Текст книги "Питерская принцесса"

Автор книги: Елена Колина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Опять? В кого на этот раз? – подозрительно спросила Нина. – Ах, все еще в этого своего Дядю Федора!

Когда Маше исполнилось семь лет, ее стали выпускать одну во двор и разрешали иногда заходить к Нине. С тех самых пор Маша всегда кого-нибудь любила и страстно нашептывала Нине обо всех своих любовях. Сейчас Нина и верить не могла врунливой Машке, и не верить тоже не могла. Конечно, «он» ее любит, как можно Машу не любить?

– Он же старый! Он старше тебя на... на восемнадцать лет!

– Да хоть на сто восемнадцать! Гете было семьдесят, когда в него влюбилась восемнадцатилетняя девушка!

К литературным примерам и фактам из жизни разных замечательных людей Нина относилась почтительно и быстро вильнула в сторону.

– А он невысокий и худой! И фигура у него не как у Атланта! Помнишь, Машка, как мы говорили, что никогда такие красивые мужчины нам не встретятся, а других любить невозможно, поэтому лучше уж мы вообще никогда не будем никого любить.

Маша кивнула:

– Да, стояли и гладили Атлантам ноги! Так вот! Мы вчера встречались в Румянцевском садике. Он мне сказал, что он никого еще не любил, как меня. Поцеловал меня, потом у меня как будто отнялись ноги... и руки тоже... потом он погладил меня по голове, – Маша повела Нининой рукой по воздуху вокруг своих волос, – и тогда у меня отнялась голова... Знаешь, я вот что решила – мне надо ему отдаться! – Она смотрела на Нину решительно и грустно и даже легонько, на две слезы, всплакнула. Как героиня фильма, когда сообщает герою, что, беременная, уезжает от него в тайгу. – Ведь если он не будет со мной... ну, ты понимаешь, тогда он будет встречаться с другими женщинами... он же взрослый мужчина!

Нина изредка пробовала придумать для Маши что-нибудь необыкновенное, но любая история в обмен на пышное Машино вранье была, конечно же, медным грошем. А Машка врала так красиво! А вдруг на этот раз не врет, как обычно? И рассказывает неохотно, и вон как дрожит... Что же делать? Пойти все рассказать Юрию Сергеевичу? «Машку надо спасать», – думала Нина.

Аркадия Васильевна втащила в комнату детское корытце с бельем, заглянула в палатку под парусами.

– Ну-ка, девочки, секретики на стол! – пошутила она и принялась развешивать белье.

– Тетя Аркаша! – кинулась к ней Маша. – У вас кофта не на те пуговицы застегнута, дайте поправлю.

– Да как с утра застегнула, так и хожу по вызовам. Потом стирала – присесть некогда, не то что в зеркало на себя взглянуть. – Аркадия Васильевна одернула толстую вязаную кофту, обдав Машу запахом вчерашнего пота. – Машка, горло покажи! Быстро скажи «а-а-а», тебе говорят!

– А-а-а! – замычала Маша в теплом тети-Аркашином захвате.

– Язык обложенный! Что ела?

– Мам, я Машу провожу и в душ! – затараторила Нина, увлекая подругу к дверям.

– Зачем ты, Нинуля, каждый день душ принимаешь? Грязная, что ли... – высунулась Аркадия Васильевна из-под наволочки, но девочки уже скрылись в прихожей.

– Машенька, я тебя прошу, брось ты все это, – прошептала Нина, – ты только представь, Берта Семеновна с Сергеем Ивановичем узнают... подумать страшно!

– Не брошу! Я готова ему... – Маша помедлила, прежде чем произнести взрослое книжное слово, – отдаться...

Нина сделала большие глаза и осуждающе поджала губы.

– Опять ты...

– Ладно, Нинуля-свинуля! Я все придумала, насочиняла, наврала. – Маша ловко увернулась от Нининого пинка. – Пока, Свининка!

– Я Свининка, а ты – огромная свинья, врушка несчастная!

– Да ладно, не обижайся, никого я не люблю! Дура я, что ли, любить человека, для которого я младенец с соской! А я знойная страстная женщина, у-у-у! – завыла Маша, схватила Нину за плечи, хорошенечко потрясла и понеслась вверх по лестнице.

Она была полностью довольна прошедшим днем. Роль в кино, Бобины влюбленные глаза, Гарик, кажется, тоже в нее влюбился, – здорово! Хорошо удалось вранье Свининке! Та поверила и испугалась! А главное Машино вранье было в том, что состояло из нескольких маленьких «враньев», как матрешки, одно в другом. На самом деле Маша любила Дядю Федора. Это неправда, что младенцы ничего не помнят, во всяком случае, она, Маша, не такая дура, чтобы забыть, как Дядя Федор взял ее на руки в роддоме! Вот с той минуты она его и любила!

Глава 2
СЧАСТЬЕ

Актрисой Маша не стала, училась в Академии художеств, на факультете искусствоведения.

Триумф, которого она ожидала от кино, не состоялся, и даже удовольствия от съемок Маша не получила. Берта Семеновна плохо себя чувствовала, киношную затею называла глупостью, показывая это лицом, поджатыми губами, строгой спиной, воинственно поднятыми плечами. Уходя на съемки, Маша чувствовала себя отпетым хулиганом, который каждый день жалко канючит: «Ну я в последний раз... простите, пожалуйста...»

– Бабуля, я сегодня на съемках. Съемочный день начинается в восемь... значит, в пять буду дома... Зато завтра после школы сразу домой!..

– Я пока не выжившая из ума немощная старуха и, надеюсь, еще не окончательно потеряла человеческий облик, чтобы требовать твоего, Мария, постоянного присутствия в доме.

«Мария» означало высшую степень Бабушкиного неодобрения.

В школе Маша волновалась, что опаздывает на съемки, на съемочной площадке злилась, что не успеет сделать уроки. И всюду, в школе и на съемках, неотступно думала: мол, какая же она дура, что связалась с кино.

Запомнилось все трудное, неприятное. Оказалось, только в театре актриса входит в роль и творит, а в кино сцены снимают не по порядку. Все превратилось в утомительную тягучую резинку. Съемочный павильон был таким нечеловечески просторным и неуютным, что кто-то маленький и робкий внутри Маши начинал тоненько подвывать, как только она туда входила. Девочку, которая все время привирала, играть было несложно и неинтересно. Маша сама могла за минуту накидать гораздо более затейливого вранья. Глупые школьные проблемы Машиной героини оказались ерундой по сравнению с тем, что дома на Машу сердилась Берта Семеновна, – сидела и смотрела в окно в одну точку мимо внучки. Снималась Маша месяц и два дня. Вставала перед камерой и делала, что говорят. В школе ее охотно отпускали все учителя, кроме химички, такой маленькой и тощенькой, что непонятно было, как же в ней помещается столько злобы на Машу.

– Раевская! – будила она дремлющую после вчерашних вечерних съемок Машу. – Раевская! Куда в этой реакции ушел протон?!

– Он пошел... – Маша задумывалась.

– Куда? В кино? – издевательски ухмылялась химичка.

Режиссер писал химичке извинительно-умоляющие записки, химичка кривлялась, делала вид, что не отпустит, каждый урок вызывала Машу к доске и с ехидной улыбкой доводила до полного отупения.

– Ну и кем же ты будешь, Раевская, внучка академика, – актриской? Ты внучка и дочь химика, а окислительно-восстановительные реакции не знаешь.

– Я знаю, – слабо попискивала Маша.

– Завтра придешь к восьми утра на нулевой урок со всеми двоечниками.

После нулевого урока Маша неслась на «Ленфильм». Она должна была быть на гриме в девять.

– Почему не начали? Где Маша? – орал режиссер.

– Она на гриме...

Уже половина десятого. И грим сложный. Вот тогда-то Маше и досталось. Первый раз в жизни на нее ругались матом, потрясали кулаками, клацали зубами...

– Каждый съемочный день... твою мать... огромные деньги, сто пятьдесят человек группа, твою мать... а ты со своей физикой, так тебя! Ты мне тут не дрожи ресницами!..

Снимали в основном в декорациях, в павильоне. Смена восемь часов, через восемь часов группа должна была освободить павильон. Но сначала всегда долго маялись, устанавливали свет, у Маши обязательно начинал течь грим, слезились глаза, потом рвалось платье... За последние три часа все снимали. На площадке режиссер предлагал переделать все.

– А давай ты войдешь, мрачно молча...

– Давайте. – Маша входила, мрачно молча.

– А теперь давай ты войдешь, звонко хохоча...

– Давайте...

Вот такая суета. У нее было несколько сцен с известным ленинградским актером. Актер при каждой возможности перерыва в бестолковом мельтешении мгновенно засыпал. Присаживался, даже не прислонившись, и засыпал, когда на пять часов, а когда на пять минут. Маша актеру завидовала.

Съемки на натуре проходили в дремучем лесу. Дремучим лесом притворялся кусочек Гатчинского парка. Однажды в апреле снимали «режим», полчаса между дневным светом и сумерками, самое благодатное время для съемок. Маша должна была кормить трехмесячного боксера Бусика. Капал дождь, уходил свет, Маша кормила щенка. Хорошенький, избалованный Бусик за день съемок наелся до отвала и теперь отворачивал от Маши черную мордочку. Не хотел из ее рук ни сухарика, ни даже кусочка сахара.

– Бусик, я тебя сейчас ущипну! – угрожающе шипела Маша.

– Натура уходит! – орал режиссер. Ему была нужна ранняя весна с голыми еще деревьями. – Если вы... мать вашу... если мы... вашу мать... вы мне будете летом листья с деревьев обрывать!

– Бусик, ну пожалуйста! – умоляла щенка Маша. – Мне домой надо!

Сняли «режим». Этот полувечер-полудень, не темный и не светлый, сиреневый на природе, фиолетовый в городе, – самое печальное время. Фиолетовым полувечером, пока Маша кормила щенка, чуть не умер Дед.

Маша открыла дверь своим ключом и попала в мельтешение белых халатов в прихожей.

– Ой, мамочка! – прошептала она, конвульсивно прижав руки к груди.

Дед и Бабушка были людьми железной воли и железного же здоровья. Кроме Аркадии Васильевны, лечившей Машу от детских немудреных болезней, врачи в их доме не водились. Никогда не приезжали «скорые», не суетились медсестры с уколами. Из Дедова кабинета на Машу надвигалась Берта Семеновна. Она шла очень медленно и как-то странно, боком, кивая седой растрепанной головой в ритм шагам. Маша впервые увидела ее без обычного высокого пучка на затылке, из которого ни разу в жизни не высунулась шпилька.

– У Деда инфаркт. Мое завещание в верхнем ящике комода, – деловито пояснила она.

У Деда оказался тривиальный сердечный приступ. Первое недомогание в его семьдесят пять лет.

– Бобочка, Бабушка имела в виду, что, если Дед умрет, она тоже не станет жить? Как ты думаешь, неужели у пожилых может быть такая любовь? – спросила Маша у Бобы. Спросить отца она не могла, постеснялась упомянуть «завещание».

– Может быть, истерика, шок? – задумался Боба. – Нет, это не про Берту Семеновну. Выходит, они с Дедом Ромео и Джульетта!

Маша согласно кивнула. Оказалось, что под сухой льдистой коркой когда-то давно, в Бабушкиной молодости, волновалась быстрая горячая страсть. Как у самой Маши.

Бабушка устроила дома войну. Войну за Дедово здоровье, отдых, правильное питание, тишину и положительные эмоции. Маше было велено о кино не упоминать. Берта Семеновна вспомнила, что Дед Машиной актерской карьеры не одобрял. А Маше неуютно было жить на передовой, ей хотелось ежеминутно упоминать и жаловаться.

На съемках началось озвучивание, и это оказалось мучительно трудным.

Перед Машей крутилось немое кино. Нужно было, глядя на экран, попасть самой себе в рот. Но не просто попасть себе в рот, а еще и играть! Она сжималась от старания попасть и не могла играть, начинала играть и никак не могла попасть! И так много раз, до отвращения... А в голову все время лезли глупые мысли, что, если бы не кино, не та натурная съемка с Бусиком, может быть, у Деда не случилось бы сердечного приступа и Бабушка бы не смотрела сквозь нее, не разлюбила. Наконец она и попала, и сыграла, слава богу, а режиссер вдруг взял да изменил одно слово, перевел глагол из прошедшего времени в настоящее. И все сначала...

За этот «киношный» год Бабушка почти совсем разлюбила Машу, и одно это не стоило никакого киноискусства. А кроме того, кино совершенно не оправдало Машиных ожиданий по части немедленной всенародной славы. Фильм оказался средненьким и, даже на фоне обычных «школьных» фильмов, незаметным. Пару недель его показывали в центральных кинотеатрах «Аврора», «Колизей» и «Октябрь», затем фильм волной покатился в маленькие окраинные кинотеатрики и еще пару месяцев шел вторым экраном, и один раз по телевизору, в неудачное дневное время. И на этом все. Несколько месяцев Машу узнавали на улицах, но почему-то никто не кричал про то, что вот она, та самая гениальная артистка, а просто всматривались, пытаясь вспомнить, где им встречалось это вытянутое личико с пухлыми щечками и большим ртом. И как правило, не вспоминали.

Идея поступать в театральный все же вяло бродила по кругу в Машиной голове и, выходя иногда наружу, пугала Юрия Сергеевича до дурных снов. Когда-то Сергей Иванович и Берта Семеновна страдали, представляя себе сына не успешным ученым, а нелепым, отвергнутым обществом художником. А теперь ему самому мерещились болезненные картинки Машиного артистического будущего. Вот Маша на сцене захолустного театрика играет роль без слов, а после рыдает в подушку от зависти к более удачливым актрисам. Вот Маша танцует в костюме зайчика на детских утренниках, из прорезей маски смотрят печальные глаза... Да и Берта Семеновна ни за что не позволит внучке «отправиться в актрисульки»!

Юрий Сергеевич, посмеиваясь, говорил себе, что, как и все, оказался в конечном счете сыном своих родителей, Берты Семеновны и Сергея Ивановича, только в более современном, демократичном варианте. Сергей Иванович не стеснялся кричать и топать ногами, а Юрий Сергеевич противился в свойственной ему манере, нежной, но твердой. А выбирал для дочери так же, как когда-то для себя, – поспокойнее, побезопаснее. Способная Маша девочка, стихи пишет, рисует неплохо, Косте ее работы нравились – неплохая композиция, чистые яркие цвета, настроение, без претензий на большое искусство, хотя с женской милотой и изяществом. Но на профессию не набегает...

* * *

Юрий Сергеевич с Костей поговорили-посоветовались и вдвоем приступили к Маше.

– Принцесса, ты же не хочешь быть актрисой... не хочешь, не хочешь, не хочешь!.. – ласково приборматывал Костя. – Ты ведь уже один раз снялась в кино... помнишь, ты ждала съемок, как глупенькая барышня любви... А оказалось, это тяжелый труд...

Маша насупилась.

– Лучше бы я тогда на «Ленфильме» из-под стула не вылезала. Но я же думала, раз человек снялся в кино, вышел во двор после всех этих трудов, и вот она, слава, притаилась за помойкой! А можно мне все-таки в театральный... в театре же настоящее искусство, а не фабрика, как в кино...

– Машка! Актриса из тебя получится средняя, будешь всю жизнь говорить «Кушать подано!». – Юрий Сергеевич теребил серый проводок слухового аппарата. – Это как в кордебалете, всю жизнь танцевать у воды... Как говорил Дед, в творческих профессиях человек либо талант, либо...

Маша вздохнула. Дед говорил «либо дерьмо»...

– Я не талантливая, вы хотите сказать, – угрожающе нахмурилась Маша.

– Надулась, Птеродактиль Варфоломеевич. Не обижайся, ты у нас очень талантливая, – вмешался Костя. – Понимаешь, самое опасное для человека – ошибиться не когда у него вообще нет таланта, а когда он небольшой... – Костя смущенно закашлялся и показал Маше треть пальца, – ма-аленький такой талантишка... А в тебе всего по чуть-чуть...

А Юрий Сергеевич быстро, как хирург, делающий решительный надрез, добавил:

– Учись на искусствоведении. Ведать искусством безопаснее, чем творить самой. Стихи пиши, рисуй, делай что хочешь... только, ради бога, не для чужой оценки. Счастливей будешь. На этом пути самое страшное – начать и не состояться. Или, еще хуже, хорошо начать, не удержаться и потом всю жизнь изображать кирпичную кладку с помощью краски. – Он запнулся, виновато взглянув на Костю, и извиняющимся жестом легко коснулся его руки.

– Юра прав, – решительно ответил на его жест Костя. – А ты знаешь, Свинюша Заморская, как бывает, когда с утра занимаешься какой-то вымученной чепухой, делая вид, что у тебя есть еще очень важные дела. Потом садишься за стол и тупо смотришь на пустой лист. Или еще хуже – пишешь и все время боишься, что плохо или что хуже, чем первое, которое всем понравилось... А потом вспоминаешь, что, слава богу, и правда нужно срочно пойти куда-то... или еще лучше, кто-то позвонит, и ты радуешься – ага, вот теперь точно нужно идти...

– Ты успешный художник, тебя знают и хотят... – осторожно отозвался Юрий Сергеевич.

Мужчины разговаривали между собой. Как будто Маша и не сидела рядом, скрючившись на стуле и испуганно переводя взгляд с одного на другого. Они нечасто допускали друг друга в сокровенное. Что там было в их сокровенном? Да то же, что у всех – детские обиды, любовная неудовлетворенность, страх, что годы прошли, а ты или еще нет, или уже нет. Одним словом, все, о чем болтать не нужно, но необходимо знать, что с этим человеком можешь по большой дружбе об этом поговорить, пусть даже и не словами, а в душе.

– Да. Я художник. На «Ленфильме». Художник типа говно. Я давно уже не пишу, только работаю. И если кто-то мне говорит: ты, мол, используешь одни и те же приемы, не растешь профессионально, я отвечаю, что меня приглашают, и ладно. А этот кто-то мне эдак презрительно, с поджатыми губами: «Ну, если тебе только это надо, а творчество тебя не интересует...» – Костя повернулся к Маше: – Зачем тебе с кем-то толкаться, Принцесса?

Маша обиженно смотрела в сторону полными слез глазами. Ей совсем не хотелось ведать искусством.

Костя постучался в кабинет к декану в Академии художеств. Толстуха декан занимала свое место последние сто лет и славилась тем, что никого не принимала по блату.

– Ну и что? – басом спросила она, едва взглянув на Костю.

– Девочка мне как родная. Знаете, хочется быть уверенным, что поступит... Она внучка академика Раевского, – зачем-то добавил он.

Декан молчала. «Есть же у некоторых дар так долго держать паузу в разговоре, что ты начинаешь глупо егозить, преданно заглядывая в глаза», – думал Костя.

– А... что я могу для вас сделать? – промямлил он сакраментальный вопрос, намекая на то, что он тоже небезызвестный в этом мире человек и кое-чего стоит.

– Возьмите кисть и покрасьте стены в коридоре, – ответила декан.

Костя посмотрел на нее в ошеломлении, будто она только что встала, вышла из-за стола и с размаху прошлась пыльной тряпкой по его лицу. Наконец, вдоволь насладившись растерянностью просителя, толстуха милостиво спросила:

– Учиться-то ваша Принцесса, внучка академика, умеет?

– Учится чудно-с, – поклонился Костя. – Раевская Мария Юрьевна наше фамилие-с. Благодарствую.

Тоненькая джинсовая Маша, такая скромно-модная, золотые сережки-колечки, золотой кувшинчик на тонкой цепочке лежит на полной груди, обтянутой белой рубашкой... Маша стояла в курилке Мухи, как выставленная из буфета нарядная чашка.

Вместе с Машей на искусствоведении в Академии художеств учились нарядные, скучненькие, надменные, в меру склонные к «прекрасному» девочки из хороших семей. Факультет культурных невест, как филфак. Дружбы с ними получались легко, но было скучновато, все равно как долго лизать леденец, чувствуя, как постепенно истончается вкус. В сентябре Маша отправилась в Муху навестить подружку, с которой прежде училась в художественной школе. Подружка поступила на «Моделирование костюма» и взахлеб рассказывала Маше, какие потрясающие люди учатся в Мухе, поэтому ознакомительный поход в другой институт был для Маши как вылазка разведчика.

Маша неумело курила, скорее, просто держала коричневую длинную сигарету «More», «стреляя» глазами во все стороны, и ждала свою первую любовь. Полки книжных магазинов заставлены пособиями для взрослых «Как найти свою половину», «Как познакомиться с будущим партнером» или даже «Как узнать свое счастье». В них учат, как ловко подстроить случайную встречу с присмотренным объектом, а также предлагают на выбор несколько тем для непринужденной беседы. Единственное, что необходимо для знакомства в юности, – это просто подойти и познакомиться. Как дети в песочнице предлагают друг другу совочек и меняются формочками – давай, мол, играть вместе.

Цыганистого вида парень в вытертых на коленях джинсах, высокий, обаятельно сутуловатый, небрежно раздвинув по дороге стайку девочек, подошел к Маше каким-то особенным пружинистым шагом, словно подтанцевал.

– Девушка, я вас, кажется, где-то видел... – Он нарочито стеснительно улыбнулся, подчеркивая пошлость такого примитивного способа знакомства. Насмешливо прищурившись, парень неожиданно наклонился и клюнул Машу крючковатым носом в руку. А когда он поднял голову, Маша почти задохнулась. Со слегка искривленным носом, темными, почти черными глазами и неясной полуулыбкой, он оказался красивым какой-то промежуточной красотой, еще не восточной, но и не бледной русской.

– Я в кино снималась, – скромно потупившись, ответила Маша. Имелось у нее на всякий случай одно самое застенчивое выражение лица, которым она всегда пользовалась, когда очень хотела произвести впечатление. – Я актриса.

– Ах, актриса... – протянул парень. Кажется, на него это не произвело впечатления. – Я – Антон. Но вы, госпожа актриса, можете называть меня как угодно – Тони, Антошка, Тотошка или даже Кокошка. – Он опять улыбнулся.

Вот от этой нахально-победительной улыбки Маша и пропала. Со своим детским эталоном мужской красоты она рассталась мгновенно. Антон (назвать такого красавца именем рыжего героя мультфильмов или крокодиленка Тотоши было немыслимо) красивей атлантов. У атлантов только мраморная стать, а у него и стиль, и обаятельная мужская наглость. Вместе с атлантами был сметен Дядя Федор.

«А» и «Б» сидели на трубе. «А» упало, «Б» пропало...

Маша назубок помнила заветы русской классики – «умри, но не давай поцелуя без любви»; но с Антоном уже через минуту стало ясно, что это любовь. Они только вышли из Мухи, как Антон уже прижимал ее к себе.

«Сейчас будет другая жизнь, и навсегда», – только и успела подумать Маша. Антон поцеловал ее, и началась другая жизнь.

Хоть и познакомились как дети в песочнице, а все же за каждым уже был свой мир. Маше хотелось как можно быстрее своим миром поделиться, и родителями, и Бабушкой, и друзьями. Своим, только чуть более интересным.

– У меня два брата и сестра, – поведала Маша.

– Как, вас четверо?! – поразился Антон.

– Ну да, а что ты удивляешься, я из многодетной семьи! – накручивала Маша. – Братья работают в дипломатическом корпусе в... – она на секунду задумалась, – в Китае... а сестра... оперная певица.

– С Китаем у нас, кажется, нет дипломатических отношений, – лениво удивился молодой человек.

Ему были безразличны Машины родственники. Антон больше хотел целоваться. Заталкивал ее в каждый встреченный двор на Фонтанке, а на Фонтанке дворы в каждом доме, по-другому там не бывает...

– Вот, послушай, – вырвалась Маша на минутку у него из рук. – У меня есть стихи про Питер.

– А зимой, что ли, не любишь? – подозрительно спросил Антон и насмешливо улыбнулся. – Стихи надо писать как Бродский, а ты пишешь как Агния Барто. Эх ты, идет бычок качается... – Он опять поцеловал Машу. – Знаешь Бродского?

Маша растерянно кивнула. У нее был свой, отдельный от родителей, перепечатанный Бродский, синий томик с тонкими, почти папиросными страницами.

– Мои стихи, между прочим, в «Юности» напечатали, – кинула она пробный камень вранья. – И по радио я стихи читала, в передаче... не помню как называлась... – Машино вранье почти никогда не бывало корыстным, но ей так хотелось, чтобы Антон немедленно, прямо сейчас, в этом пыльном дворе на Фонтанке, понял, какая она необыкновенная. Понял и полюбил ее навсегда невыносимой, невероятной любовью!

За несколько шагов до своего дома Маша резко остановилась и погрустнела:

– Дальше я пойду одна...

– Почему это? – возмутился Антон.

В Машином доме, как везде на Петроградской, был двор, а во дворе укромные уголки и полутемный подъезд. И все это открывало немалые возможности для того, чтобы узнать Машу поближе.

– Понимаешь... – Маша чуть не сказала, что ее братья страшно ревнивы, но вовремя вспомнила, что послала их в Китай. – На втором этаже живет парень, который ужасно в меня влюблен, с самого детства...

– Ну и что? – воинственно подобрался Антон.

– Он инвалид. Без ноги. Без обеих ног. – Машины глаза заволоклись слезами. – Я – единственное, что у него есть... я всегда со всеми прощаюсь здесь, на улице, чтобы его не расстраивать. Ты только представь, он сидит и смотрит в окно...

– Да, тогда конечно, – посерьезнел Антон.

Впоследствии, когда Маша вдруг ощущала, что градус драматичности жизни скучно понизился, она время от времени угощала Антона историей про сестру, которой подлые завистницы интригански подсыпали чихального порошка прямо перед выходом на сцену. Когда выяснилось, что братьев-китайцев и сестры – оперной певицы не существует, Антон уже не очень удивился. Не удивило его и то, что куда-то незаметно исчез, словно растворился, несчастный инвалид. Вместо него на втором этаже, как оказалось, жила добрая услужливая Нина, у которой можно было немножко, урывками побыть одним. Нина оказалась Маше куда полезнее, чем влюбленный инвалид.

А тем первым вечером Маша, озадаченная своим поэтическим неуспехом у Антона, в обязательном ежевечернем разговоре приступила к Бобе Любинскому с требованием немедленно, прямо сейчас, сказать ей чистую правду о ее стихах.

– Ты меня хвалишь, и я, как дура, всем читаю. А стихи-то, оказывается, ужасные, Агния Барто! Я из-за тебя опозорилась! Придушу, когда увидимся! – угрожающе кричала она в телефон. – Вот эти, послушай строгим ухом.

 
...Я люблю этот город летом.
 
 
Там, за дверью дощатой убогой,
За убогим скользким порогом,
С черной лестницей по соседству
Затерялся кусочек детства...
 

– Машка, ты умница, – отозвался Боба. – А тот, кому не понравилось, – придурок!

– Нет! Он... я... в общем, мы... – Прикрыв трубку рукой, Маша прошептала еле слышно: – Любим друг друга...

– Давно любите, минут пять – десять? – Боба вздохнул. Он привык к тому, что Маша всегда раскрашивала жизнь в яркие картинки. Но сейчас ему хотелось взять и потрясти ее за шиворот, как котенка.

Антон был на несколько лет старше Маши и, конечно, умнее значительно. И вообще, главнее. Учился он, как и Маша, на первом курсе, но ведь Муха тем и отличалась, что в одной группе рядом с мальчиками и девочками, «детьми», учились взрослые, «старички», – после художественных училищ, после армии и просто те, кто поступал в Муху по многу лет.

Антон считался самым интересным среди первокурсников-«старичков» и был Машиным большим счастьем, спортивным призом и военным трофеем, с которым ей незаслуженно повезло.

Про Машу же никто не знал, что дед ее академик, а сама она внучка Берты Семеновны, дочь доктора наук, обожаемая Костей Принцесса, любимая подружка Бобы Любинского, снималась в кино, пишет стихи и учится на искусствоведении. Будущая «ведка». Не творец.

Зато Маша узнала о себе кое-что новое. В их жизни главной красавицей на все времена была Аня. Будто ловкими пальцами чернику с густо усыпанного ягодами кустика, Аня собирала все восхищение. Рядом с ней казалось неуместным упоминать, что Маша, к примеру, хорошенькая, пусть и не такая красавица, как мать. А тут вдруг признали – Маша Раевская красивая. Назначенная красавицей Маша чувствовала себя неловко. «Красивая» было как платье, а внутри платья словно и не она. Маша была Антону благодарна. Ведь она стала красивой только потому, что он ее выбрал.

Первый любовный опыт Маша получила не в чьей-то одолженной на час квартире и не в темном подъезде, а в Мухе, чужом институте, куда она обманом и хитростью попадала на лекции по истории искусств. Лектор показывал слайды и, естественно, выключал свет. В зале-амфитеатре рассмотреть, чем занимаются студенты, за сплошными столами было невозможно. Как только его палец касался выключателя, большинство мгновенно засыпало, и состоянию аудитории позавидовала бы самая ревностная приверженица тихого часа в детском саду.

Однако самая продвинутая часть детсадовской группы в тихий час никогда не спит, а ловко притворяется, предпочитая занятия поинтересней. Некоторые студенты использовали тихий час для любви. Конечно, для любви в полном объеме условий все же не было, но лишь, как сказали бы теперь, для орально-генитальных контактов. Маша и Антон в то время таких слов не знали, они просто любили друг друга как могли.

Маша вовсе не была склонна к прилюдному сексу. Маленькая принцесса, если бы она выросла и очутилась на лекции по истории искусств, конечно, не позволила бы Антону гладить себя в темноте и сама ни за что не стала бы его гладить. Но она так стремилась делать для Антона все, что хотелось ему! И хотя ей бывало неловко и стыдно, она храбрым солдатиком-новобранцем смотрела из ласковых рук своего сутуловатого генерала Антона на осуждающих ее девочек.

И если вы считаете, что это нехорошо, вспомните себя и своего кого-нибудь очень любимого в двадцать лет, когда между вами даже не искра пробегает, а постоянно полыхает злое голодное пламя неразумной страсти.

Лектор нетактично, без предупреждения, нажимал на выключатель, и на свету обнаруживались Маша с резко вспорхнувшими с Антона руками, странными уплывающими глазами и Антон с перекошенным от злобы лицом.

«Какая тонкая художественная натура эта хорошенькая девочка, всегда сидящая наверху слева, – думал дальнозоркий лектор. – В какое волнение повергает ее волшебная сила искусства».

Однажды вышел конфуз. В зал со срочным объявлением вошел декан и за ним заместительница, тощенькая ушлая тетка. Зажгли свет.

– Предупреждать надо! – заорал кто-то с дальнего ряда.

Студенты поднялись, декана всегда приветствовали по школьной привычке стоя.

Маша встала с красными щеками, расстегнутой рубашкой, прикрывая руками расстегнутую «молнию» на джинсах.

– Девушка! Как вам не стыдно! Я вам говорю, девушка! Занимаетесь на лекции бог знает чем, – скривилась зоркая замдекана, давно забывшая, что такое мужская рука, не говоря уж обо всем остальном.

Маша не засуетилась. Даже рубашку застегивать не стала. Стояла гордо, смотрела прямо. Внутри бился ужас – сейчас обнаружится, что она не учится здесь. Сообщат в академию, вынесут выговор, выгонят... Выбывшая по непригодности из любовного строя замдекана брезгливо смотрела на открывшуюся тоненькую ложбинку между полными грудями. Чем страшнее метались мысли, тем выше Маша задирала подбородок. Бабушка учила не показывать своих чувств.

В этом же зале читали курс «Пластическая анатомия». На «Пластическую анатомию» Маша тоже ходила. Пока студенты изучали скелет, Антон подробно изучал строение Машиного тела. То щекотал ее под коленками, то поглаживал позвонок... С серьезным лицом он вдруг ахал и обеспокоенно уверял Машу, что только что открыл в ее теле ранее неизвестную науке кость.