Текст книги "Свет в окне"

Автор книги: Елена Катишонок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

19

Доцент Присуха возвращался из университета в недовольном и раздраженном настроении. Во-первых, жаль девчонку (в первый раз он обозначил студентку Кузнецову таким бытовым словом): работу прокатили – или прокатят, что одно и то же. На первое место он, конечно, не надеялся, хотя бы потому что по неписаному правилу первые места вечерникам не дают; считается – неофициально, конечно, – что вечерников, как ни крути, обсчитывают знаниями. Мнение это было устойчиво, и, как Присуха ни боролся за «равноправие» дневного и вечернего отделений, он ни у кого не встречал поддержки; скорее, наоборот. «Вы еще заочников, Дмитрий Иванович, на конкурс выдвигайте, – заколыхалась от смеха декан. – Не тянут вечерники ваши, будь они хоть семи пядей во лбу: часов-то на них меньше приходится. Потому и знаний получают меньше. Чистая диалектика». Сколько раз он себя одергивал, когда хотелось возразить: дипломы-то им одинаковые выдают – хоть дневное кончай, хоть вечернее. Было ему что сказать о количестве и качестве получаемых знаний, однако кому другому и возразил бы, а декан исполняет на факультете священные обязанности парторга, и не ему, беспартийному доценту, бодаться с ней по вопросам диалектики.

Бесило другое: не было ни одного члена комиссии, который бы не ознакомился с работой Кузнецовой. Одни прочесали весь текст, другие ограничились тезисами (благо написала она их под копирку в четырех экземплярах), а на столе у ассистентки внезапно появилась «Сага», недавно переизданная.

Прочитали все, и все живо заинтересовались, а только реакция последовала странная.

Завкафедрой, или Патриарх, как его называли за глаза, помахал ему издали в столовой, и когда Присуха, сманеврировав с полным подносом, сел за столик, тот сразу о работе и заговорил, причем заговорил в мажоре, отчего Присуха забыл про рагу и только отщипывал хлеб. Патриарх перечислил все достоинства курсовой, после чего понизил голос:

– Однако Сомс как жертва – это многовато, Дима. Работа с заявкой, безусловно, и с хорошей заявкой. Вырастет в дипломную. Только, – профессор на Присуху не смотрел, а смотрел на кончик чайной ложки, которой он пытался выловить из компота изюмину, – только жертва-то не Сомс, конечно; ты сам понимаешь. Жертва – этот… как его? Ну кто там дом проектировал?

– Босини.

– Ну да, ну да, – Патриарх улыбнулся и загреб сразу две ягодки. – Босини, конечно. Художник, богема; не от мира сего. А мир сей, то бишь форсайтовский социум, раздавил его – сначала финансово, затем буквально. А то – Сомс; вот и протеже твою так же… раздавят.

Он подцепил разваренную черносливину и втянул ее с ложки сочным поцелуйным чмоком.

У рагу оказался такой же вкус, как у этого разговора.

К концу дня, немного поостыв, Присуха подумал, что Патриарх на самом-то деле дал ему толковый совет. Когда-то Присуха, молодой аспирант, пришел к нему, еще не профессору и не завкафедрой, и с тех пор остался для Патриарха Димой. Потому и дал совет; другой вопрос, как донести его до мисс Кузнецовой. Молодость не терпит компромиссов. Его же задача как руководителя в том и заключается, чтобы навязать ей сомнительный компромисс. «И с ярлыками пусть там… поаккуратней», – вспомнил замечание Патриарха. Читай: убрать слово «жертва» применительно к Сомсу («раздавят») и назначить жертвой Босини (беспроигрышный вариант).

…Присуха так часто перечитывал «Сагу о Форсайтах», целиком или отрывками, что сам себе напоминал героя известного романа, который всю жизнь с наслаждением читал «Робинзона Крузо», зачитывал до дыр и получал в подарок от хозяйки новый экземпляр.

У него в рукописи есть глава «Пиратско-авантюрное начало Босини – тяга к форсайтизму», которая могла бы вызвать агрессивные нападки. Дескать, любовь сильнее условностей, и нельзя подходить к художнику Босини с теми же мерками, что и к филистеру Сомсу. Мол, Сомс – собственник, стяжатель и ничего не видит, кроме своей выгоды. Сомс отлично знал, что суд встанет на его сторону, как знал и то, что у нищего архитектора нет тех четырехсот фунтов, из-за которых Сомс затеял процесс (кстати, сколько это, по тем временам, четыреста фунтов?..). И никому не приходило в голову, что дело не в деньгах – Сомс затевает процесс в попытке погасить скандал, разгорающийся вокруг жены, переключить внимание на архитектора, который позволил себе превысить смету. Сомса судят по самой суровой шкале, клеймя в нем собственническое начало, словно речь идет о Гарпагоне, и отказывая в других человеческих свойствах, в том числе в способности любить. А ведь он страстно любит! Любит, не будучи любимым, что намного труднее, чем при взаимной любви. При этом все студентки очень симпатизируют Айрин и Босини.

Нет, позвольте… Присуха даже остановился. Четыреста фунтов во времена расцвета Форсайтов – это очень серьезные деньги! Позвольте, ведь Айрин до замужества получала, по завещанию отца, пятьдесят фунтов в год – в год! Курс фунта стерлингов можно найти в «Известиях», это не хитрость; намного сложнее – и тем интереснее – выяснить, чему соответствовала эта сумма тогда, в 1886 году.

В киоске на углу купил «Известия» и тут же развернул, но таблички с курсом валют не нашел. Или это публикуют в «Правде»? Он так увлекся своими рассуждениями, что давно миновал гастроном, который именовал «хорошим» и, следовательно, был обречен на «плохой». Мало того, что Патриарх испортил ему обед, так еще и ужин катится в тартарары. Он не архитектор Босини, чтобы сидеть на одном какао; не дойти ли до универмага? Подошедший трамвай развеял сомнения, и через десять минут Присуха, все еще с газетой в руках, уже стоял у витрины, а затем в очереди.

Он купил триста граммов ветчины и две банки сардин. Пока продавщица взвешивала ветчину, он тщетно пытался понять, отчего колбаса, которая всегда называлась «Любительская», сегодня красовалась в витрине под псевдонимом «Особая». Старательно укладывая в портфель покупки (вот и газета пригодилась), не заметил, как от той же очереди отделились и пошли к выходу две девушки. Одна из них держала в руках пакетик с такой же ветчиной и не подозревала, что доцент Присуха едва не остался без ужина из-за ее курсовой работы.

У Зинки на правой руке блестело обручальное колечко, а больше ничего не изменилось. Жила она по-прежнему в общежитии, потому что Толян ушел в море, и за время его отсутствия она надеялась снять квартиру. Или комнату, на худой конец. Вся общага, включая дежурных, знала о том, что Зинка Трымчук теперь замужняя дама, да и не Трымчук вовсе, но дежурные не возникали, а значит, новость до коменданта не дошла. Да и с чего бы им возникать, если Зинка продолжала работать на заводе и, что еще важнее, в столовой?

Сегодня у Насти занятий в университете не было, что Зинку очень обрадовало: «Пойдем вместе?». До сих пор все квартиры она смотрела сама и сделала для себя два важных вывода: во-первых, пустующей жилплощади куда больше, чем она себе представляла, и во-вторых, появляться в одиночестве не всегда безопасно. Настя уже выслушала бурный Зинкин монолог о поисках «хаты». Вернее, до собственно «хаты» дело не дошло: Зинка испугалась, что хозяин к ней пристает, и убежала, так и не посмотрев квартиру.

Сколько Настя ни уверяла подругу, что хозяин был с женой и ничего плохого не замышлял, Зинка только головой мотала: «Не уговаривай, мать. Тебя там не было, а то бы тоже труханула. У тебя про жилплощадь голова не болит – твое счастье, а то бы намаялась… Непрактичный он, твой Лунканс».

Зинка почему-то всегда называла Карла по фамилии, но Настя не обращала внимания. На скрытый упрек можно было возразить, что практичный Анатолий ушел в долгий рейс, а тебя бросил на поиски «хаты»; можно было бы, но зачем? Одному дороже истина, а другому – Платон. К тому же истин всегда хватает, а Зинка одна.

Настя уловила уже некоторую Зинкину настороженность, готовую в любой момент обернуться обидой, и легко ее расшифровала. Они обе здесь чужие, такие же чужие, как Зинкин Днепропетровск и Настин поселок городского типа– этому дивному городу, и хоть Зинка влюблена по уши в своего беззубого Анатолия, ее путь к блестящему колечку трижды проходил через «абортарий», и по утрам она идет на работу не в цех, как Настя, а в столовку, где единственная радость – кусок послаще, съеденный торопливо и на ногах. После пышной свадьбы мало что изменилось: пахать надо будь здоров – «башлять», как Зинка говорит, на кооператив, ведь Анатолий тоже приезжий, так что Настя со своими Форсайтами, надвигающимся дипломом и женихом-инженером живет все равно как на курорте. Деньги, конечно, другие, кто спорит; так ведь трехкомнатная квартира в старом Городе избавляет от необходимости вкалывать, как Зинка в столовой, а ее молодой муж на вахте в океане: не плачь, Зинуль, через три месяца увидимся.

Если бы Зинка могла подслушать эти мысли, она не поверила бы, потому что сочувствовала Настюхе от всей души. Еще бы, с таким лопухом, как этот Лунканс, девяносто рэ в месяц – и вася. Инженер… Ну, будет старший инженер, аж сто двадцать. Плюс жить со свекровью. Вроде тетка не вредная: сама садик я садила, сама буду поливать, а только все они хорошие, пока не жить вместе. Не, то ли дело они с Толяном: квартира будет своя, вот как пальто, и ничья больше. Обставим, конечно; тоже капуста нужна будь здоров. Нагрянет родня из Днепропетровска – милости просим; гости – дело святое, всегда примем культурно, по-людски, потому что они уедут, а мы останемся. Настюху жалко, конечно: почти каждый день бегает на лекции, пашет по-страшному, а нафига такая бодяга? Корочки получить, диплом. И – опять в школу: «Кто дежурный? Садись, два». Несколько лет в школе – и нервы в тряпочки. Вот если б она, Зинка, пошла учиться, то на курсы бухгалтеров, она уже узнавала; не вечно же тарелки таскать и на раздаче стоять, чтобы тебе напоминали: ты, Зинуль, со дна-то не черпай, а вот подливку не жалей. Курсы – четыре месяца, Толян только-только с рейса да в рейс, а я уже не у плиты, а за письменным столом, при арифмометре… А подливку пускай другие не жалеют: она теперь обедать будет за тем столиком, где администрация, и уж будьте спокойны – как раз со дна и зачерпнут, никто с бухгалтером схлестываться не захочет… И что Настюхе за радость читать «Форсайтов» на этом идиотском английском, когда можно по-русски? Переводчик уже попотел; хватит, не?

Она никогда не делилась своими рассуждениями с подругой. Известное дело: правда хорошо, а счастье лучше.

Преграда не преграда, но что-то возникло, о чем обе предпочитали не говорить, и если это «что-то» нельзя было устранить, то и задевать не следовало.

Единодушны были только в том, что Форсайты, несмотря ни на что, оставались общими, и при любой неловко повисшей паузе «Сага» стала палочкой-выручалочкой – обе мгновенно включались в разговор. Особенно теперь, после того как в свадебный подарочный конвертик Настя с Карлушкой вложили подписку на собрание сочинений Голсуорси, и Зинка с трепетом ждала следующего тома, продолжения «Саги».

После ужина настроение доцента Присухи изменилось. Так ведь это хорошо, думал он за вкусной папиросой, просто замечательно, что работу Кузнецовой прокатили! Живой интерес всей комиссии, интерес с виноватыми оговорками: «Дмитрий Иванович, так это ведь Ирэн жертва…», «Студентка ваша передергивает, но зато проделан глубокий анализ…», «Недопонимание замысла, при оригинальном подходе…». Право, все отзывы можно уложить в одну развесистую цитату; и вот этот интерес намного важнее, чем премия, если бы ее дали. Девчонка бы загордилась, почила на лаврах, а так она сотворит такой диплом, что… что небу жарко станет.

Что-то там зацепило, в первом отзыве. А, вот оно: Ирэн – жертва. У него это во второй главе, сейчас… Все же когда-нибудь надо это привести в порядок – не для публикации, а просто чтобы упорядочить, а то здесь черт ногу сломит. Вот; осталось только немножко дополнить.

У Айрин-Ирэн рождается сын, а у Сомса – дочь. Даже в этом Айрин «перефорсайтила» его, главного Собственника, неистово ждавшего сына. Неожиданно для всех – и главное, для самого себя – он становится отцом, столь же преданным своей дочери, как мальчик Айрин вырастает преданным сыном своей матери. Дочь Сомса унаследовала не только инстинкт, но и дар приобретения – настолько, что даже отец для нее в первую очередь собственность. Именно она, юная Флер, становится единственной серьезной конкуренткой «дважды Форсайт» Айрин, полюбив ее сына. На страницы романа падает тень бессмертного Шекспира. Оживают Ромео и Джульетта, и оба носят фамилию Форсайт.

…Он писал быстро, не заботясь о разборчивости, хотя строчки вылетали из-под послушного пера четкими, как всегда, и только пепел, падавший из остывшей папиросы и сметаемый нетерпеливыми движениями, раскрашивал страницы серыми кометами.

Часы показывали пять. Стояла – как замерла навсегда – тишина, но это было обманчивое впечатление, магия «Саги». Сквозь очарование волшебного романа начали пробиваться симптомы бытия доцента Присухи: задумчиво капала вода из кухонного крана, дым резал глаза, по ногам тянуло холодом, на среднем пальце краснела натруженная впадинка от авторучки.

Пять часов. Хорошо, что завтра нет первой пары. Вернее, сегодня. Необходимо найти машинистку, цитаты впишу сам. Хороший кусок получился, но его надо, пожалуй, вынести в отдельную главу – или связать с той, большой, об Айрин. И в середине что-то не закончено… Однако на сегодня хватит. Можно продолжать, но ничего хорошего, он знал по опыту, не выйдет.

Ага, вот оно: сначала бодро, затем угрожающе что-то задрожало и завыло в трубах, как бывало иногда по ночам. Жалобным нытьем отозвался голодный желудок, неблагодарно забывший и сардины, и ветчину, и свежий батон, гармонично сочетавшийся с тем и другим. Дмитрий Иванович малодушно подумал, что осталась еще половина батона, но это чистое баловство – наедаться ночью. Или утром? Встал из-за стола, и сразу усталость навалилась, словно кто-то на спину запрыгнул, даже плечи заломило и налились свинцом ноги.

На тяжелых ногах подошел к постели (опять не поменял белье, а ведь хотел, хотел сегодня перестелить, вот и наволочку приготовил!), сбросил одежду – и заполз под одеяло, как в пещеру. Завтра сменю, черт с ней. А перепечатать просто необходимо – и выкидывать абзацы и целые страницы: чай, не Голсуорси.

20

Кончился учебный год. Началось лето, то есть свежий воздух, на котором мать была помешана: «Детям необходим свежий воздух». Это означало дачу на взморье, которую Таисии ежегодно предоставлял местком.

Свежий воздух был необходим самой Таисии. Зимнее нашествие неожиданной свекрови уже не казалось катастрофой – особенно теперь, когда подходил к концу май; катастрофой стало буйное пьянство мужа. В конечном итоге, болезнь и даже вторая группа инвалидности – не светопреставление, как выразилась бы Матрена, ее покойная бабка. Не то чтобы Володька не пил раньше; пил, но «знал меру», как степенно говорила Таечка раньше и как теперь сказать уже не могла.

От свекрови приходили письма, длинные и бестолковые, с неизбежными приветами от незнакомых родственников в конце. На эти письма, набитые беспомощными советами («мне еще сказали, хорошо столетник с медом и топленым салом, по одной столовой ложке натощак»),Таечка писала ответные письма, благо это было несложно, если ничего не отвечать на вопрос «как вы там, дорогие?», потому что сказать правду было невозможно.

Да, суетливая кременчугская старуха давно перестала ее раздражать, и что-то даже царапалось в душе, когда натыкалась в шкафу на тюлевые занавески, – как затолкала их в негодовании на верхнюю полку, так и остались лежать. Более того, Таисия понимала, каким мощным сдерживающим средством было для мужа Дорино присутствие. Может быть, поэтому ответные письма выходили легко и содержали описание утренника в детском садике, костюма и пальто, которые были куплены Володьке, предстоящей поездки на дачу, а также неопределенное обещание когда-нибудь приехать в Кременчуг. Фразы получались беззаботные и ладные, особенно радушное пожелание крепкого здоровья Доре и горячие приветы незнакомой Мусе с чадами и домочадцами. Интересно, что она из себя представляет, эта Муся, лениво думала Таечка, заклеивая конверт, и тут же забывала о Мусе, потому что вне письма остались гораздо более насущные вещи: хроническое безденежье, вечно пьяный муж и неприятное слово «энурез».

А тут еще папиросы кончились.

Следующее послание от свекрови приходило с пугающей быстротой, и снова нужно было писать о самом безобидном и хорошем в их жизни, однако все безобидное и хорошее вдруг выворачивалось какой-то уродливой изнанкой, отчего отосланное письмо больше походило на пародию.

Утренник в детском саду Ленечка пропустил: начал кашлять так свирепо, что заподозрили коклюш. Оказалось, бронхит с астматическим компонентом; иди знай, что хуже. А вот этот компонент как раз и хуже, сказала медсестра, приходившая делать уколы.

Или взять хотя бы это пальто, которое она с таким трудом добыла для Володьки. Денег наодалживала, моталась в универмаг чуть ли не каждый день: вдруг выбросят? И выбросили, только она в это время сидела с Ленечкой дома на больничном. Когда пришла на работу, застала Музу в слезах. Та купила пальто своему кто-он-ей-там (хахалю, в общем), да польстила размером: мелковат оказался хахаль. Муза, дуреха такая, бирку срезала – сюрприз хотела приготовить. Вот и приготовила, только не хахалю, а Володьке: на нем сидело идеально, как влитое. Пальто, что и говорить, породистое: темно-серый ратин в рубчик, типично мужской материал. Добротное пальто. Муза так рада была от него избавиться, что предложила подождать с деньгами, а тут как раз зарплата – те, что приготовила было, почти разошлись. На что? А по мелочам утекли; хоть бы халтурка подвернулась.

…Добротное пальто, что и говорить, и Таечка необычайно им гордилась. Потому что вид у Володьки совсем другой стал. Не дядя Федя (матушка обязательно добавила бы про царство небесное), нет; однако вроде уже и не совсем Володька, вид такой… одухотворенный. Начал носить – со шляпой, естественно, причем выяснилось, что шляпа ему тоже идет – вон Клавка-дворничиха его в коридоре не узнала даже, а ведь всегда здоровается.

А потом пришел без пальто. Совсем без пальто, в одном костюме. Шляпа, впрочем, сидела на голове, хоть и криво, но была в таком виде, чтобы лучше бы он шляпу потерял, чем пальто, за которое она еще не полностью расплатилась с Музой. Где, как?! – все вопросы остались без ответа, еще и раздевать его пришлось да костюм в чистку тащить; спасибо, хоть в тот вечер не дебоширил.

Сволочь, какая же сволочь, бессильно думала она, стоя во дворе с папироской. Какая сволочь, просто зла не хватает…

От всего этого было уже не до писем – пускай сам теперь своей мамаше и пишет; хотелось только на свежий воздух.

Но вдруг случилось чудо! Именно чудо, потому что Таисия не знала, как иначе назвать бесплатную путевку в санаторий, которая свалилась на «эту сволочь», и в санаторий не куда-нибудь, а в Анапу, к тому же на двойной срок!! И матушка, и покойная бабка не преминули бы торжественно сказать, что есть, мол, бог на небе, хотя она, Таечка, не могла представить себе, что кто-то может на полном серьезе верить в этот бред сивой кобылы. «Ты крещеная, Тайка!» – говорила мать, когда она легко развенчивала глупые предрассудки. Раз навсегда Таисия тогда поставила ее на место – и заодно поставила точки над «и», решительно парировав: «Я никого не просила меня крестить и мозги мне зас…ть не позволю!».

Хорошо отшила.

Хотя путевка была чудом, матушкин бог не имел к нему никакого отношения: путевку обещали – и выделили. А кому же давать – здоровым, что ли?

Дача была хороша тем, что можно будет долго не видеть Сержанта. Тем более что он вообще уезжает в Анапу – это было далеко, Олька проверила по карте, и уезжает надолго. А в остальном дача – что-то вроде класса, только не тридцать восемь человек, а шестеро: сестры Лена с Юлей, Димка, Гришка, Людка и она, Олька. Не считая мелочь пузатую вроде Ленечки.

Все съехались бледные и от этого казались потолстевшими, пока вдруг Олька не догадалась, что они просто «повзрослели». Она так часто слышала от матери «ты уже взрослая», что научилась не слышать дурацкое заклинание, тем более что ничего определенного оно не означало, а все то же самое: смотаться в магазин или принести из подвала уголь. Спасибо, хоть про круглые пятерки в табеле мать зудеть перестала – год кончился, пора было собираться на дачу, и она переключилась на «свежий воздух, свежий воздух».

Взрослыми неожиданно стали сразу две девчонки в их классе, когда пришли в одинаковых туфлях – не из «Детского мира», а из нормального взрослого магазина. Остальные как-то сразу взбудоражились, а еще через день в таких же туфлях, только другого цвета, явилась Томка. «Танкетка», – объяснила на перемене. Потом вздохнула: «Тебе вообще лафа – ты же с мамашей одного роста. И вообще…» – она неопределенно крутанула рукой в воздухе и отправилась разнашивать свои танкетки.

«Взросление», как называла это мать, обозначалось еще противным овощным словом «созревание» и до сих пор не приносило ничего, кроме регулярных неудобств, а в дальнейшем могло наградить прыщами. Как у Томкиного Гоши.

Присмотревшись к дачной компании, Олька начала понимать Томкино «вообще» и обрадовалась: сама она почти не выросла, судя по школьной форме, зато ноги… О танкетках она даже не мечтала, а мечтала о новых кедах, но мать наотрез отказалась их покупать. Как и сандалии, повторяя одно и то же: «негигиеничная обувь». Значит, светило ехать на дачу в старых туфлях – их почему-то называли «полуботинками», хотя по степени избитости они скорее были похожи на «полутуфли», – и эта перспектива повергала Ольку в уныние. Подумав, Таечка сбросила с ног босоножки:

– А ну, примерь.

Олька кое-как влезла в босоножки, теплые от материнских ног, и с трудом затянула тоненький ремешок. На каблуках она себя чувствовала примерно, как на коньках.

– Неужели малы? – всплеснула руками Таисия. – Ну что за копыта! Снимай-снимай, а то растянешь.

Победили негигиеничные, зато нежно-сиреневого цвета сандалии – других не было.

Дачная жизнь имела свои прелести – море и пинг-понг. Купаться можно было в любую погоду, а вот зеленый пинг-понговый стол при малейшем дожде разбирали и заносили в темноватую просторную «ничью» комнату, где часто оставались сами, пережидая дождь.

В ничьей комнате не было никакой мебели, зато стоял рояль, единственным эксплуататором которого (вернее, рабом) был Гришка. Из года в год он разучивал одну и ту же «Тарантеллу» Чайковского. За последний год он превратился в широкоплечего коренастого подростка, прыщавого и нахального, но оставался верен «Тарантелле» – как, впрочем, и все остальные дачники, особенно женщины, которые готовили на кухне за стеной и начинали подпевать всякий раз, как только Гришка садился за рояль.

В свободное от бойкой тарантеллы время на рояле играли в карты или в «чепуху». Олька устраивалась на подоконнике и раскрывала книжку. Вначале ее дразнили, в полной уверенности, что «Олька просто выставляется и воображает», но, убедившись в полной ее карточной бездарности – даже масти путала, – отстали и звали только на «чепуху».

Сама дача представляла собой просторный двухэтажный дом с тремя входами, двумя верандами и чердаком. Со стороны огорода к даче примыкала аппендиксом отдельная постройка – здесь из года в год жил главный бухгалтер министерства; он же собственноручно каждый год красил стенки в белый цвет. Говорили, что это его «собственность», и за глаза называли частником. Кроме главбуха, Олька знала еще одного частника – старого сапожника, который сидел в будке на их улице. Размером будка была меньше газетного киоска, и каждый раз, принося старику ремонтировать очередную пару туфель, девочка вспоминала книжку о Чиполлино: именно таким ей представлялся домик Кума Тыквы.

Главбух жил намного просторнее.

На даче было так много места, что странно было слышать жалобы на тесноту: матери выделяли целых двекомнаты! Если бы можно было здесь жить круглый год, Олька не колебалась бы ни минуты. Так легко было представить огород, заваленный снегом, белые воротники на карнизах, сугробы, от которых забор с калиткой сразу как будто делаются ниже… Правда, непонятно было, как добираться в уборную по глубокому снегу: на весь дом, включая собственность главбуха, был только один нужник. Это создавало много неудобств даже при отсутствии снега.

Олька заметила, что люди стараются пройти к уборной как можно незаметней. Когда они подходили совсем близко, лица их становились нарочито равнодушными, будто человек оказался здесь случайно; с таким же безразличным видом подошедший дергал ручку двери. Если она оказывалась запертой, отходили тоже с равнодушными лицами – не больно, мол, и хотелось.

В этом году Ольке повезло, как петуху из басни, нашедшему жемчужное зерно. Увидев рядом с круглым отверстием толстую книгу, старинную, как подпольная литература, она чуть не забыла, зачем пришла и зачем вообще ходят в уборную. Обложка отсутствовала; на верхней странице было написано:

«Николай Васильевичъ Гоголь

въ его письмахъ и литературныхъ произведеніяхъ»

Читать письма и литературные произведения было некогда. Не было только содержания и нескольких последних страниц – к счастью, том использовали с конца – пробыл он здесь, судя всему, очень короткое время.

Оставлять жемчужное зерно в навозной куче?..

Гоголя надо было спасать. Пока она листала книгу, кто-то уже два раза нетерпеливо дергал ручку двери. Вдруг увидят?..

Озарение может посетить человека везде – так почему не в сортире? Олька кое-как обернула драгоценную находку «Известиями», потом громко хлопнула крышкой и вышла, сосредоточенно уткнувшись в раскрытую книгу.

Снаружи переминалась Гришкина мать. Перед тем как ринуться в уборную, она сделала Ольке замечание: «Тут тебе не библиотека! Нашла место…».

Олька с удовольствием извинилась в захлопнутую дверь.

Этим летом все было, как всегда, и все же чуть-чуть иначе. Людка первой пришла с «конским хвостом», а потом и вовсе распустила волосы. Как назло, Олька встала играть в пинг-понг с ней в паре против Лены с Юлей, и продули они именно из-за этих Людкиных волос. Счастливые сестры помчались домой и вернулись через полчаса. Юлиному «хвосту» позавидовала бы любая лошадь, а Ленка распустила волосы и низко перехватила лентой на лбу.

На пляже сестры держались особняком: на них были совершенно взрослые купальники. Людка надулась, и мамаша ей привезла из города почти такой же; мир был восстановлен. Олька набралась духу и тоже попросила у матери новый купальник.

Таисия по привычке возмутилась, но муж, пьяный или трезвый, был в далекой Анапе, на веревке болтались девчачьи купальники, в огороде кучерявился горошек, из бессмысленной на первый и второй взгляд рассады неожиданно вылупились огурцы, и так приятно было сидеть на скамеечке, наслаждаясь папиросой и свежим воздухом, что захотелось быть великодушной:

– Бери мой, если тебе есть что в него класть.

Спохватившись, добавила:

– Чтобы к вечеру был сухим, когда я с работы приезжаю!

Отныне Олька тоже приобщилась к обладательницам взрослых купальников, но относиться к нему следовало, как к пороху: держать сухим, и, если не было ветра, она приноровилась сушить купальник на себе, не снимая.

Однако на пляже случилось то, что она до сих пор вспоминала с ужасом.

Они с Леной первыми вылезли из воды: замерзли. Как часто бывает на взморье, солнце жарило во всю мочь, но вода оставалась холодной.

– Потом сплаваем за третью мель, ладно? – обнимая себя обеими руками, спросила Лена.

Олька покладисто застучала зубами.

У самой воды, где песок всегда мокрый, темный и твердый, сидел на корточках загорелый мальчик. Олька встречала его каждый раз, приходя на пляж, но никогда не видела, чтобы он купался, играл в волейбол или просто дурачился, как другие ребята. Мальчик всегда строил, но то, что получалось у него из мокрого песка, так же отличалось от построек всех остальных, как сарай отличается от дворца.

Это и были дворцы – с башнями разной высоты, со шпилями, с круглыми бастионами и, что самое поразительное, с мостами, нависающими над выкопанными рвами.

Мальчик как раз закончил постройку и встал с корточек. Олька с Леной смотрели на дворец. Рядом маленькие ребятишки – и среди них Ленечка – лепили куличи из послушного влажного песка и азартно пререкались, чья очередь возить новенький танк, счастливый обладатель которого вовсе не собирался с ним расставаться. Голоса малышей звучали все громче. Выяснилось, что кому-то купят точь-в-точь такой же, а у другого тоже есть танк, еще получше, только дома, и не один, а целых два!.. Все трое – мальчик-строитель и Олька с Леной – снисходительно прислушивались к спору, как вдруг заговорил Ленечка, до сих пор безмолвный:

– А у моей сестры сиськи растут.

И ребятишки уважительно затихли. Крыть было нечем.

Убью гада, вспыхнула Олька.

Если бы на минуту раньше… успела бы увести!.. Ничего бы не случилось, никто бы ничего не услышал, а теперь…

Она остановилась в оцепенении, не решаясь приблизиться и надавать подзатыльников, чтоб заткнулся. Но подходить было нельзя – во всяком случае, сейчас это сделать было просто невозможно.

Мальчик-строитель снова присел на корточки и решительно смахнул одну из башенок. Потом погрузил руку в ямку и вынул горсть мокрого песка.

Слышал или не слышал?

– Да ладно тебе, – успокоила Лена. – Ничего не растут.

…Они по-прежнему играли в пинг-понг и волейбол, в карты и «чепуху», но вдруг кто-то предложил вместо «чепухи» сыграть «в бутылочку». Девочки вскипели громким возмущением, поэтому был принят компромиссный вариант: сначала в «чепуху», а потом «в бутылочку». Интерес быстро угас, потому что Людке все время выпадало целоваться то с Леной, то с Олькой, и мальчишки хором кричали, что это нечестно.

В августе, как всегда, поспели яблоки, такие же сочные и вкусные, как в прошлом году, и точно так же можно было залезать на дерево, чтобы занять самую удобную ветку, но почему-то девчонки не хотели лезть первыми, а если уже забрались, то громко кричали приближающимся мальчикам: «Уйди, дурак!».

Они и уходили, ехидно посмеиваясь, а Гришка ходил гоголем и всем желающим показывал учебник анатомии для 8-го класса. «Тоже мне редкость, – пожала плечами Олька, – у меня такой же». Гришка поинтересовался, знает ли она разницу между мужчиной и женщиной. «Конечно, – невозмутимо ответила Олька, – мужчины – это те, кто “Тарантеллу” умеют играть». Все засмеялись, и Гришка долго с ней не разговаривал.