Текст книги "Рыцарь нашего времени"

Автор книги: Елена Михалкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 7

Когда Сеня Швейцман примчался домой, к нему бросилась измученная рыданиями и страхом Рита. Он подхватил ее, хотя был в два раза ниже ростом, потащил в спальню, уложил на кровать, задернул шторы, и сидел, наклонившись над женой, напевая песенки, как ребенку, гладя по черным гладким волосам, начинающим седеть на висках.

Рита принципиально отказывалась красить волосы – она была сторонником естественности – «разумной естественности», как она говорила, – и никогда не использовала краску, не брила ноги, с насмешкой упаковывала обвисшую к сорока годам грудь в бюстгальтер, приговаривая при этом, что лучше ходить с висячей, но своей, чем стоячей, но силиконовой. В основном причиной ее «естественного» подхода к своей внешности являлась безусловная любовь мужа. Сеньке нравилась ее низкая, напоминающая грушу, грудь с большими околососковыми кружками, его возбуждали темные волосы на ее ногах, и седина на висках казалась такой родной, что он просто не мог представить свою Ритку с крашеными волосами.

Он гладил ее, напевая детские колыбельные, до тех пор, пока она не перестала всхлипывать. Когда жена, повторив ему уже без плача рассказ о том, что случилось, наконец закрыла глаза и начала дышать ровно, Швейцман встал, разрываемый острой жалостью к ней, ненавистью к тому, кто придумал так издеваться над его женой, и растерянностью. Он не понимал, зачем это кому-то понадобилось...

Его жена была спокойной уравновешенной женщиной, мягкой, веселой, лишенной страхов, обуревающих многих дам. Она не тряслась за Сенькину жизнь, не боялась темноты и тараканов, не визжала при виде мыши, спокойно смотрела вниз с любой высоты, не потея и не теряя сознания. Все это компенсировал один страх, выросший из раннего детства, – паническая боязнь крыс.

Когда Рите Абрамовой было шесть лет, подружка из детского сада пригласила ее в гости на свой день рождения. Наряженная в сшитое мамой красное бархатное платье с белыми кружевными манжетами и такой же волнистой оборочкой, с вьющимися волосами, перехваченными на макушке красной лентой в тон платью, Рита чувствовала себя принцессой. Все было удивительно прекрасно – и девочки из ее группы, с восторгом копавшиеся в ящике с игрушками, и именинница, разбиравшая подарки, серьезно хмуря лобик под реденькой челкой, и запыхавшаяся мама, помогающая носить блюда из кухни в комнату, и тихий солнечный день ранней осени, пропахший разрезанным арбузом и пирогом с черникой.

События того дня запечатлелись в памяти девочки выпукло и ярко. Вот Надя достает из коробочки куклу с синими волосами, и остальные гостьи замирают в завистливом восторге – все, кроме Риты, тихо улыбающейся про себя, потому что точно такая же кукла по имени Женевьева сидит у нее дома на комоде – бабушка купила двух, и одну решили оставить внучке, а другую подарить. Вот кто-то из взрослых, разрезав арбуз, вилкой вычищает из сахарной середины блестящие черно-коричневые косточки, и они отскакивают от тарелки, выпрыгивают на скатерть, а схватишь их – выскальзывают из пальцев, как лягушки. Вот маленькая Оля, сестра именинницы, сняв сандалики и носки, бежит по паркету в коридоре, стуча босыми ножками, спотыкается, падает, и несколько секунд лицо ее словно колеблется между плачем и смехом. Рот жалобно кривится, но черные глаза смеются, и смех побеждает – она хохочет, поднимается и бежит дальше. Ее смех слышен из комнаты, где остались подарки, и Рита вслушивается в него, тайком вжимая палец в прохладную влажную арбузную мякоть.

После обеда Алексей Иванович, папа Нади, вывел девочек на застекленную лоджию, с таинственным видом снял какую-то клетку с полки, и Рита увидела в ней зверька – длинную белую крысу с рубиновыми глазами. Крыса сидела на задних лапах, шевеля крохотными усиками, а позади нее тянулся непропорционально длинный серый хвост – противный, как раздавленный червяк.

– Не бойтесь, – ласково сказал Алексей Иванович, откидывая верх клетки. – Подойдите, познакомьтесь с нашей Груней. Вот ты, – он показал на Риту, – иди сюда.

Рита доверчиво подошла, наклонилась над клеткой. На нее пахнуло странным запахом. Крыса подняла голову и уставилась на девочку глазками без зрачков. До этого Рита считала само собой разумеющимся, что у всех животных есть зрачки, но у этого, в клетке, были только два красных шарика, утопленных в желто-белой короткой шерсти.

– Погладь, она хорошая, – посоветовал улыбающийся Надин папа, подводя руку девочки к спинке крысы.

С радостным недоверием Рита разжала кулачок, готовясь почувствовать мягкость белой шерсти. В ту же секунду крыса извернулась; длинные желтые зубы впились в указательный палец Риты; девочка дико закричала, ей показалось, что сверху ее накрывают черным колпаком, под которым нечем дышать, и потеряла сознание.

Когда она пришла в себя, окруженная перепуганными взрослыми, то начала плакать и никак не могла успокоиться. Маме пришлось отвести ее домой, а раздраженный Алексей Иванович, сердитый и на Груню, и на себя, бросил жене: «Подумаешь, крыса укусила! Это ж не собака, а грызун! Надо же... какой цирк из этого устроили... девочке внимания хочется, вот и вся причина».

Однако причина Ритиного обморока и плача была вовсе не в том, что ей хотелось внимания. Дикий контраст между прелестью всего этого дня и молниеносным, ошпарившим ее ужасом от укуса крысы накрыл Риту, и до вечера она не могла избавиться от ощущения, что ее вот-вот снова укусят: беспричинно, больно, зло. Несколько раз она принималась плакать от страха, и в конце концов бабушка, выведенная из себя внучкиными слезами, накричала на Риту, отшлепала ее и отправила спать. Девочка пыталась объяснить, почему ей так плохо, но получалось несвязно, глупо, и рассерженные бабушка и родители пресекли ее жалкие попытки передать словами те ощущения, которые она испытала при укусе.

Ночью Рите приснился кошмар. В этом кошмаре она наклонялась над бидончиком с ягодами, принесенным бабушкой из леса – наклонялась, уже зная, что ждет ее под ласковый говорок бабушки, – и все равно прыжок крысы из бидончика был для нее неожиданным. Крыса вцеплялась ей в лицо, а как только Рита начинала кричать, ругалась голосом Алексея Ивановича. Девочка отрывала ее от себя, отбрасывала в сторону, но вместо крысы появлялся Алексей Иванович, укоризненно качавший головой и подманивавший ее к клетке. В клетке сидела кукла Женевьева, и Рита во сне понимала, что нельзя протягивать туда руку, и все-таки не могла удержаться, и кошмар повторялся заново – теперь с куклой.

В середине ночи она проснулась от собственного крика, прибежала мама и унесла дрожащую дочь к себе в кровать. Утром, потрогав ее лоб, она ахнула и схватилась за градусник; семь минут спустя он показал тридцать девять и четыре. Рита заболела.

Выздоровела она лишь спустя три недели, но крысы навсегда стали ее кошмаром. При виде грызунов ее начинала бить непроизвольная дрожь, и как ни старалась Рита преодолеть ужас, у нее ничего не получалось. В конце концов она смирилась с причудой своей психики, и, зная за собой такую особенность, избегала любых выставок, где могли быть грызуны, а гуляя по вечерам, старательно отводила взгляд от грузовиков за продуктовым магазином, под которым копошились крупные серые твари, и ускоряла шаг.

Утром, после того, как взволнованный Сеня уехал на встречу с Крапивиным, она отправилась по обычному маршруту – на рынок за свежим творогом к знакомой торговке, затем в магазин за булочкой, потом домой, предвкушая традиционный завтрак с творогом и свежей выпечкой.

В подъезд за Ритой проскользнул чернявый мальчишка лет двенадцати, в последний момент придержав рукой уже закрывавшуюся дверь. Они встали возле лифта, и Рита приветливо кивнула ему. Мальчишка растянул губы в улыбке, но глаза у него были настороженные, очень внимательные.

В руках у парнишки был перепачканный портфель, порванный в нескольких местах. Славный мальчик, подумала Рита, только непонятно, почему у него взрослый портфель, и такой драный... Как будто он его на помойке нашел. Она не видела раньше этого подростка в своем подъезде, но рассудила, что жителей много, и к кому-то из них вполне мог приехать племянник или внук.

Лифт открылся, но мальчик выжидательно смотрел на Риту, и она, улыбнувшись его вежливости, вошла в кабину. Мальчик остановился в дверях, на секунду замешкался, а затем резким движением открыл портфель и вытряхнул его содержимое Рите под ноги – странный пищащий клубок, распавшийся при падении на много частей. Отбросил портфель за спину, ухмыльнулся, и проворно нажав кнопку десятого этажа, отскочил назад, чтобы не прищемило в дверях.

Рита не успела ничего сообразить – настолько быстро и неожиданно все случилось. Она взглянула под ноги, и с ужасом увидела мечущихся по лифту крыс. Их было не меньше десятка – белых и серых, с длинными лысыми хвостами, с острыми мордами. Они перепрыгивали друг через друга, а одна из крыс – в точности такая же, как укусила ее в детстве, вскарабкалась на Ритин сапог и уставилась на нее снизу красными бусинками. На загривке у твари выступила кровь, и последней здравой мыслью Риты было: зря мальчик посадил всех крыс в один портфель, потому что они искусали друг друга.

И теперь искусают ее.

С хриплым криком женщина отшвырнула крысу в сторону, резко дернув ногой, и та отлетела, ударилась о стенку лифта, но тут же приземлилась на все четыре лапки. Крик Риты перешел в хрип, потому что перед глазами ее возникла жуткая картина: ее собственное объеденное грызунами тело, и крысы, пирующие на ее лице, – крысы с окровавленными мордами, шуршащие хвостами, перебирающие когтистыми лапками по ее коже. От охватившей Риту паники она даже не догадалась остановить лифт, и до десятого этажа кабину сотрясал ее отчаянный, дикий вопль, в котором явственно слышалось сумасшествие.

Задыхающаяся, покрытая холодным потом, с бешено бьющимся сердцем, Рита бежала по лестнице с десятого этажа на свой пятый, и в глазах у нее темнело, а потолок грозил обрушиться черным колпаком, под которым нечем будет дышать. Руки дрожали так, что она трижды роняла ключи, прежде чем смогла открыть дверь, а затем, захлопнув ее, упала без сил. Немного придя в себя, она добралась до телефона и позвонила мужу.

* * *

«Зачем? Кому это было нужно?» – размышлял Семен, сидя возле заснувшей после стресса жены.

Вызванный домашний врач назначил ей успокоительное, немедленно купленное Семеном в ближайшей аптеке, и ушел, качая головой. Швейцман подозревал, что врач не до конца поверил в Ритин рассказ, тем более что ни одной крысы в лифте или подъезде обнаружено не было. Но сам он знал, что жена не могла такое придумать: в ее характере начисто отсутствовали и лживость, и склонность к выдумкам. Нет, крысы были, и был мальчик, вытряхнувший их из портфеля, и был человек, придумавший эту зверскую пытку. Но кто?..

Вспомнив о Крапивине, Сенька вышел в соседнюю комнату, бесшумно прикрыл за собой дверь и набрал его номер. «Денис – человек без фантазии, и в чем-то это хорошо: может быть, он сможет найти рациональное объяснение произошедшему? Черт возьми, кто же мог...»

– Да! – как обычно, суховато сказал Денис в трубку. – Швейцарец, что там у вас?

Семен, путаясь, взволнованно рассказал ему о том, что случилось.

– Прости, что бросил тебя там... возле кафе... – пробормотал он и поймал себя на мысли, что уже в который раз извиняется перед Крапивиным. – Испугался за Ритку... Ты сам понимаешь, она была в полной панике...

– Как она сейчас? – перебил его Денис, знавший о Ритиной фобии.

– Ничего, спит. Выпила лекарство, успокоилась и уснула. Послушай, Денис... – Семен замолчал, тщательно подбирая слова, – это ведь не просто так, понимаешь? Кто-то хотел испугать ее до полусмерти, может быть, воздействовать на меня... И этот «кто-то» выбрал такой способ, чтобы наверняка довести ее до истерики, то есть это человек, который в курсе ее... особенности. Ты меня понимаешь?

Крапивин помолчал, затем веско сообщил:

– Сенька, ты фантазер. Если бы кто-то – не хочу гадать, кого ты имеешь в виду и кому это могло понадобиться, – хотел надавить на тебя, он не стал бы подкидывать твоей жене крыс, а прижал бы тебя другим способом, более действенным, хотя, наверное, менее эффектным. Мальчишка просто-напросто придумал жестокую шутку. Возможно, у него дома пара крыс принесла приплод, и он держал их, сколько мог, а затем родители потребовали от них избавиться, и парень не придумал ничего лучше, чем выкинуть крысят. А может быть, он рассчитывал, что взрослый человек, тем более – женщина, решит подобрать их и из жалости займется их пристраиванием. В голове у подростка может быть все, что угодно – вспомни, пожалуйста, хотя бы вас с Ланселотом.

Швейцман хмыкнул, соглашаясь.

– Так что не придумывай мировых заговоров, лучше озаботься тем, чтобы Рита поработала над собой. Такая паника при виде домашних грызунов ненормальна, ты понимаешь?

– Понимаю, – кивнул успокоенный Сенька. «Действительно, отчего я всполошился? Заразился от Ритки ее страхами». – Спасибо, Денис. Ты, как всегда, все разложил по полочкам, а я пошел на поводу у эмоций. Ритку жалко – слов нет!

– Найди ей хорошего психолога, если жалко, она должна научиться избегать подобных стрессов.

– Хорошо. Ладно, увидимся.

– Увидимся.

Положив трубку, Крапивин откинулся на спинку стула и пару минут сидел неподвижно с открытыми глазами, глядя перед собой. Затем он перевел взгляд на столешницу – там, придавленный пресс-папье, лежал чек из зоомагазина на сумму тысяча восемьсот рублей – за двенадцать крыс и переноску для них. Диковатая усмешка появилась на его лице. Тринадцатая крыса – черная, лоснящаяся, с жирными боками – высунула морду из-за пресс-папье и бесшумно пробежала по столу. Крапивин проводил безразличным взглядом ее хвост – он был перепачкан в чем-то красном и оставлял прерывистые следы на поверхности, – резко крутанулся в кресле и уставился на стену. Когда он повернулся обратно, крысы уже не было, хотя Денис чувствовал: она здесь, неподалеку, наблюдает за ним из темного угла за шкафом с книгами. Он снова усмехнулся и пошел за тряпкой – протереть стол.

* * *

– Итак, Качков украл деньги из фирмы, пользуясь практически безграничным доверием покойного Силотского, и, надо думать, сбежал, – размеренно говорил Бабкин, отбивая мясо молоточком в такт своим словам.

Макар растянулся на кухонном диванчике, забросив ноги на спинку. Голова его свисала вниз с края дивана, отросшие светлые волосы почти касались пола. Сергей бросил на Илюшина недоумевающий взгляд, покачал головой и продолжал:

– Из того, что рассказали нам в «Броне», следует, что человек он дрянной, неприятный, хотя и пользуется успехом у женщин. Впрочем, это закономерно – я про успех. Поэтому не исключено, что он сбежал с какой-нибудь подружкой, бросив жену и двоих детей. Судя по тому, что ты о них говорил, я этому не удивляюсь. Раньше он не уходил окончательно, потому что у него не было четырех миллионов долларов, а теперь они появились, и он не собирается делить их с супругой. Слушай, да сядь ты нормально! У тебя физиономия красная – кровь прилила к голове.

Макар нехотя поднял голову, посмотрел на Сергея совершенно ясными глазами.

– Может, мне так лучше думается, – возразил он.

– И что ты надумал?

– Надумал я вот что: Качкову, присвоившему половину дохода «Брони», не было никакого смысла заставлять нас выйти из расследования. Нанять людей, угрожать Маше с Костей, пугать меня... Зачем? Однако кто-то увидел нас возле дома Силотского, понял, что мы догадались о выдумке Качкова и нашли подтверждение своей правоте, и натравил на нас банду. Допустим, организатором всего произошедшего был сам Качков. Это означает, что либо он нас панически боится, либо у него есть сообщник, который остался здесь. Причин Владимиру Олеговичу бояться нас я не вижу: довольно затруднительно двум скромным частным сыщикам отыскать на земном шаре человека с несколькими миллионами долларов. Качков не дурак, и, конечно же, успел позаботиться и о паспорте на другое имя, и рассчитать, как проще и безопаснее выехать из страны. Я совершенно уверен, что его здесь уже нет.

– Ты не думаешь, что он решил остаться и затаиться где-нибудь, пока все не утихнет?

– Вряд ли. Его спасение в быстроте, и судя по тому, что демонстрировал Качков до сегодняшнего дня, действует он и впрямь быстро. А вот его оставшийся сообщник и впрямь может нас бояться.

– Осталось его найти, – хмуро пробормотал Сергей. – И желательно получить доказательства его виновности, чтобы было с чем сдать его или ее ментам.

– Да, чистое знание нам ничего не даст, – согласился Макар, глядя, как Сергей обмакивает отбитое мясо в смесь взбитого яйца с какими-то пахучими травами. – Мне, пожалуйста, с кровью.

– Это не бифштекс, а я не английская кухарка, чтобы с кровью готовить. Получишь хорошо прожаренный кусок! – Бабкин аккуратно выложил мясо на сковородку, где оно немедленно зашкворчало, окруженное пузырящимся маслом. – И у нас нет ни одного предположения о том, кто мог взорвать Силотского... Непонятно, организовал ли Качков смерть своего босса или он не имеет к этому отношения?

– Думаешь, это совпадение? – протянул Макар. – Сомнительно. Хотя нельзя исключать, что в деле и впрямь замешан кто-то, не имеющий отношения к краже денег и попытке убедить Дмитрия Арсеньевича в изменении его реальности. Но пока фигурой, объединяющей все, остается Владимир Олегович Качков. Кстати, одну большую ошибку он все-таки допустил – возможно, именно потому, что ему по каким-то причинам приходилось торопиться.

– Какую?

– Когда лично провернул маленькую операцию «жамэ вю», не прибегая к услугам исполнителя.

– Возможно, не мог найти подходящего человека? – предположил Сергей.

– Может быть. Благодаря этому мы знаем совершенно точно, что именно он пытался ввести в заблуждение Силотского. Вопрос «с какой целью?» остается открытым.

– Напрашивается предположение, – заметил Сергей, переворачивая отбивные, – что он хотел таким образом убедить собственного шефа поделиться с ним деньгами. А когда это не получилось и Силотский обратился к нам, просто их украл.

– А зачем убил? – пожал плечами Макар. – Нет, Серега, как ни крути, убийство не вписывается в этот план. Взрыв поднял столько шума в буквальном и переносном смысле, что теперь правоохранительные органы будут искать Владимира Олеговича куда активнее, чем если бы он просто сбежал с деньгами своей фирмы.

– Дело рук сообщника? Который руководствовался собственными интересами?

– Голые предположения, друг мой, голые предположения, и ни одного факта для их обоснования, – пробормотал Илюшин, по привычке взлохмачивая волосы.

– В кои-то веки тебе понадобились факты? – театрально удивился Сергей. – Кто всегда кричал о чутье, которому не требуются доказательства? Кто демонстрировал озарения (случайные, между нами говоря), периодически попадая пальцем в небо? И от этого человека я слышу о желании найти факты?! А как же твоя пресловутая интуиция?

– Моя пресловутая интуиция очень плохо работает на голодный желудок, поэтому ждать от нее пользы бессмысленно. Кстати, я хочу, чтобы ты после обеда съездил к бывшей супруге.

– Зачем? – вздрогнул Сергей.

– Выразить соболезнования. А заодно расспросить ее о друзьях Дмитрия Арсеньевича. Надеюсь, мне не нужно предупреждать тебя об осторожности?

– Поздно, – буркнул Бабкин. – О какой осторожности можно говорить, если по твоей вине мне придется отправиться к женщине, которая меня ненавидит! Эх, даже отбивную расхотелось есть.

– Ничего, – хладнокровно ответил Илюшин. – Мне больше достанется. Может, именно на такой эффект я и рассчитывал.

Сергей бросил на него мрачный взгляд и стал раскладывать мясо по тарелкам.

* * *

Вернулся он вечером и застал Макара за ноутбуком – Илюшин быстро открывал файлы один за другим, пару раз промелькнула новостная лента и исчезла, сменившись чьим-то блогом, затем Макар свернул все окна и обернулся к Сергею.

– Судя по времени, потраченному тобой на общение с бывшей супругой, ты должен все досконально знать о ближайшем круге знакомых Силотского.

– Почти так оно и есть. – Сергей прошел в кухню, поставил чайник: во рту пересохло, очень хотелось пить. – Я с ними общался.

– Что?

– Я с ними общался! – крикнул Бабкин, и в дверях тут же появился Илюшин, заинтересованно уставившись на него.

– Рассказывай, – потребовал он. – И мне тоже можешь чая с мятой заварить.

Сергей фыркнул, но подчинился. Развязывая мешочек с мятой, привезенный Илюшину тетушкой Дарьей, он вспомнил тех двоих, что пришли к Ольге «поддержать ее морально», по выражению одного из них.

– Трое, – сообщил он, заварив мяту и смородиновый лист кипятком. – Их было трое.

– Хорошее начало, почти эпическое, – одобрил Илюшин.

– Не перебивай! Вечно ты меня перебиваешь... Дружили они со школы – Ланселот, Крапивин и Швейцарец.

– Кто? Швейцарец?

– Семен Давыдович Швейцман. А Швейцарец – оттого, что с детства мечтал уехать и жить в Швейцарии, отсюда и прозвище.

– Уехал?

– Нет, не уехал.

– Почему?

– Потому что со временем расхотел, – пояснил Сергей, двумя часами ранее задавший этот же вопрос Семену Швейцману. – Решил, что в страну своей мечты он может приезжать отдыхать, а бизнес лучше делать в России.

– К тому же опасался разочарования, если переедет и обнаружит, что манящее «далёко» вблизи окажется вовсе не столь прекрасным, как грезилось... – добавил Макар, размышляя вслух. – А почему у второго нет прозвища?

– Потому что он его не заслужил. Нет, прозвище-то у него было, но в лицо его так больше не называют. «Пресноводное». Должен тебе сказать, я понимаю, отчего Денису Крапивину дали такую кличку.

Перед мысленным взглядом Сергея встали друзья Ланселота – маленький чернявый Швейцман, подвижный, эмоциональный, вносящий в любое действо суматоху, и худощавый бледный Крапивин, с неизменно постным выражением лица, одетый так, словно собрался на совет директоров крупной фирмы или на похороны одного из членов того же совета.

– Ольга успела до их прихода рассказать, что Дениса Ивановича они называют «Человек без фантазии». Он весь такой, знаешь, выверенный до мельчайшей черточки, и говорит очень правильные вещи, но вовремя останавливается. Если бы он проповедовал дольше, слушать его было бы невозможно. Между прочим, довольно состоятелен – один из топ-менеджеров в компании «Дорштейн».

– А Швейцман?

– Швейцарец, как он говорит, крутится в бизнесе. По словам Ольги, он владелец крупного магазина музыкальных инструментов и подумывает о том, чтобы открыть еще один. Семен Давыдович хотел приобрести у Ланселота его дело и весь последний год уговаривал того продать ему «Броню». В общем-то, Силотский был не против – по тем причинам, которые он нам с тобой приводил: дело поставлено на накатанные рельсы, движется само по себе, заниматься им нужно лишь в той мере, чтобы не дать съехать под откос, а для Дмитрия Арсеньевича это было скучновато.

– Однако бизнес он все же не продал.

– Нет. Швейцман обхаживал его со всех сторон, крутился юлой, но ничего не добился. Да, чуть не забыл: ты спрашивал, почему Ланселот выбрал такое прозвище. Ничего неожиданного: начитался легенд о короле Артуре, вообразил себя рыцарем Круглого стола. Крапивин вспомнил, что привязалась кличка мгновенно, и между собой они Силотского иначе и не зовут.

Сергей снял закипевший чайник, разлил воду по чашкам, в которых сразу всплыли засушенные листочки мяты, и по всей кухне протянулся травяной мятный аромат. Илюшин скорчил физиономию, следя за его действиями, но тетушка Бабкина внушила племяннику, что самая правильная мята заваривается только в чашке и ни в коем случае не в чайнике, поэтому Макару приходилось вручную вылавливать листочки.

– Я сегодня услышал одну необычную вещь, – продолжал Сергей, закрывая обе чашки деревянной доской. – У Семена Швейцмана есть жена, о которой он отзывается с нежностью и заботой. Так вот, эту жену сегодня атаковали крысы.

Он замолчал, ожидая вопроса, но Макар задумчиво смотрел на доску, использованную Бабкиным вместо крышки, и молчал.

– Какой-то подросток выпустил в лифт, в котором она стояла, десяток крыс, а то и больше, – сказал Сергей, поняв, что вопроса не будет. – Панически перепугал жену Швейцмана, потому что она страшно их боится. То ли в детстве ее покусала дикая крыса, то ли с домашней не задалось... Точно не скажу. Швейцман поначалу был уверен, что это проделки кого-то из знакомых – тех, кто осведомлен о фобии его жены, но ответить на вопрос, зачем им это понадобилось, не смог.

– А где находилась его жена в то время, когда ее заботливый супруг делился подробностями происшествия? – спросил Макар.

– Осталась дома с подругой. При мне Семен звонил ей раз пять, если не больше, и очень тревожился: как подействовало на нее успокоительное, нет ли побочных эффектов. По-моему, бедная женщина чуть не умерла от разрыва сердца, когда к ней в лифт выкинули целую крысиную армию.

Макар прищурился, глядя, как Бабкин поднимает запотевшую доску, с которой сразу начали стекать прозрачно-желтые капли. Затем взял ложечку, бесцельно побултыхал ею в чашке, не выловив ни одного листка, и проговорил:

– Земмифобия, значит...

– Что такое земмифобия?

– Это, мой необразованный друг, как раз и есть паническая боязнь крыс. Кстати, ты не сказал, куда они делись.

– Крысы? Этого никто не знает. Искать их, как ты понимаешь, не стали – думаю, они спокойно разбежались по своим крысиным делам.

– А Швейцман не сказал, какие это были крысы? – неожиданно спросил Илюшин.

– В каком смысле – «какие»?

– Я имею в виду, домашние или дикие, пасюки?

– Не знаю... – растерялся Сергей. – Это имеет значение? А, постой! Кажется, Семен Давыдович упомянул, что крысы были белые...

– Значит, домашние, – констатировал Илюшин, продолжая размешивать мятные листики. – Любопытно, любопытно...

– Что любопытного в том, что они домашние? И зачем ты мешаешь чай, если он без сахара?

– А я создаю центробежную силу, которая размажет мяту по стенкам. Тысячу раз говорил: заваривать чай нужно в чайнике, а не в чашке!

– А я тебе тысячу раз говорил, что в чайнике у мяты вкус и аромат не те! – Бабкин встал, взял чашку Илюшина и процедил напиток через сито. – На, наслаждайся!

Макар с видимым удовольствием отхлебнул чай, откинулся на спинку стула.

– Значит, кто-то хотел сильно напугать жену Семена Швейцмана... Или его самого.

– Постой, крысы могут вообще не иметь отношения ни к нему, ни к его супруге! Денис Крапивин здраво рассудил, что у парнишки могло образоваться лишнее поголовье грызунов, от которых он предпочел избавиться таким своеобразным способом.

– Возможно. Но очень уж все складывается одно к одному... Кстати, – Макар резко изменил тему разговора, – как Ольга? Какое у тебя о ней впечатление?

Сергей помолчал, затем признался:

– Заметно, что она очень любила Силотского. Везде их совместные фотографии...

Бабкин вздохнул. После того, как он неуклюже выразил соболезнование, стараясь избавиться от подозрений в адрес Ольги из опасения, что не сможет скрыть своих истинных чувств, и его провели в квартиру, Сергей обратил внимание на снимки – на стенах, на полках, в застекленном шкафу. Везде был хохочущий Ланселот, запрокидывающий голову в момент пойманного смеха, словно тычущий рыжей бородой в фотографа, а рядом с ним – улыбающаяся Ольга, смешно оттопыривающая нижнюю губу. На короткое время Бабкин испытал одновременно тоску и удовлетворение: тоску – оттого, что жена никогда не любила его так, как второго мужа, удовлетворение – оттого, что всегда чувствовал свою вину за то, что с ними произошло, а теперь при виде ее счастливого лица на снимках тихий голос вины замолчал навсегда. Потом он одернул себя, заставив думать о расследовании, а не о личных проблемах.

Он незаметно снял с полки одну фотографию в рамке, провел по ней пальцем. Пыль, густой слой пыли. И на поверхности полки, и на легкой изящной рамке «под серебро». Вторая фотография – то же самое; третья – и снова под ней остается след, заметная дорожка в ковре пыли, чуть смазанная движением его руки. Нет, фотографии стояли здесь давно, и никто не пытался обмануть пришедших, выставив напоказ мимолетные картинки ушедшего счастья. Если бы Сергей не обнаружил пыли под снимками, мало что могло бы поколебать его уверенность в виновности бывшей жены. Но пыль была.

К его огромному облегчению, Ольга не билась в истерике и не плакала, иначе он не знал бы, как себя вести, что говорить и что делать. Некоторая двусмысленность его положения – мнимая или реальная – тяготила Сергея, но Ольга держала себя с ним просто, как со старым приятелем, и его неловкость постепенно растаяла. Сергей в который раз отметил про себя, что после косметической операции лицо Ольги утратило присущую ему простоватость, исчезло сходство с косящим зайцем, хотя глаза остались такими же раскосыми, как и были. Неустанная работа над собой возымела результат: Ольга сумела облагородить свою внешность. Сейчас она была не подкрашена, бледное осунувшееся лицо потеряло все краски, но на снимках Сергей видел: макияж она умело наносила таким образом, что он превращал изъяны ее лица в достоинства. Светлые волосы были жидковатыми, но правильная стрижка маскировала этот недостаток. Заметив, что Сергей бросил взгляд на ее руки с облупившимся лаком, Ольга грустным и чуть извиняющимся тоном сказала:

– Не успела... Маникюр сделать не успела, а теперь уж и не знаю, когда. После похорон, наверное.

В первую секунду Бабкина неприятно царапнуло сочетание в одной фразе похорон и маникюра, но уже в следующую его охватила жалость к бывшей жене.

– Да что ты... – пробормотал он, – какой там маникюр, я все понимаю.

Она выслушала его сообщение о попытке найти Качкова, понимающе кивнула и сосредоточилась, пытаясь вспомнить как можно больше о людях, которых Ланселот считал своими друзьями.

– Тебя интересуют все подробности? – спросил Сергей у Макара, роясь в своих записях. – Сразу предупреждаю, их много, и они самого разного толка. История о том, как Швейцман познакомился с Ритой – со слов Силотского, потому что в то время Ольга еще не была с ними знакома; или, например, сплетни о Крапивине, который никак не женится, потому что долгое время был безответно влюблен в молодую девушку, а ей такой сухарь оказался ни к чему; подробности любовных похождений самого Ланселота...

– Стоп, – перебил его Илюшин, отставляя чашку. – Каких любовных похождений? Юношеских?

– Нет, не юношеских – недавних. Дмитрий Арсеньевич, представь себе, монахом не был, и очень любил женщин.

– Это я и сам знаю! Вопрос в другом: тебе об этом поведала его вдова? Ее осведомленность о похождениях мужа может означать, что у них были свободные отношения, но вовсе не обязательно, что госпожа Силотская была этим довольна.