой, в ней черный бархатный мешочек вот такой величины. – Адмирал изобразил руками величину ладони.

Рене задумчиво посмотрел в небольшое окошко, открытое по случаю хорошей погоды. В него был виден кусочек ярко-голубого неба. Испанец молча наблюдал за его раздумьями, не пытаясь их прервать.

– Послушайте, господин адмирал, – заговорил Рене некоторое время спустя. – Я понимаю, вы в отчаянном положении. Плен, который неизвестно чем закончится, потеря корабля и экипажа. Короче, полное фиаско. Наверное, в таком положении все средства хороши. Например, обмануть молодого помощника врача, убедив его, что от него утаили большую часть добычи, и посеять раздор между пиратами. Пусть поубивают друг друга, а пленный под шумок может и сбежать, а то и вовсе завладеть кораблем. Как вам такой способ решения проблем, а?

– Послушайте, молодой человек. – Адмирал встал, поморщившись от боли в раненой ноге, и гордо выпрямился. – Я – испанский дворянин. Честь не позволяет мне лгать даже врагу и даже ради спасения собственной жизни. Вы мне не ровня, и только поэтому я вас не убью и даже приму извинения, если вы пожелаете их принести. В противном случае вы можете больше не трудиться приходить в мою каюту. Ваши услуги мне более не понадобятся.

Как Рене ни был юн и неопытен, он видел, что адмирал говорит искренне, и то, что он говорит, для него настолько важно, насколько вообще что-то может быть важно для этого человека. Не удержавшись, Рене попенял господу на его честность. По нему, было бы лучше, если бы этот гордый испанец соврал.

– Хорошо, – вздохнул он, вставая. – Я верю вам, господин адмирал. Примите мои извинения за то, что я подумал, будто вы способны на низость. Я был не прав, это большая оплошность с моей стороны.

Рене коротко поклонился и выпрямился, ожидая ответа адмирала. Испанец несколько секунд пристально смотрел на него, потом резко бросил:

– Ваши извинения приняты. – И опустился на табуретку с таким величием, словно непритязательная мебель под его седалищем была по меньшей мере королевским троном.

Рене поклонился еще раз и хотел уйти, чтобы хорошенько обдумать то, что он только что узнал, но адмирал опять остановил его.

– Постойте, молодой человек, – немного смягчив топ, попросил он. – Та информация, которую вы получили, она действительно может обернуться… бунтом?

Рене молча посмотрел на него. А чем еще она может обернуться? Нет, не так. Если камни присвоил не Каракатица, а кто-нибудь еще, то дело ограничится простым вздергиванием виновного на рее. Но, честно говоря, Рене не верил в такую возможность. Чтобы на это пойти, надо быть круглым идиотом. Продавать такие камни – дело очень непростое, хлопотное, да и опасное. С другой стороны, Рене не верил и в то, что Каракатица тоже пошел на это в одиночку. Хотя бы потому, что капитанские каюты, как рассказывал Сиплый, пираты по возможности в одиночку не обыскивают. Берегут репутацию. А на «Инфанте» у капитана была прекрасная возможность почистить каюту адмирала в компании других пиратов.

А если… Если Каракатица заранее знал о камнях и влез в эту авантюру, имея точную информацию, где они находятся? Тогда мог и сцапать их под шумок, благо, что мешочек небольшой, а пустая шкатулка… да хрен с ней, со шкатулкой. Тогда капитан ходит по лезвию ножа. С одной стороны – пираты, с другой – испанцы. А он еще собрался отпускать Аламеду за выкуп… Или не собирается? Рене бросил оценивающий взгляд на сидящего на табуретке адмирала. Нет, если Каракатица действительно взял камни, то Аламеду он не отпустит. Отравит, задушит, устроит несчастный случай, но живым испанец капитану не нужен, это ясно как божий день.

Рене застонал про себя. О господи-и! Этот идиот Каракатица всех подвел под монастырь. Испанцы никогда не простят такого оскорбления и не успокоятся, пока не выловят всех, кто участвовал в захвате «Инфанты». Пусть Рене мало знал о здешних обычаях и совсем не разбирался в политической обстановке, но уж этого он не мог не понимать.

Будущий барон совершенно не знал, что ему делать. У него голова шла кругом. Надо было срочно с кем-нибудь посоветоваться. Ничего не ответив адмиралу, он повернулся, чтобы уйти.

– Постойте! – повелительный окрик снова остановил его. Испанец встал и подошел к Рене. – Молодой человек, прежде чем вы уйдете, я хотел бы сказать вам еще кое-что. Если случится так, что камни попадут в ваши руки, а я, несмотря ни на что, останусь жив, то обещайте мне, что не станете продавать их по одному, а продадите все вместе купцу Педро Родригесу с Эль Каймано. Он даст вам за них полмиллиона, это, конечно, гораздо ниже их настоящей цены, но остальное вам заменит моя благодарность. Клянусь, что в этом случае ни я, ни испанский флот не будем вас преследовать. Вы даже можете оставить себе этот корабль, и я обещаю, что ни одно испанское судно и близко не подойдет к вам с дурными намерениями!

– Благодарю, – чужим голосом сказал Рене, не понимая толком, что он говорит. – Мне пора идти.

Адмирал сделал движение, чтобы снова остановить его, но передумал и проводил помощника врача задумчивым взглядом.

Первым делом Рене направился в сторону капитанской каюты. Вернее, бывшей адмиральской. Хриплый бас Каракатицы доносился с кормы, и Рене надеялся, что в ближайшее время капитан там и будет находиться. Оставалось проверить, пуста ли сама каюта. Он спустился на вторую палубу, вразвалочку прошел по длинному коридору, делая вид, что никуда не торопится, а на самом деле прислушиваясь, не раздаются ли голоса за заветной дверью. Вроде бы все было тихо. Матросы на верхней палубе занимались своими делами, и Рене рискнул. Осторожно повернул гладко отполированную медную ручку и быстро вошел внутрь.

К счастью, каюта была пуста. Не то чтобы туда так уж запрещалось заходить, но Рене сейчас совершенно не в состоянии был выдумать причину, по которой он мог бы здесь оказаться.

Обстановка каюты была роскошной. Когда-то. Когда здесь еще не жил Каракатица. Теперь здесь был бардак. Почти вся мебель сломана либо заляпана жиром и винными пятнами, на коврах тоже видны подозрительные потеки. Похоже, капитан несколько дней подряд отмечал свой успех. Рене быстро огляделся. Обстановка удручала его все больше и больше. Занавеси и дорогие гобелены чьей-то небрежной рукой были скомканы и кучей брошены в углу. Разные дорогие мелочи, призванные создавать в жилище уют и красоту, валялись на столе вперемежку с объедками и пустыми бутылками. На полу рядом с ним валялась раздавленная чьим-то сапогом маленькая статуэтка из слоновой кости.

Рене подошел к столу, присел и поднял то, что раньше было искусно вырезанной Пресвятой Девой Аточской. Теперь от нее осталось только милое, кроткое личико и часть плеча, остальное же превратилось в мелкое крошево. Рене положил безделушку в карман и поднялся.

Правду говорят, что о человеке можно многое узнать, посмотрев на то, как он живет. Почему-то теперь Рене нисколько не сомневался, что Каракатица был вполне способен стащить камни, нимало не заботясь о последствиях. Ибо человек, не способный бережно отнестись к произведению искусства, чья цена примерно равнялась стоимости его шнявы, не говоря уже о том, что это было изображение Пресвятой Девы, к которому следовало относиться с уважением, не способен и думать как нормальный человек.

Рене осторожно осмотрел стол, стараясь не слишком нарушать положение вещей, объедков и бутылок, и быстро нашел то, за чем он сюда пришел.

Нет, не бархатный мешочек с бриллиантами и изумрудами. Найди он его, он, пожалуй, отбросил бы его от себя, как ядовитую змею, – уж слишком много опасностей таило в себе то, что было завернуто в кусочек черного бархата. А увидел Рене всего лишь маленькую шкатулку со сломанным замочком. Она валялась на самом виду среди прочих мелких вещиц и, разумеется, была пуста.