Текст книги "Восемь бусин на тонкой ниточке"

Автор книги: Елена Михалкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Ева давно бы сама затащила его в постель, если бы не смутная уверенность, что дело ограничится одним-единственным разом и после этого их отношения прекратятся. Такой вариант ее не устраивал.

Сегодня ей показалось, что Матвей наконец-то проявил к ней интерес: пригласил на речку, словно она деревенская девчонка, и всю дорогу шел рядом, болтая чепуху. Но от этой чепухи Ева смеялась так, что заболели щеки. Он был единственным мужчиной, для которого не составляло труда рассмешить ее.

И Ева Освальд окончательно решила: она должна уехать отсюда с деньгами Марфы и с Матвеем Олейниковым. Непростая задача, но она никогда и не ставила перед собой простых целей. У нее все получится! Если не помешает эта Маша Успенская…

– Давайте устроим заплыв! – громко крикнула Ева, переключая всеобщее внимание на себя. – Награда победителю…

– Постойте-ка, голуби, – поднялась, кряхтя, старуха, и Освальд была вынуждена умолкнуть. – Заплыв – дело хорошее, если от него будет польза.

– Какая польза?

– Неделю назад я здесь браслет уронила. Соскользнул с руки и камнем на дно ушел. Вот здесь примерно.

– Браслет? – недоверчиво протянул Борис. – Вы что же, тетя Марфа, купались в браслете?

– Вот именно, – с досадой ответила Олейникова. – Понесло меня, дуру старую, на речку. Да еще и украшение нацепила. Браслет-то простенький, серебро с какими-то белыми камушками. Но любимый – мне его еще Зоя подарила.

Маша встрепенулась:

– Зоя?

– Да. Я этот браслет часто надевала. А тут, видать, похудела, он и свалился с меня.

– Его уже унесло, наверное, – неуверенно предположил Коровкин.

– Точно, унесло! – согласился Иннокентий. – Бессмысленное дело, тетя.

– Вряд ли, – вмешался Матвей. – Если браслет тяжелый, то упал на дно и лежит себе в песочке. Где вы плавали, тетя Марфа? Покажите еще раз…

Старуха ткнула пальцем напротив прибрежного куста ракиты.

Не тратя больше слов, Олейников разбежался и нырнул.

– Умница моя, – умилилась Марфа. – Заботится!

Эти слова послужили сигналом: через минуту все попрыгали вслед за Матвеем, доказывая, что каждый из них принял близко к сердцу тетушкину потерю.

Борис нырял отлично. Иннокентий, к удивлению Маши, тоже показал себя неплохим пловцом: погружался дольше всех и, едва вынырнув и глотнув воздуха, снова уходил под воду. Оба Коровкиных болтались на поверхности, как поплавки, а Ева симулировала активность.

– Бесполезно, – выдохнул Матвей, выбираясь на берег. – Прости, тетя Марфа, я пас.

В эту минуту за его спиной раздался торжествующий крик. Обернувшись, Олейников увидел сияющего Иннокентия, сжимающего тусклый серебряный браслет. Вокруг него плавала радостная Нюта.

– Девочка, кто тебе разрешил лезть в воду?! – ахнула Марфа. – Живо на берег!

– Это она и достала, – признался Анциферов. – Умница моя!

Нюта выбралась на песок и вперевалку, как уточка, поковыляла к Марфе. Старуха торжественно надела мокрый браслет на руку, притянула к себе девушку и поцеловала в гладкий белый лоб.

– Спасибо тебе, милая! – прочувствованно сказала она. – Не так много у меня вещей, к которым я привязана.

Матвей Олейников выглядел рассерженным. Он бросил на Нюту такой хмурый взгляд, что Маша изумилась: неужели ему настолько хотелось достать браслет самому? Странно, очень странно. Олейников не произвел на нее впечатления человека, выслуживающегося перед тетушкой.

Что-то здесь было не так…

Легкое ощущение неправильности происходящего на миг охватило Машу. Словно она зритель на спектакле, где один из актеров то ли сбился, то ли забыл свою роль.

Но это ощущение растаяло, стоило ей взглянуть на Анциферова, едва не лопающегося от искренней, а не показной гордости.

– Кто нашел добрую жену, тот нашел благо и получил благодать от Господа! – процитировал он, многозначительно подняв палец. И покровительственно поцеловал девушку.

Иннокентий был почти трогателен в своих искренних стараниях присвоить себе часть успеха Нюты. И Маша отогнала от себя подозрения. Ей всего лишь непривычно находиться в новой компании, только и всего.

После обеда все разошлись по своим комнатам. Маша хотела поговорить с Марфой, расспросить ее о Зое, но разговора не вышло: Олейникова исчезла, как сквозь землю провалилась. Маша удрученно побродила по участку, даже заглянула в пустой коровник, но тетушку не нашла.

Пришлось вернуться к себе.

Маша вытащила из сумки припасенную книжку, но почитать ей тоже не удалось: за дверью робко поскреблись, точно не решаясь постучать.

– Войдите! – сказала Маша.

Никого.

– Открыто! – Она повысила голос. – Да открыто же!

Тишина. Только какое-то тихое не то сопение, не то шуршание в коридоре.

Но когда Маша распахнула дверь, готовясь отчитать шутника, слова застыли у нее на губах. На полу сидел тот самый полосатый желтоглазый кот, заходивший вчера, и выжидательно смотрел на Машу.

– Э-эй, дружок! – она наклонилась и почесала зверюгу под толстой мохнатой щекой. – Ты ко мне в гости?

Кот поднялся, потянулся и неспешно направился к лестнице.

Прикрыв дверь, Маша пошла за ним, усмехаясь про себя. Что это за таинственный кот, который облюбовал именно ее дверь? А может быть, он приходит ко всем, просит, чтобы его покормили?

Полосатый, как и ожидала Маша, побежал на кухню. Но вместо того, чтобы выпрашивать еду и ходить кругами возле холодильника, он вскочил на подоконник и обернулся к ней.

– Ты куда? – удивилась Успенская.

Кот сиганул вниз. Перегнувшись, Маша обнаружила, что он сидит в траве под окном, задрав круглую голову вверх.

– Не полезу, – тихо запротестовала она. – Я тебе что – кошка?

Кот насупился и дернул ухом.

Маша вздохнула. «Боже мой, боже мой, что я делаю…»

Она забралась на подоконник, осторожно держась за стену, и перекинула ноги наружу.

«Прыгай», – явственно сказал взгляд кота.

Маша спрыгнула.

– Куда теперь? – спросила она.

Кот потрусил за угол дома. Маша, смирившись, последовала за ним.

Сюда, в эту часть владений Марфы, она еще не заходила.

Три окна выходили в густые заросли бузины. Бузина захватила себе эту часть сада, отвоевала у цветов и яблонь. Ее корявые ветки проломили слабые подпорки и свисали до земли, образуя подобие навеса.

Справа от кустарника свирепой стеной поднималась крапива, слева проигрывал сражение с хмелем дикий виноград, отчаянно цеплявшийся за бечевку, натянутую от колышка до крыши. Пожалуй, это была единственная часть сада, где царило явное запустение.

Кот мяукнул откуда-то из-под бузины. Пожав плечами с видом человека, которому нечего терять, Маша присела на корточки и проползла под шатер ветвей.

В развилке ствола застряла изрядно потрепанная игрушка: мышь с веревкой вместо хвоста. Мышь когда-то была канареечно-желтого цвета.

– Ты мне это хотел показать? – укоризненно спросила у кота Маша. Шепотом, потому что ей вовсе не хотелось привлечь к себе чье-нибудь внимание – например, Бориса или Евы, которые вздумают прогуляться вокруг дома. Один бог знает, что они потом нарассказывают о Маше, если она неожиданно вылезет из-под куста, где беседовала с котом.

Кот повалился на бок и принялся вылизывать белый меховой живот.

Маша освободила мышь, выпутала веревку из ветвей и положила игрушку перед котом. Тот извернулся, схватил мышь в зубы и деловито потащил прочь. Веревочка извивалась за ним.

– Неблагодарное ты животное, – укоризненно сказала вслед коту Маша.

Как вдруг совсем рядом отчетливо скрипнула дверь. Успенская вздрогнула и прислушалась.

– Где тебя черти носят? – послышался недовольный голос Марфы Степановны. – Жду-жду, словно на свидание пришла.

– С Генкой застрял, не мог уйти, – ответил Матвей Олейников. – Прости, пожалуйста.

«Это они в комнате разговаривают», – догадалась Успенская. В той, что за окном, закрытым бузинными ветками.

Над ее головой раздалось громкое шуршание, и на макушку Маше посыпалась кора и листья. Голос Матвея сказал совсем рядом:

– Никого нет.

Она съежилась в комочек. Выпрыгнуть сейчас, как чертик из табакерки, было бы крайне опрометчиво. Олейников рассердится, а сердить Матвея Маше очень не хотелось.

– Отлично. – Голос Марфы сухой, деловитый. – Тогда давай подведем итоги.

Маша принялась потихоньку отползать назад, стараясь двигаться бесшумно. Ползти было неудобно, но подслушивать чужой разговор она не собиралась.

Сзади ее толкнули в шею, и Маша чуть не взвилась в воздух. Но это оказался всего лишь кот, вернувшийся вместе со своей истрепанной мышью. Он ходил вокруг Маши, тыкал ей под нос игрушку и требовал внимания.

– Кыш! – прошипела Маша, представив, что будет, если ее найдут в кустах и вытащат за шиворот, словно нашкодившего щенка. – Брысь!

– Мурррр, – удивился кот, не выпуская из зубов игрушки. «Как это – брысь? Хорошо играем…»

– Рано еще подводить итоги, – сердито сказал Матвей в комнате. Голос его раздался совсем близко, и Маша снова застыла. Нет, определенно, не время сейчас покидать укрытие.

– Объясни мне, зачем ты ее позвала? Вот уж кто был нужен нам в последнюю очередь, так это она!

О Еве говорят, поняла Маша. Она тоже недоумевала, чем руководствовалась Олейникова, когда решила включить вдову Марка Освальда в список претендентов на имущество. Что-то подсказывало Маше, что не личная симпатия была тому причиной.

– Я не могла ее не пригласить, – проворчала в ответ старуха. – Она позвонила не только мне, но и Кешке! Что оставалось делать, скажи на милость? Как после этого было отказать, когда Иннокентий наверняка разболтал бы всем о том, что из небытия возникла внучка Зои?

Маша широко раскрыла глаза. Что?! Так они говорят о ней?!

«Из небытия?»

– Разболтал бы, – нехотя признал Матвей. – Черт, как же она некстати! Я пытался спровадить ее, но вышло только хуже.

– А я и пытаться не стала, – с сожалением сказала Марфа. – Она, конечно, лишняя, но что поделаешь…

Горечь и обида, захлестнувшие Машу в первую секунду, сменились гневом. Она спихнула кота, успевшего угнездиться у нее на шее, и выпрямилась во весь рост.

Матвей Олейников издал невнятный звук и отшатнулся от окна.

– Что там такое? – изумленно спросила Марфа.

Маша продралась сквозь кусты и перелезла через низкий подоконник.

Комнатка, в которую она попала, оказалась библиотекой. Темные шкафы, беспорядочно забитые книгами, закрывали три стены. У четвертой стояли два кресла под торшером. Из одного из них навстречу Маше приподнялась Марфа Степановна. Смотрела она…

Испуганно. Да, именно испуганно.

Но Маше было ее ничуть не жаль.

– Я слышала ваш разговор, – ровным (даже слишком ровным) голосом сказала она, обращаясь к Олейниковой и игнорируя Матвея. – Наверное, вы действительно не могли меня не пригласить, хоть мне и не понятно почему. Но потом, Марфа Степановна, у вас был десяток подходящих случаев, чтобы попросить меня уехать. В какую бы форму вы ни облекли свою просьбу, это было бы менее оскорбительно, чем то, что я услышала сейчас.

– Но, деточка… – запротестовала Марфа и протянула руку к Маше.

Успенская обожгла ее таким взглядом, что старуха пробормотала: «ох ты ж, господи боже мой» и воззвала к племяннику:

– Матвей! Объясни ей!

– Не нужно мне ничего объяснять, – попросила Маша, идя к двери. Она в жизни не слышала фразы безнадежней, чем это умоляющее «я хочу тебе объяснить», к чему бы оно ни относилось. «Я хочу оправдаться» – вот как переводились эти слова на правдивый язык. Но зачем оправдываться, думала Маша, если это все равно ничего не изменит?

Пальцы ее легли на ручку двери. Но тут Машу крепко взяли сзади за локоть.

– Так, – очень хмуро сказал Матвей Олейников. – Надо поговорить.

Его лицо с перебитым носом и крепко сжатыми губами оказалось очень близко, и Маша вдруг поймала себя на диком желании: вцепиться бы в него, причинить ему боль. «Вот уж кто нужен был нам в последнюю очередь, так это она».

– Руку отпусти, – одними губами сказала Маша. Горячее бешенство затопило ее от пяток до макушки. Ей хотелось только одного – уйти, уехать от этих лицемерных людей и больше никогда не видеть их и не слышать. Мать была права: они не нужны друг другу. Было бы гораздо лучше, если бы она ничего о них не знала.

– Я бы отпустил, – спокойно сказал Матвей. – Но ты ведь так и уйдешь с оскорбленным видом. И лови тебя потом, чтобы объясниться.

Маша дернулась, чтобы вырваться, но с таким же успехом можно было вырываться из-под парового катка.

– Если ты меня сейчас же не отпустишь… – свистящим шепотом начала Маша. Только присутствие Марфы останавливало ее от того, чтобы вцепиться в эту мерзкую физиономию.

– Пять минут! – перебил Матвей. – Ты дашь мне пять минут и выслушаешь то, что я тебе скажу.

– Зачем?

– Затем, что речь идет об убийстве, – серьезно сказал Олейников.

– Да, – очень тихо подтвердила из-за его спины Марфа. – Матвей правду говорит, девочка моя.

Она как-то сразу состарилась, ссутулилась. Тяжело опустилась в кресло, теребя кармашек на своем пестром фартуке. В этом кресле она казалась маленькой и худой, как птичка, попавшая в чужое гнездо.

Олейников разжал хватку. Маша этого даже не заметила. Потрясенная, она смотрела на старуху и готова была поклясться чем угодно: в эту секунду Марфа Степановна не притворялась. О чем бы ни собирался рассказать Матвей, ей было тяжело это слышать.

Матвей подвел Машу к креслу, усадил и плотно прикрыл створки окна. Обернулся к ней и сказал без предисловия:

– Десять лет назад убили Марка Освальда.

– Марк Освальд покончил с собой, – возразила Маша. – Марфа Степановна! Вы же мне говорили…

– Тетя Марфа сказала неправду, – оборвал Матвей. – Но все считают, что это было самоубийство. Все казалось очевидным: человек после развода встретился с бывшей женой, впал в депрессию и утопился.

– К тому же за ужином он вел себя так странно… – подала голос Марфа. – Мы все решили, что Марк не в себе.

– Надо, наверное, рассказать с самого начала.

Олейников подошел к книжному шкафу и достал альбом с фотографиями. Оттуда выпал черно-белый снимок. Маша подняла его. Слова об убийстве так поразили ее, что она на время забыла о своей обиде.

Марку Освальду на фотографии было не больше двадцати лет. Очень высокий, русоволосый, с простым открытым лицом. Похож на богатыря из русских сказок – не хватает лишь щита да доброго коня.

– Марк был женат дважды, второй раз – на Еве, – сказал Матвей. – Они прожили довольно долго, семь или восемь лет. У них есть ребенок, мальчик. Инициатором развода был Марк, но их расставание больше ударило по нему, чем по ней.

– Не уверена, что по ней вообще можно чем-нибудь ударить, – с неожиданной злостью проговорила Марфа Степановна.

– Можно. Ева – прекрасная мать, она очень любит сына.

– Любит сына? – с удивлением переспросила Маша. Для нее стало открытием, что Ева может любить кого-то, кроме себя.

– Да, – кивнул Матвей. – Так, как никогда не любила Марка. После их развода Олежка остался с Евой, а у нее закрутился роман с каким-то французом. И одно время она даже подумывала уехать во Францию вместе с мальчиком, а Марк, конечно, возражал, потому что хотел постоянно общаться с сыном. Мысль об их отъезде была для него невыносима, он очень мучился, ходил по юристам и пытался разузнать, может ли Ева сбежать, не поставив его в известность.

Он помолчал и добавил:

– Все это случилось незадолго до того, как мы приехали отмечать тетушкин юбилей.

– Мне не нужно было приглашать Еву на день рождения, – вздохнула старуха. – Но я подумала: вдруг случится чудо и они помирятся?

– Они не помирились, хотя изображали видимость ровных отношений. Но все видели, что Марк очень угнетен. За праздничным ужином произошло несколько некрасивых сцен: он поссорился с Генкой, наорал на Бориса… А потом впал в какое-то оцепенение.

– Как будто его ударили, – подтвердила Марфа. – Я еще подумала, уж не заболел ли он.

– После ужина все разошлись, и больше Марка никто не видел. Я предполагаю, что он провел время в этой комнате – тогда, до перестройки дома, здесь было что-то вроде просторного чулана с окном. Когда стемнело, Марк отправился на реку. Его исчезновение обнаружили только утром, через полчаса нашли вещи на берегу реки, а к обеду рыбаки обнаружили его тело. Марка вынесло течением на другой берег и прибило к зарослям.

– И все решили, что он покончил с собой, – медленно проговорила Маша, глядя на фотографию красивого юноши. – Это было похоже на него?

– Марк был упрямый и принципиальный, – невесело усмехнувшись, ответил Матвей. – Если что-то в окружающем мире его не устраивало, он начинал переделывать это до тех пор, пока не добивался успеха. «Не стоит прогибаться под изменчивый мир» – про него. Все решили, что мир его победил: жена ушла, он мог вот-вот потерять ребенка, да еще и в бизнесе возникли проблемы. По иронии судьбы они с Борисом оказались конкурентами, а для Марка это не сулило ничего хорошего. Но про Бориса потом, сейчас это не так важно.

– Хорошо, – кивнула Маша, – пусть не важно. Но мне все равно пока не ясно, почему ты решил, что его убили?

– Давай по порядку. Я описал тебе ситуацию так, как она выглядела для всех присутствующих в тот вечер, десять лет назад. Но для меня она выглядела немного по-другому. Когда мы только встретились с Марком, я, как и все, списал его озабоченность и мрачность на пережитый развод и тревогу за ребенка. Но за два часа до ужина он отыскал меня и сказал, что нам нужно поговорить. Я был уверен, что речь пойдет все о том же – о Еве и Олежке. Но ошибся. Он привел меня в эту комнату и начал рассказывать…

...........................................................

Десять лет назад

…В чулане не нашлось стульев, и сидеть Матвею пришлось на подоконнике. Марк побродил по комнате, бессмысленно тыкаясь по углам, и в конце концов пристроился на полу – точь-в-точь белый медведь в неуютной берлоге.

Сидел, молчал, хмуро смотрел перед собой в одну точку. А Олейников смотрел на него и думал, что именно этим все и должно было закончиться. Они с Евой еще долго продержались.

– Слушай, не увезет она его, не переживай, – успокаивающе сказал он, когда молчание стало затягиваться. – Нельзя без разрешения отца вывезти ребенка, а на подделку документов Ева не пойдет.

Марк поднял на него голубые глаза – светлые, как голубой лед.

– При чем здесь Ева? – глухо пробормотал он. – Не в ней дело.

Матвей замолчал.

Освальд запустил пятерню в свою белокурую шевелюру, резко провел ото лба до затылка, будто хотел поднять самого себя за волосы.

– Поганое дело, – выдохнул он. – Ладно, слушай сюда. И перестань смотреть на меня, как на потерявшуюся собаку, ага?

– Ага, – согласился Матвей. – Только ты пока один к одному соседский лабрадор. Желтый такой, здоровенный, сидит, смотрит умными глазами и ни слова не говорит.

Марк не улыбнулся.

– У меня есть друзья, – сказал он. – Мысины, семейная пара. У них семнадцатилетняя дочь, Даша.

Он снова замолчал.

Матвей прищурился. Первые три фразы были не слишком обнадеживающими.

– Нет, совсем не то, что ты подумал, – заверил Марк.

– Откуда ты знаешь, что я подумал?

– Ты прост, как ящик из-под картошки. Я с ней не спал.

– Уже хорошо!

– Не перебивай. Дашу я помню лет с десяти, она росла на моих глазах. Милая девочка, очень домашняя, серьезная такая… Стеснительная. Поэтому я удивился, когда она позвонила и попросила встретиться.

– Зачем?

– Не сказала. Мы договорились, что я подберу ее возле института и мы заедем в тихое кафе, поговорим. За тот год, что я ее не видел, Даша очень изменилась. Я едва узнал ее, когда увидел.

– Похорошела?

– Да. Была легко смущавшимся неуклюжим подростком, а превратилась в красивую девушку. Но в ней осталось что-то щенячье, детское… Знаешь, есть девушки, похожие на щенков, а есть похожие на кошек…

– Не знаю, – проворчал Матвей, – не было материала для исследования.

– Поверь на слово. В общем, когда в кафе я разглядел ее как следует, она показалась мне не только похорошевшей, но и очень несчастной. Не стала долго ходить вокруг да около и сразу сказала, что хотела посоветоваться со мной по очень важному для нее вопросу. К родителям с этим пойти не могла, а я вроде как друг семьи…

Матвей понимающе кивнул. Добрый, добрый Марк Освальд. Такой надежный, такой порядочный. Если и стоило от кого-то ждать правильного совета, то именно от него.

– Она влюбилась в какого-то козла, в два раза старше нее и вдобавок женатого, – мрачно сказал Освальд. – Он ее совратил. Клялся, что вот-вот уйдет от жены, что они будут жить вместе… Ей еще не исполнилось восемнадцати, у нее не было никакого опыта отношений. Она даже с мальчиками не целовалась, можешь представить? Говорю тебе, славная домашняя девочка.

– Сколько? – спросил Матвей прямо.

– Что – сколько?

– Сколько недель задержки было у славной домашней девочки, когда она пришла к тебе… За чем, кстати? За деньгами на аборт?

Марк поднял на него глаза, и Матвею стало не по себе от непривычной жесткости его взгляда.

– Ты слышишь, о чем я тебе говорю? – поинтересовался Освальд. – Она не профурсетка, которая, залетев, метнулась к знакомому дяде за бабками. Ей нужен был совет. Даже, наверное, не совет… Ей просто нужно было с кем-то поговорить. С родителями – невозможно, подруг у нее не было, или Даша не хотела им открываться. Вот она и пришла ко мне.

– Почему не к любовнику?

– Не имела права вешать на него дополнительную ответственность, как она выразилась. Черт возьми, ты не представляешь, чем забита голова у семнадцатилетней девушки!

– Не представляю, – согласился Матвей, добавив про себя «бог миловал».

– Даша его обожала, этого подонка, – горячо продолжал Марк, не слушая его. – Как она говорила о нем! Рассказывала, что и песни он ей пел, и на руках носил, и готовил для нее что-то фантастическое… Представляешь, сидит в кафе, лицо абсолютно отрешенное, на губах улыбка блуждает, как у пьяной, и бормочет: «Когда я на улице упала и ногу подвернула, он бросился ко мне и заплакал: „Девочка, веточка моя!“»

– Понятно: типичная влюбленная дурында, – грубовато подытожил Матвей. – А достался ей романтический придурок. Девочки таких любят, я слышал.

Марк, не ответив, вынул пачку сигарет из кармана.

– Ты же бросил, – удивился Олейников.

– Бросил… – глухим эхом отозвался Освальд. – Ладно, не будем о ее влюбленности. Она была беременна и не знала, что ей делать. Ей хотелось услышать от меня хоть что-то.

– И что ты ей сказал?

– А что я мог сказать? Я же не ее матушка, чтобы рассказывать, чем опасны аборты. Черт, Матвей, я даже не очень представляю, как это все делается…

Он помолчал и вдруг взорвался:

– Да она сама еще ребенок! Понимаешь?! Ребенок передо мной сидел, а не взрослая девушка! Этот тип ее затащил в постель, не позаботился о предохранении, а она цвела, вспоминая: «Веточка моя…»

Марк взял себя в руки, вытряхнул сигарету, но не закурил.

– Короче говоря, мы с Дашей решили, что она должна сказать обо всем отцу ребенка. Я допускал, что ошибаюсь в нем и он действительно любит Дашу и хочет жениться на ней. Она обещала держать меня в курсе дела и ушла.

Он повертел сигарету в пальцах.

– Она позвонила через день. Когда я услышал, каким голосом она сказала «Здравствуйте, дядя Марк», то все понял. Конечно, ему не нужны были ни Даша, ни ребенок, и он велел отправляться ей на аборт. Даже дал денег.

– Какой порядочный.

– Да. А через три дня Даша снова появилась у меня. И я снова не узнал ее, Матвей. У меня было такое чувство, что за эти три дня она прожила три года, не меньше.

«Дядя Марк, – сказала она очень спокойно, – я вам невероятно благодарна. Знаете, я кое-что поняла про себя. Я не стану делать аборт. Мне хотелось, чтобы вы знали…»

Я что-то невнятно блеял, говорил, что она испортит себе жизнь, что отец ребенка не станет ей помогать, что для ее матери и отца это будет ударом… Но она меня перебила.

«Я не собираюсь больше встречаться с ним. Никогда. Я была такой глупой, дядя Марк, что мне стыдно перед вами. Но я хочу этого ребенка, понимаете? Не потому, что он от него, нет! Но это мой малыш. Я чувствую его в животе. Я его люблю».

Что я мог сказать ей на это? От той маленькой девочки, которая со счастливыми глазами рассказывала мне о своей любви, не осталось и следа. Теперь это была женщина, все для себя решившая. Я видел, что ее решение непоколебимо.

«Родители поймут, – сказала она. – Они у меня молодцы. Я не собираюсь вешать малыша на них, я буду воспитывать его сама».

Я спросил ее, что она скажет своему любовнику.

«Правду. У нас с ним встреча через час. Глупо скрывать от него мои планы. Он может узнать, когда ребенок уже родится, и испугаться… Знаете, дядя Марк, он такой пугливый. Вечно боится, что жена узнает. И так кричал на меня, когда узнал, что я беременна… Я скажу, что он не будет записан отцом и что мне ничего от него не нужно. Пускай живет спокойно».

Я попросил ее обращаться ко мне за помощью в любое время, предлагал самому поговорить с ее родителями… Но она покачала головой и сказала, что сама будет расхлебывать эту кашу, и если ей повезет, на дне тарелки окажется изюм. Я очень хорошо запомнил это: если повезет, на дне тарелки окажется изюм. Смешно, правда?

– Смешно, – без улыбки сказал Матвей, глядя, как крошится в пыль сигарета в пальцах его друга.

– В дверях она обернулась ко мне, улыбнулась. Я навсегда запомнил эту улыбку: как будто она успокаивала меня, приободряла. Она – меня! Взрослого мужика, которому не предстояло объясняться с родителями, у которого не шла крахом жизнь, учеба… И сказала: «Не переживайте за меня, дядя Марк. Я ведь вижу, что вы тревожитесь. Но я сейчас очень счастлива. У меня будет чудесный ребенок. Вы же знаете, дядя Марк, дети – это радость. Мне повезло, что я поняла это сейчас».

Поцеловала меня на прощание в щеку и ушла. Я стоял на площадке, как дурак, и мне казалось, что лестница за ней светится.

А поздно ночью мне позвонил Дашин отец. Ее тело нашли на дне оврага под мостом. Его так и называли – мост самоубийц. Перила низкие, перешагнуть через них очень легко… Вот она и перешагнула. Когда стало известно о ее беременности, никто не сомневался, что это было самоубийство. К тому же Даша странно вела себя в последнее время.

Марк с силой отшвырнул пачку сигарет в угол и крикнул:

– И только я знаю, что это не могло быть самоубийством! Что она собиралась рожать, что она хотела этого ребенка! Он убил ее, Матвей, ты понимаешь? Толкнул в сумерках с моста, у меня нет никаких сомнений. Я видел ее всего за несколько часов до смерти! Наверное, я последний! Не считая этого подонка, который панически перепугался, понял, что ему не переубедить Дашу, и убил ее.

Освальд обхватил голову руками и застонал.

– И я не остановил ее! Мог, но разрешил ей уйти. Прошла неделя, и не было ни минуты, чтобы я не думал об этом. Позавчера ее похоронили. Я смотрел на ее родителей, Матвей!.. И не смог… не смог… ничего… им сказать… Единственный ребенок!

Он закрыл лицо ладонями.

Матвей слез с подоконника, подошел к Марку и опустился рядом.

– Девушка что-нибудь говорила о любовнике? – негромко спросил он. – Место работы? Имя?

Освальд молча покачал головой.

– Где они познакомились? В какие кафе ходили?

– Ничего, – выдавил Марк. – Она была очень осторожна… Наверное, боялась, что я захочу отыскать его. Я уже все перебрал в памяти, вспомнил каждое ее слово! Бесполезно.

– Значит, тебе нужно поговорить с ее родителями.

Освальд повернул к нему покрасневшее лицо.

– Я не могу, Матвей! Ты понимаешь, что это будет значить для них? Что я знал о ее беременности, но не сказал им. Для них я навсегда останусь косвенным виновником ее смерти!

– А если не скажешь, они будут жить с мыслью, что их дочь покончила с собой. Ты понимаешь, что твои показания могут быть основанием для возбуждения уголовного дела? Ты не смог узнать, с кем она встречалась, но если начнется расследование, на этого человека рано или поздно выйдут. Даша не шпионка, она обычная влюбленная девушка. Может найтись тот, кто видел их вместе… Марк, это шанс.

В комнате стало тихо. Наконец Освальд вытер глаза и кивнул:

– Да. Ты прав, конечно. Надо было раньше с тобой поговорить, до похорон. У меня в голове все как будто сдвинулось после Дашиной смерти, я совсем перестал соображать. А ты поставил мысли на место. Спасибо, Матвей.

Олейников с состраданием посмотрел на друга, который оплакивал дочь друзей и не стыдился своих слез.

– Мне очень жаль, Марк. Очень жаль.

Освальд благодарно дотронулся до его руки и поднялся. На секунду перед Олейниковым возник прежний Марк – немногословный, спокойный, добрый гигант, которого почти невозможно вывести из себя.

– Скоро ужин, – почти нормальным голосом напомнил он. – Пора поздравлять тетушку.

Он пошел к выходу из чуланчика, но в последний момент обернулся. Очень светлые голубые глаза блеснули в полумраке.

– Спасибо, Матвей. Не знаю, что бы я делал без тебя.

На следующий день река вынесла к левому берегу тело Марка Освальда.

...........................................................

Маша не перебивала рассказ Матвея ни одним вопросом. Но когда он замолчал, она осторожно заметила:

– Я все равно пока не понимаю, на чем основано предположение об убийстве.

– Потому что я не закончил, – сказал Олейников. – Как я уже сказал, мы с Марком не виделись после ужина. Я закрылся в комнате, но у меня из головы не выходил его рассказ, и я пошел на улицу проветриться. Очевидно, мы с ним разминулись совсем немного: когда он отправился на реку, я бродил где-то неподалеку. Надо сказать, дом тогда выглядел совершенно по-другому и был значительно меньше.

– Только эта стена осталась на прежнем месте, – уточнила Марфа. – Не захотела я вырубать сирень и бузину, пожалела. Утеплили ее, но больше ничего переделывать не стали. Даже окно осталось там же, где и было. Как же иначе – здесь всю жизнь по весне цветут кусты!

– Марфа, давай о реконструкции потом… – попросил Матвей. – Тетушка отвела мне комнату, которая была чем-то вроде общей гостиной, хоть и не проходной. Там стояли диван, большой стол и несколько шкафов с книгами. В нее мог зайти кто угодно, но когда я ложился спать, то поворачивал вертушку на двери.

– Малюсенькая была комнатушка, – вздохнула Марфа Степановна. – Да все комнатки были крохотными. Как мы все тогда разместились – ума не приложу.

– Генка с женой ушли спать в палатку, – напомнил Матвей. – А Бориса ты, кажется, вообще уложила спать в какой-то подсобке, где была старая раскладушка. Помнится, он очень возмущался.

– Ну, так юбилей-то был у меня, а не у него, – усмехнулась старуха. – У кого день рождения, тому и комфортные условия.

– Это сейчас не имеет значения, – нетерпеливо сказал Матвей. – Тогда меня терзало только одно: почему Марк не оставил прощальную записку. Но, в конце концов, я пришел к выводу, что он принял решение уже на реке. Когда он шел туда, то еще не знал, вернется ли домой. А там твердо решил не возвращаться.