Текст книги "Улыбка пересмешника"

Автор книги: Елена Михалкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Но в глубине души – той ее части, которая отзывалась на детскую песню Золушки, – зарождалась бессловесная молитва, не молитва даже, а тихий внутренний плач, обращенный к кому-то доброму, милосердному, смотрящему на нее с облаков и страдающему вместе с ней, – к тому, кто рано или поздно должен ей помочь.

В окно постучали, и Татьяна вздрогнула – так это оказалось созвучно ее мыслям. Она легко вскочила, с детской верой – сама не зная во что – подбежала к подоконнику ...

И отшатнулась.

Из темноты на нее без улыбки смотрел Данила Прохоров.

В джинсах и свободной рубашке навыпуск, продранной на локтях, взлохмаченный, с невесть откуда взявшимся запекшимся порезом на щеке, на вид – то ли бродяга, то ли разбойник, он вполне вписывался в окружавшую действительность с полынной рекой и домами по ее берегам, недобро косившимися на людей помутневшими стеклами.

«Выйди», – одними губами сказал Данила. Таня покачала головой и сделала движение, собираясь задернуть штору. Но он, пожав плечами, шагнул к крыльцу и, прежде чем она успела добежать до двери и запереть ее на засов, быстро вошел в дом.

Татьяна перехватила его в сенях, налетела на него молча, встала, закрывая вход в комнату, где спали Алеша и Матвей.

– Что тебе надо?

– Поговорить пришел.

– Не о чем мне с тобой разговаривать. Убирайся. Закричу!

Он видел по ее лицу, что и в самом деле закричит, и торопливо сказал:

– Тихо ты, дура. Я зачем пришел-то... Мужик у Григория остановился, на острове чего-то ищет. Понимаешь?

Она молчала, и он продолжил уже медленнее, подбирая слова:

– Говорит, что рыбак... Никакой он, к чертям, не рыбак, вот что. Тихо, я сказал!

Она рванулась куда-то мимо него, будто собираясь выскочить из дома, и он перехватил ее за руку. Татьяна дернулась, но Данила сжимал ее тонкую кисть сильными пальцами, крепкими, будто железными, и она не могла вырваться.

– Ты кому-нибудь что-нибудь рассказывала?

Она молчала, пытаясь высвободить руку, и тогда Прохоров наклонился к ней ниже, взял за подбородок, повернул ее голову к себе, так что Таня уставилась на него своими темными глазищами, казавшимися черными в полумраке сеней.

– Ты – кому-нибудь – что-нибудь – рассказывала? – повторил он раздельно, понизив голос.

Она мотнула головой, как норовистая лошадь, и он отпустил ее.

– Таня...

– Никому! – крикнула она шепотом ему в лицо. – Никому, ясно?! А теперь уходи! Убирайся!

Она все-таки вырвала руку и отступила назад, едва не ударившись о стену. Волосы выбились из косы, разметались, и от ее близости, от взгляда – дикого, словно она была зверем, а он охотником, – в памяти Прохорова вспыхнули образы, сменявшие один другой с калейдоскопической быстротой: белоснежное тело с атласно сияющей, неправдоподобно красивой кожей, рассыпавшиеся по плечам черные пряди, красные следы на запястьях... И взгляд – такой же ненавидящий, как сейчас. Но тогда ему плевать было на ее ненависть – точнее, он так думал. Хотел думать.

Против воли он поднял руку и дотронулся до ее лица, провел пальцем по скуле, заранее зная, что за этим последует – удар и, наверное, крик. Татьяна дернулась, как будто он обжег ее, но не двинулась с места. Тогда он положил руку ей на затылок, потянул к себе, и она пошла, и вдруг оказалось, что она уже стоит вплотную, касаясь его плечом, и смотрит в сторону, словно боится поднять на него глаза.

Темнота сгустилась вокруг них, и где-то рядом отчетливо звенел комар, и от женщины, замершей рядом, пахло так, что ноздри изнутри будто обжигало ее запахом, и всего его изнутри обжигало оттого, что она здесь, и не двигается, и не отталкивает его.

– Таня...

Ему показалось, что он произнес ее имя, хотя на самом деле это был вздох, а не слово. Но его оказалось достаточно – Татьяна вздрогнула, словно сбрасывая морок, и в следующую секунду вывернулась из-под его руки, отскочила в сторону, сверкнула глазами:

– Убирайся. Пошел вон!

– Стой...

– Уходи! Ненавижу тебя, понял?! Ненавижу!

Данилу снова обожгло, но на этот раз по-другому – как будто прижали кусочки льда к щекам и по коже потекли холодные струйки. Он тряхнул головой и вновь стал тем человеком, которым привык себя считать: никогда не теряющим голову, тщательно скрывающим кипящие внутри ярость и желание.

– Что, кричать будешь? Да? А если я от тебя прямиком к рыбаку пойду и поговорю с ним о том, что он может на острове найти?

– Нет!...

– Да! Да, красавица моя! Стоит ли кричать, подумай?

Скривив губы в попытке усмешки, он сделал к ней шаг, обхватил ладонью затылок, наклонился и прижался губами к ее губам с такой силой, что она застонала. Он целовал ее, контролируя каждое свое движение, не позволяя себе провалиться в пропасть, которая была совсем рядом, в одном шаге, в одном ее вздохе, насильно заставляя себя прислушиваться к комариному звону, который цеплял его за реальность, держал звонким крючочком. Под волосами на затылке у нее было жарко, и чтобы рука не соскользнула ниже, на тонкую длинную шею, Прохоров сжал пальцы, поймал текучую скользкую волну, и оттянул руку назад, отрывая то ли ее от себя, то ли себя от нее.

– Отпусти... – сквозь зубы выговорила она, не морщась от боли, хотя он знал, что ей больно – волосы он натягивал сильно. – Отпусти меня!

На щеках у нее расцвели два ярких пятна, видимых даже в темноте, и Данила едва удержался, чтобы не поцеловать ее насильно снова. Но делать этого было нельзя. На сей раз он целиком себя контролировал и знал, что сделал то, что сделал, лишь затем, чтобы она не забывала, кто хозяин положения. Хозяином был он, Данила Прохоров. И только он!

Данила удовлетворенно разжал пальцы, и на губах его заиграла усмешка.

– Вот хорошая девочка, – похвалил он, сам чувствуя хрипотцу в своем голосе. – Значит, никому не говорила об острове? Ну и умница.

Он облизнул губы и вышел, окунувшись в вечернюю прохладу, словно в воду. Постоял пару секунд на крыльце, приводя мысли и чувства в порядок, и исчез в темноте.

Глава 6

Ресторан находился на крыше, под стеклянной полусферой, отмытой до такого состояния, когда стекло кажется пленкой толщиной не больше миллиметра. Столики здесь тоже были стеклянные, и Кириллу это всегда казалось нелепым, как и обязательный еженедельный журнал на английском, положенный в кармашек каждого стула. Журналов на русском в ресторане не было: администрация считала, что таким образом ненавязчиво льстит своим клиентам.

Кирилл Кручинин по-английски говорил на уровне пятиклассника, а если бы и нормально говорил, то последнее, что захотелось бы ему делать во время обеда, – это читать иностранную прессу. Он и российскую не уважал, а слово «журналист» считал ругательным.

Однако именно это слово уже несколько раз произнес человек, сидевший напротив него – сухопарый лысеющий мужчина лет пятидесяти пяти с ничем не примечательным лицом, производящий, однако, впечатление основательности и респектабельности.

– Все про кризис талдычат, – в сердцах произнес он, продолжая начатый разговор о вреде журналистов, – нагнетают обстановку, создают панику... Что поразительно в этой стране, Кирилл, – ведь все, все без исключения готовы рубить сук, на котором сидят! Вот что меня поражает. И нет бы по глупости, поскольку не видят дальше собственного носа... Так ведь нет, видят! Видят! Но сиюминутная жадность всегда сильнее. И с писаками то же самое: лишь бы выдать сенсацию, а уж как люди на твой материал отреагируют, что за этим последует – дело десятое. Помяни мое слово, Кирилл: когда строчащие гамадрилы начнут один за другим терять работу, некоторые из них – те, что поумнее, – вспомнят, что сами приложили руку к тому, чтобы это случилось.

– А вы не преувеличиваете, Николай Аристархович? – Кирилл обращался к собеседнику на «вы», зная, что тот не любит фамильярности. – Слишком много шума вокруг этого кризиса. Кто-то волну гонит, хочет бабки заработать... Да, в общем, понятно кто. Проходили мы уже это.

Собеседник Кручинина в изумлении отложил нож, которым собирался разделывать рыбу.

– Кирилл, да ты оглянись вокруг! Ты что, не замечаешь, что происходит?

Кручинин пожал плечами:

– У меня все нормально. Если сделку заключу, то оборудование наконец-то сменю на качественное.

– Слышал. А кредит-то не у меня берешь, у «Альфы», – поддел его Николай Аристархович.

– У вас возьмешь, без штанов останешься, – беззлобно ответил Кирилл, ухмыльнувшись.

– Ну смотри, тебе виднее... Про «Альфу» разные слухи ходят в последнее время...

– Какие? – мигом насторожился Кручинин.

– Разные. Да ты ешь, ешь. Случись что, придешь ко мне, выручу. Как-никак, свои люди.

Знакомством со «своим человеком» Кирилл дорожил. Потому и обедал время от времени в этом ресторане, который терпеть не мог. Николай Аристархович Чирков, которого он про себя называл Банкиром, действительно был крупнейшим акционером банка «Сиб-инвест», и Кручинин хорошо понимал, что такими людьми не разбрасываются.

Познакомились они закономерно, на дне рождения у общего знакомого, а вот сошлись ближе почти случайно: занимались в одном конно-спортивном клубе. Лошадей Кручинин любил до дрожи, и своего коня Антея всегда чистил сам, не подпуская конюхов даже близко к диковатому жеребцу. Он приезжал в конюшню три раза в неделю, проводил там по нескольку часов, и презрительно косился на тех, кто рассматривал лошадь только в качестве ездового животного.

Николай Аристархович, такой же страстный любитель, заметил это и проникся к Кириллу симпатией. Сам он держал двух чистокровных верховых и одного ахалтекинца, при которых состояли два личных конюха, и навещал их почти каждый день, гоняя своих верховых до пены. Сперва они разговорились о достоинствах разных пород, затем сдержанно похвалили лошадей друг друга, потом при случае пообедали вместе. Кириллу импонировало знакомство с Банкиром, и он охотно и почти без всяких усилий изображал, что нуждается в его советах, а Николаю Аристарховичу нравилось видеть себя в роли учителя.

Закончив обед, Кирилл попрощался с Банкиром и спустился вниз. В машине ждал Давид, нетерпеливо похлопывая по кожаному сиденью.

– Поехали, Кирилл Андреевич, опоздаем!

– Спокойно. Опоздаем – подождут. Не разводи панику. Я тебе сказал, что мы их сделаем – значит, сделаем.

Давид обернулся на шефа и увидел, что тот улыбается такой сытой улыбкой, будто контракт уже у них в кармане. Он прищелкнул языком, осуждая неожиданное легкомыслие шефа, но вслух ничего не сказал.

Два часа спустя все было закончено. Кирилл Кручинин купил оборудование на десять процентов дешевле изначальной цены.

Виктория

Когда я вернулась в гостиницу, меня колотило. Такое состояние бывало со мной лишь в детстве, пару раз, когда я попадала под ледяной ливень, а затем возвращалась домой в мокрой насквозь одежде, и казалось, будто даже кожа моя пропитана холодной жестокой водой.

Если бы вы знали, сколько я готовилась к этой встрече! Как выбирала одежду, продумывала макияж и прическу, как в разговоре следила за жестами, стараясь в то же время выглядеть естественно. Кирилл ни в коем случае не должен был подумать, что я притворяюсь ради него... И все сложилось наилучшим образом: случайная встреча, удивление, танцы вокруг друг друга, улыбки, прощание... Я видела, что Кирилл озадачен, и упивалась этим. Тем большей неожиданностью для меня оказалось то, насколько быстро он взял себя в руки – словно заранее знал, с кем ему придется столкнуться, и лишь притворился, поддаваясь мне, что выбит из колеи. Уверена, что ничего он заранее не знал, но уже одно подозрение лишает меня сил.

И еще я не ожидала, что не смогу управлять сама собой.

Я потратила тьму усилий и времени на то, чтобы провести первый бой и ясно показать ему: вот какой я стала теперь, и это не благодаря, а вопреки твоим стараниям, вот от чего ты отказался, вот кто уничтожит тебя... Вы спросите меня, зачем я это сделала? Не подумайте, что я собиралась играть с открытыми картами. Но я хочу, чтобы когда воздаяние – да-да, не смейтесь надо мной за это слово, – так вот, когда воздаяние настигнет моего бывшего мужа, он смог бы окинуть мысленным взглядом все произошедшее с ним и осознать, с какого момента началось его падение в пропасть. С того, когда он увидел меня.

К тому же мне просто необходимо иметь с ним общие дела. Это позволяет совершенно легально быть ближе к нему, наблюдать, не скрываясь, и знакомиться с теми людьми, от которых зависит его бизнес, который я исподволь собираюсь разрушить – как и все остальное. Я уже говорила вам – теперь я знаю собственного мужа (пусть и бывшего) куда лучше, чем прежде. Поверьте, он сам шагнет в приготовленную ему ловушку. Сегодня он сделал первый шаг.

Но я, оказывается, плохо знаю себя.

Я ожидала от самой себя чего угодно: страха, равнодушия, вспышки ненависти, быть может... Растерянности, в конце концов! Но только не полуобморочного состояния, которое я искусно маскировала молчанием, от его взгляда, ужасающей слабости от его резкого голоса, от вида седеющих волос на его висках... Я не ожидала, что меня пронзит внутренняя дрожь, когда я увижу вблизи его руки: руки крепкого мужчины, обнимавшие меня много лет назад, делавшие со мной такое, отчего я кричала и стонала, забыв себя.

Меня подвела моя собственная память. Оказывается, все эти годы в ней хранилось не только воспоминание о том, как меня уничтожили, растерли в мелкий порошок и презрительным жестом выбросили оседать на мусорной куче, но и все, что было до того: ожидание его возвращения по вечерам, запах его зимней куртки, в которую утыкаешься носом и замираешь от счастья, ощущение его грубоватых рук на своей спине, запах его ночной сигареты, когда он лежит с расслабленным лицом, довольный, как ребенок, получивший долгожданный подарок.

И сколько бы я ни твердила, что все это воспоминания другой женщины – глупой, слепой, нелюбимой, – это ничего не меняет. Я обнаружила, что она по-прежнему живет во мне, хотя многие годы считала, что от нее ничего не осталось.

Господи, до чего же унизительно, до чего невыносимо стыдно любить человека, которого презираешь...

Я забралась под душ как была, в одежде, и долго стояла под холодными струями, дожидаясь, чтобы меня заколотило уже от воды, а не от того, что сидело во мне глубоко внутри. Если бы возможно было провести операцию и вырезать эту ноющую часть «не-меня», я согласилась бы на нее без анестезии. Боль была бы гарантией вечного избавления. Но никто ничего не вырежет из меня, и тупая Вика смотрит жалобными коровьими глазами, надеясь растрогать своего бывшего мужа и вызвать в нем хотя бы малую толику любви, которую, как ей кажется, теперь-то уж она точно заслужила.

Но я – не она. Я не позволю ей взять верх надо мной. Если понадобится, я буду очень жестокой, чтобы избавиться навсегда от них обоих: и от Кирилла Кручинина, и от Вики, несколько лет носившей его фамилию.

Меня зовут Виктория Венесборг, и я не собираюсь быть никем иным.

Я разделась догола, бросила мокрое белье в ванну и растиралась полотенцем до тех пор, пока не защипало кожу. Из зеркала на меня глянуло порождение нездоровой фантазии художника: женщина с бледным лицом и красным телом, с безумным выражением глаз. Я согнала его, это выражение, и провела небольшую тренировку: последовательно меняла эмоции на лице, заставляя себя улыбаться, хмуриться, озабоченно качать головой и просто спокойно смотреть, не моргая, в глаза самой себе.

Последнее далось мне труднее всего. Зато закончив, я могла заняться делом без того, чтобы каждую минуту бросать взгляд на собственные руки: дрожат они или нет.

Когда я занималась восстановлением собственной истории – той ее части, которая связана с моим бывшим мужем, – мне удалось узнать, чем именно занимался Кирилл, отправив меня в родной город после фиктивного развода. И каким именно образом им были заработаны деньги на его первую квартиру – ту самую, из которой потом он вышвырнул меня.

В московской области был завод, имевший статус государственного унитарного предприятия, и производил он формовочный песок. Песок использовался затем в сталелитейном производстве, из чего вы можете сделать вывод, что завод приносил неплохую прибыль. Кирилл был одним из тех, кто решил перераспределить финансовые потоки и направить часть из них себе в карман.

Все шло по обычной схеме: предприимчивые ребята создали маленькую фирму, с которой директор завода заключил контракт на продажу всего производимого песка, а уж та, в свою очередь, продавала его конечным потребителям. Кирилл лично нашел человека, которого поставил во главе этой самой фирмы: дурачка, не понимающего, что происходит, и искренне полагавшего, что он занимается честным бизнесом. Даже фамилия у дурачка была подходящая: Пронькин. Ему бы валенки катать с такой фамилией, а он решил, что годится для больших дел.

Что наговорил ему Кирилл, убеждая бедного Пронькина подписывать чистые листы, мне неизвестно. Думаю, он был достаточно убедителен, а новоявленный директор достаточно глуп для того, чтобы поставить свою подпись везде, где только можно.

Несколько месяцев спустя прибыльный завод был объявлен предприятием-банкротом, и золотой ручеек, текший в карман Кирилла и прочих из его компании, превратился в золотой поток. Как это часто случается, дело погубила жадность всех его участников: директор завода решил, что с ним мало поделились, и потребовал увеличения доли. Кирилл с подельниками отказался, начался скандал, и директор, опасаясь преследования, решил сработать на упреждение: он подал заявление в прокуратуру, в котором утверждал, что его силой заставили подписать документ с маленькой фирмой-прилипалой.

Махина расследования закрутилась – сначала медленно, затем все быстрее и быстрее. И первым человеком, который попал под нее, стал тот самый дурачок, нанятый Кириллом, директор «прилипалы», добросовестно подписывавший все, что попадало к нему в руки, и даже пытавшийся что-то делать на своем месте. Зиц-председатель Пронькин. Могу представить, как потешались над ним остальные – те, кто был в курсе происходящего. Кирилл наверняка умирал со смеху – подобное развлечение как раз в его духе.

Я думаю, что все могло бы обойтись: мошенничества такого рода трудно доказуемы. Но несчастный глупый человечек, раздавленный происходящим, не дождался суда: он повесился в изоляторе временного содержания. Дело в суде развалилось, а до Кирилла, который официально никем не числился, у правоохранительных органов руки даже не дошли.

Сидя за столом перед запыленным окном, за которым высились акварельно размытые, тускло светящиеся купола церкви, я подумала о том, что напрасно не озаботилась поисками родных человека, покончившего с собой. Возможно, был бы шанс использовать их в своих целях.

А следом вспомнила маленькую Алису, которая никак не соглашалась поддаваться чарам Романа. Пора переходить к более решительным действиям, чем совместные прогулки и распивание кофе в московских кофейнях. Мне нужно, чтобы девочка была завоевана, а для этого нет ничего лучше, чем старые, проверенные временем способы.

Бабкин почувствовал холодок в позвоночнике еще утром, когда первый раз переправлялся на остров. В пять часов деревня спала, и только мелкий черный пес размером с кошку проводил его машину, негромко гавкая и виляя хвостом, будто извиняясь за собственный лай.

Но щекотка была, и Бабкин знал по опыту, что это означает. Кто-то следил за ним.

С одной стороны, в наблюдении не было ничего удивительного: редкий приезжий на хорошей машине, отчего-то выбравший для рыбалки именно Голицыно, хотя в округе полно куда более подходящих мест... Сергей понимал всю хлипкость своей легенды, но он не особенно заботился о том, чтобы выглядеть убедительным. Для кого ему было стараться? Так что, возможно, кто-то из местных любопытствующих жителей решил выяснить, зачем же на самом деле непонятный визитер навестил их деревню.

С другой стороны, Бабкин не любил быть предметом чьего-либо скрытого интереса. Он все время помнил о том, что их расследование должно поднять со дна давней истории убийство – если, конечно, брать на веру слова Виктории Венесборг. Поэтому он приложил все усилия к тому, чтобы обнаружить наблюдателя, но не преуспел. В конце концов, решил он, могло и показаться.

Но холодок снова появился, когда он высадился на острове. Заросший кустами противоположный обрывистый берег был отличным местом для ведения слежки. «При желании здесь все Голицыно можно укрыть», – подумал Сергей, обшаривая взглядом склон, но никого не обнаруживая. Он специально вынул из лодки все снасти, давая возможность тому, кто следил за ним, рассмотреть их, и почувствовал удовлетворение: кем бы ни был наблюдатель, ему не удастся увидеть ничего, кроме двух спиннингов и коробки запасных блесен.

Бабкин неторопливо пошел знакомым путем, оставляя глубокие следы в песке, тут же наливавшиеся водой, и ежась от озноба – утро выдалось прохладное.

Небольшую примитивную карту острова он составил еще в прошлый раз, и теперь, углубившись в лес и бросив ненужные спиннинги возле шалаша, присел на бревно и методично разметил карандашом свой маршрут. В отличие от Илюшина, всегда полагавшегося на интуицию, Бабкин не обладал таким невероятно развитым чутьем и знал об этом. В глубине души он считал Макара уникумом и завидовал ему. Его собственной сильной стороной были методичность и настойчивость, сочетавшиеся с хваткой бойцовской собаки: вцепившись в какую-то идею, Сергей не выпускал ее до тех пор, пока из нее не удавалось что-то выжать.

На этот раз его план был прост: для начала Бабкин собирался обследовать островок на предмет поиска улик: обрывков одежды, предметов, принадлежавших Кручинину или его приятелю... Из разговора с хозяином Сергей сделал вывод, что остров никто не посещал последние годы – это оставляло крошечный шанс на то, что какие-то следы могли сохраниться.

Он осознавал бесперспективность своей идеи, но внимательный осмотр потенциального места преступления был первым пунктом его плана – необходимым, потому что Сергей привык работать именно по такой схеме. Он рассчитывал уложиться в четыре часа и начал с южной оконечности острова.

Три часа спустя Бабкин готов был расписаться в полном поражении и согласиться с тем, что следопыта из него не получится. Остров не собирался сдавать ни одной из своих тайн, если только они у него имелись, и не выкладывал своих сокровищ: ни заржавевших ножей, ни истлевших тряпок, ни случайно оброненных часов. И противное, щекочущее, как таракан лапками, ощущение в позвоночнике то исчезало, то появлялось снова, и Бабкину в конце концов надоело резко оборачиваться назад в надежде застигнуть следившего врасплох.

Тем более что очередная такая попытка едва не закончилась для него плачевно.

Он обходил заросли малины, обернулся и споткнулся о незамеченный им полусгнивший ствол, ощетинившийся сухими ветками. Не удержался на ногах, свалился в малинник, ожидая, что сейчас исцарапает руки до крови, и вдруг почувствовал, что земля под ногами исчезает, а сам он летит, приминая кусты, куда-то вниз, и стволы сосен наклоняются над ним, закрывая небо. Упал он неудачно: приложился головой обо что-то твердое вроде вылезшего из земли змеиного древесного корня, и в глазах потемнело.

Когда Сергей пришел в себя, то первым делом ощупал голову, убедился, что отделался шишкой, а затем сел и задрал голову вверх. Сочно-зеленые колючие стебли дикой малины поднимались над ним по склонам узкой воронки, в которой он оказался, – не очень глубокой, но с почти отвесными стенами. Пошарив рукой и морщась от боли в затылке, Бабкин обнаружил не корень, как ожидал, а булыжник размером с голову ребенка – ровный желто-белый камень, опутанный травой. Поискав еще, он наткнулся на россыпь камней поменьше, неизвестно как попавших сюда.

Чертыхаясь, Сергей полез по склону. Ему пришлось пару раз скатиться вниз, прежде чем он выбрал правильный путь. К тому моменту, когда Бабкин оказался наверху, он весь был в липкой паутине, а в волосах у него запутались мелкие насекомые и пара пауков, случайно захваченных им вместе с паучьей сетью.

– Вот же засада... – протянул он, оглядывая ловушку, устроенную островком для невнимательных и неуклюжих исследователей. «Интересно, откуда там камни, если берег песчаный?»

Перед ним была яма наподобие тех, что он видел в другой части острова, но куда более узкая и хорошо замаскированная малинником. Если бы не поваленный ствол, Бабкин мог бы пройти в двух метрах и не заметить ее. Сергей обошел провал по кругу, размышляя над тем, откуда же на дне взялись камни, но так ни до чего и не додумался. «Вряд ли Кирилл Кручинин таким образом любезно указал место, где он закопал товарища. Хотя... чем черт не шутит. Ладно, пора двигаться».

Закончив обход острова, Бабкин философски сказал себе, что отсутствие новостей – уже хорошая новость, вернулся к лодке и поплыл обратно. Невзирая на то, что первый этап его поисков не принес результатов, пора было приниматься за второй, а перед этим Сергей собирался плотно позавтракать. Поиски тел – само собой, но прием пищи – это святое.