Текст книги "Кактус Нострадамуса"

Автор книги: Елена Логунова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Уля понимала, что раздобыть такое сокровище будет непросто, и находилась в постоянном поиске. Одновременно она без устали искала темы для своего блога, факт существования которого оправдывал присутствие Ули на многочисленных тусовках и разных прочих мероприятиях.

К примеру, этим мартовским вечером блогерша Блиндухова направлялась в кинотеатр «Пушкинский», где охочая до дешевой рекламы компания-прокатчик регулярно привечала жадных до бесплатных зрелищ блогеров, оделяя их контрамарками. Уля, которой было все равно, куда идти, лишь бы позвали, не пропускала ни одного бесплатного сеанса.

Кинотеатр располагался за парком, на подходе к которому Уле предстояло пересечь просторную красивую площадь – традиционное место встречи влюбленных пар, прогулок мамаш с детишками, посиделок пенсионеров и концертов уличных музыкантов.

Уля, для которой любая тусовка-массовка была потенциально рыбным местом, пригладила волосы, улыбнулась шире, выступила на площадь во всеоружии и… сбилась с шага, узрев свою мечту во плоти!

Мечта переминалась с ноги на ногу под балконом старинного здания краеведческого музея. Одну руку мечта держала в кармане элегантной стеганой курточки, а другой по-свойски опиралась на колено кариатиды, поддерживающей балкон.

У мечты были резко очерченные скулы, крепкий подбородок с умильной ямочкой, четкие черные брови вразлет и яркие, как лампочки, голубые глаза. Красивые губы мечты кривились в усмешке, напоминающей упавший ниц значок логорифма. Развеваемые весенним ветром густые золотые кудри скользили по мраморному бедру равнодушной к происходящему каменной дуры-кариатиды. Плечи мечты были широкими, бедра узкими, ноги длинными, а рост зашкалил за сто девяносто сэмэ.

Уля Блиндухова остановилась и хищно прищурилась.

Мысленно раздев молодого человека, она последовательно перенесла его сначала на палубу пиратского корабля, потом в прерии Дикого Запада, потом в бальную залу и, наконец, в кровать под балдахином. Последняя картинка оказалась наиболее органичной, но и в иных декорациях мужчина-мечта смотрелся замечательно, нужна была только соответствующая экипировка. В кровати же ему требовались лишь любовь и ласка, каковые Уля готова была предоставить по первому требованию и в самом полном объеме.

Восстановив дыхание, она возобновила движение, но дошла только до лавочки с наилучшим видом на идеального мужчину. Деревянная скамья была сырой, но Уля села и приготовилась сидеть сколько понадобится, даже если при этом ее филейная часть отсыреет и замерзнет.

Такого красавца мужчину она не упустит!

Даже если у него тут назначено свидание – не беда. Уля Блиндухова девушка настойчивая, она не боится конкуренции и сумеет заявить о себе, было бы кому заявлять!

– Ты, Дюха, сказала «А», ты и «Бэ» говори! – заявил мне Зяма по дороге на рандеву с неизвестной вымогательницей.

– Бэээ! – проблеяла я в том смысле, что, мол, дудки. – Твоя шантажистка, тебе и разбираться!

– Мне нельзя! Как ты не понимаешь?

Зяма заволновался и едва не проскочил нужный поворот.

– Если я сам заплачу шантажистке, это будет равнозначно признанию мной вины! Как будто я действительно совершил преступление! А если ей заплатишь ты, то это будет всего лишь неразумный поступок любящей сестры, которая испугалась за родного брата. Я тогда вообще ни при чем, я ведь эту шантажистку не видел и не слышал.

– Думаешь? – я усомнилась.

Юриспруденцию Зяма на своем художественно-графическом точно не изучал, да и мое практическое знание законов ограничивается правилами дорожного движения. Но логика в его словах определенно была, а кроме того, если я не буду братцу деятельно помогать, то деньгами он оделит только неродную нам обоим шантажистку, и тогда останусь я без новых туфелек…

– С меня французское шампанское, – подтолкнул меня Зяма, знающий мои вкусы.

– И итальянские туфли! Ладно, я пойду одна.

Мы припарковали машину на задворках краевой библиотеки, вышли на площадь и огляделись.

Как выглядит беспринципная корыстная дама, назначившая нам встречу, мы с братцем не знали.

Как выгляжу я – назначенный Зямой полномочный переговорщик, – не знала она.

Я озвучила закономерный вопрос:

– Как же мы с ней друг друга узнаем?

– Элементарно, Ватсон, – поморщился Зяма. – По ручной клади! Ты будешь высматривать гражданку с толстой тетрадкой, а она – особу с пухлым кошельком.

– Он не такой уж пухлый, – заметила я, забирая у братца приготовленное им портмоне.

– Потому что я не собираюсь сразу же отдавать пять тысяч баксов за кота в мешке! – рассердился Зяма. – Пусть сначала покажет, что у нее на меня есть! Тогда мы подумаем, сколько это стоит!

– Ну да, ну да, – согласно покивала я. – Если, скажем, Лизонька написала: «Четырнадцать ноль ноль – разгон облаков, установление хорошей погоды, секс с Зямой» – это одна сумма. А если, например: «Сегодня в два часа пополудни у меня интимное свидание у бассейна с преследующим меня пылким поклонником Казимиром Борисовичем Кузнецовым, чей горячий нрав меня откровенно пугает, внушая серьезнейшие сомнения в моей безопасности!» – это уже будут другие деньги.

– Когда это я пугал милых дам? – обиделся Зяма.

– А когда был во втором классе, забыл уже? – мстительно припомнила я. – А я вот никогда не забуду, как ты выскочил из подъезда к нашей песочнице в папином армейском противогазе с хоботом и развевающемся маскхалате!

– В той песочнице не было дам, только козявки мелкие – ты и Трошкина!

– От козявки слышу!

– Ну ладно, ты с тех пор подросла и похорошела, – Зяма пошел на попятную.

– То-то же. Тогда стой здесь и не отсвечивай!

Я оставила братца в тени под массивным балконом музея, а сама отважно вышла на середину площади – как велела вымогательница, к памятнику Пушкина.

В выборе места встречи шантажистка оказалась неоригинальна. На ступеньках у подножия монумента было тесно от ожидающих. Я встала между долговязым юношей с такой же длинношеей розой и немолодой дамой с зонтиком, который она держала почему-то не над головой, а на уровне коленок, вращая его, как это делают кокетливые танцовщицы в варьете.

– Береги колготки, – посоветовал мне внутренний голос.

– Как?! – огрызнулась я.

Справа от меня опасно мелькали спицы зонтика, слева раскачивался колючий цветочный стебель. Я нахмурилась, предвидя галантерейные потери, но утешила себя тем, что в худшем случае сдеру стоимость порванных колготок с Зямы. И вообще, не время думать о суетном, надо брата спасать!

Я подняла портмоне на уровень груди.

Первым на этот сигнал отреагировал смуглый брюнет с горбатым носом.

– Сколько хошь? – спросил он, кивнув на мой кошель.

– За что?

– За все! – Брюнет радостно захохотал. – Любить меня будэшь, ласкать будэшь, я тибэ заплачу!

Тетя с зонтиком и мальчик с розочкой отшатнулись от меня, как от прокаженной.

Не сводя заледеневшего взгляда с нахала, я наклонила голову к плечу и отчетливо произнесла в воротник:

– Первый, первый, я второй! Помеха проведению спецоперации! Лицо кавказской национальности, смуглое, горбоносое, глаза черные, наглые, рост метр с кепкой в прыжке…

Сластолюбец исчез уже на слове «спецоперация». Дама с зонтом и мальчик с розой еще отодвинулись. Я усмехнулась и посмотрела на Зяму. Он мимикой изобразил тревожное волнение, я отрицательно покачала головой.

Прошло еще минут пять. Дама с зонтом ушла с подругой, юноша с розой встретил свою девушку, Зяма в нетерпении искусал губу. Я решила, что довольно с меня пассивного ожидания, хватит, пора переходить в наступление.

Ну-ка, кто тут есть с бумагами в руках?

Ага, вижу цель!

Субтильная девушка в огромных темных очках, совершенно неуместных в это время года и суток, присела на краешек лавочки, точно робкая птичка, готовая в любую секунду вспорхнуть и улететь. В руках у девушки имелась скрученная в трубку тетрадь, которую она тискала так волнующе, что я даже удивилась – как это мимо столь эротичного зрелища прошел носатый сластолюбец?

– Это какая-то неправильная шантажистка, – заметил мой внутренний голос.

– И она делает неправильный мед, – буркнула я, начиная движение.

Чтобы не спугнуть робеющую шантажистку, я сначала прошла мимо нее, а потом быстро сделала два шага назад, звучно шлепнула сигнальным бумажником по ладони и кашлянула:

– Кгхм!

Девица дернулась.

– Я Индия, – заговорщицки сообщила я.

Непроглядные черные окуляры не позволяли мне заглянуть в глаза девицы и понять, дошел ли до нее весь посыл целиком: я Индия Кузнецова, сестра Казимира, за дневником пришла, денег принесла…

– Насчет рукописи, – пояснила я.

Девица не выглядела сообразительной, и, возможно, лучше было бы прямо сказать, что я пришла за дневником Лизоньки, но Зяма настоятельно просил меня соблюдать строжайшую секретность, не называть имен, да я и сама понимала, что шантаж – дело очень деликатное. Приходилось говорить уклончиво.

– Это вы с рукописью?

– Я! – неправильная шантажистка наконец отмерла и поспешно встала с лавочки. – Вот!

Я протянула руку.

– Но деньги вперед! – девчонка спрятала тетрадку за спину.

– Утром деньги – вечером стулья, – понимающе пробормотала я и открыла бумажник. – Что ж, милая, я уполномочена дать вам двести баксов…

Я собиралась предложить девчонке честную сделку в два приема: сначала я ей двести долларов, а она мне – компромат для ознакомления, а уже потом мы ей – полную сумму, а она нам – записки покойницы в вечное владение. Но девушка меня удивила:

– Только без сдачи! – торопливо сказала она и выхватила у меня две зелененьких бумажки, вручив взамен помятую тетрадь. – Держите! И помните: вы обещали уважить автора!

– Царство ей небесное, – согласилась я (уважить так уважить, чего там).

– И не ищите меня! – сказала еще странная шантажистка и торопливо зашагала прочь.

Я обернулась и посмотрела на Зяму. У него были круглые глаза персонажа японского мультфильма-анимэ. Братец явно нервничал.

– Кажется, я сэкономила тебе кучу денег, – сказала я, подойдя к нему. – Она без всякого торга отдала дневник всего за двести баксов! Какая-то странная шантажистка, наверное совсем неопытная.

– И слава богу! – с чувством воскликнул Зяма. – Избави меня, боже, от вымогательниц со стажем! Скорее, пойдем, мне не терпится увидеть, что же там Лизонька про меня написала.

Мы вернулись в машину, но взволнованный братец отказался изучать компромат на скорую руку и в военно-полевых условиях.

– Прошу тебя, не открывай, посмотрим дома, – сказал он, поворачивая ключ в замке зажигания. – Сядем спокойно, выключим телефон, запрем дверь, занавесим окна…

– Погасим свет! – подхватила я. – Залезем под стол, накроем головы одеялом, включим фонарик – а что? Конспирация так конспирация!

Успех спецоперации, оказавшейся неожиданно легкой, меня немного опьянил. Я излишне развеселилась, потеряла бдительность и не заметила, что за нами был «хвост».

Уля Блиндухова сопроводила пленившего ее роскошного мужчину и его красу-девицу до машины. Номер ее Уля записала в блокнотик, а общий вид еще и сфотографировала мобильником.

Автомобиль – не роскошь, но и не иголка в стоге сена, его можно найти и узнать, кто владелец. Теперь мужчина мечты от нее не уйдет.

Несколько тревожило присутствие рядом с ним девицы, которая по-свойски цеплялась за локоть красавца по пути к автомобилю и уехала на нем же. Ясно было, что красу-девицу и красавца-мужчину связывают близкие отношения.

Искренне считая себя весьма привлекательной особой, Уля не слишком боялась конкуренции, однако внимательно рассмотрела девушку, чтобы понять, каковы вкусы его спутника. Если ему нравятся долговязые дылды с соломенными волосами, значит, он не привередлив, рассудила она, и поймет, что мяконькая рыженькая кошечка ничуть не хуже унылой блондинистой жирафы.

Впрочем, кое в чем на жирафу имело смысл равняться. Уля обратила внимание на наряд конкурентки: ярко-розовый жакет, салатовая с бордовым юбка, вишневого цвета сапоги. На глазах у внимательно наблюдающей Ули красавец заботливо поправил на шее своей подруги пестрый шарфик. Похоже, ему нравятся такие яркие одежды!

«Непременно куплю себе что-нибудь этакое», – подумала она, запоминая фасон ослепительного жакета.

– Зяма, приезжал очень приятный юноша, привез твой замшевый пиджак. А тебя, Дюша, спрашивали Алла и Денис, – мощным левитановским басом озвучила новости тугоухая бабуля, открыв нам с братом дверь. – Она заходила два раза, а он три. Что, Маша-потеряша, снова посеяла свой телефон?

Я поморщилась. Да, пару раз мне действительно случалось терять мобильник, но зачем же орать об этом на весь жилой район?

– Я просто включила его на вибрацию и не услышала! – с достоинством сказала я.

– О, это я понимаю, – хихикнула бабуля, теряющая слух, но не чувство юмора.

Она уплыла в гостиную, откуда доносились дивные звуки народной песни «Калинка-малинка», со славянским размахом – под симфонический оркестр – исполняемой на английском языке. Я заслушалась.

– Голливудский фильм одна тысяча девятьсот шестьдесят второго года «Тарас Бульба», – объяснила мамуля, ускоренно следующая из кухни с блюдом пирогов. – Очень рекомендую вам тоже посмотреть! Потрясающее зрелище, жизнь и быт Малороссии шестнадцатого века представлены совершенно незабываемо. Вообразите: у дочери киевского воеводы чернокожая служанка, у православного священника широкополая шляпа в цвет рясы, а у хмельной казачки на шее вместо кораллового мониста болтается двухметровый удав!

– Непременно посмотрим, – пообещала я.

Сцапала с маминого блюда пару пирогов и втолкнула замешкавшегося Зяму в мою скромную келью.

– Может, лучше ко мне? – очнулся братец.

– У тебя телевизора нет, – возразила я.

– Ты собираешься смотреть «Тараса Бульбу»? Сейчас?!

– Только одним глазом, – пообещала я. – А вторым буду пристально таращиться в дневник твоей подружки. Пойми, кино нам обеспечит звуковую завесу, к тому же наши так увлечены просмотром, что не будут нам мешать, пока не закончится фильм. И мы услышим, когда он закончится.

Я включила телик, отыскала канал с хорошо выдержанным голливудским шедевром и на первых же секундах просмотра захихикала, давясь пирогом.

Поголовно одетые в красные штаны и желтые рубахи запорожцы скакали по полю кукурузы, до сих пор не представлявшейся мне типичной сельскохозяйственной культурой средневековой Украины.

Горячие казачьи кони с ходу перепрыгивали через Днепр, ревущий тай стогнущий на дне узкого, но глубокого провала, который в общем контексте невозможно было определить иначе, как Большой Украинский Каньон.

В жарком мареве раскаленной степи дрожали зубчатые крепостные стены и высокие островерхие башни обыкновенного казачьего хутора, где широко гуляли запорожцы. В свободное от битвы время они предавались своему излюбленному занятию – подпрыгивали и кувыркались на растянутых за углы шерстяных одеялах, коих в одном только кадре я насчитала полдюжины.

В свободном от одеяльной эквилибристики уголке экрана начинался традиционный казачий пляс. Встав на цыпочки, красавец Андрий вытянул руку над головой, сложил персты щепотью и быстро-быстро закружился вокруг своей оси, мелко-мелко перебирая ногами в парадных галошах…

Я опомнилась лишь тогда, когда Зяма бесцеремонно отнял у меня второй пирог.

– Ой, прости, – я кротко уступила братцу хлебобулочное изделие и потянулась за пресловутым дневником. – Ну что, приступим?

Зяма энергично покивал с набитым ртом.

Я открыла тетрадь и хмыкнула:

– Погиб поэт, невольник чести!

– При чем тут Пушкин?

Школьную программу по литературе братец явно не забыл.

– Молодец, – похвалила я его. – Пушкин тут ни при чем, и Лермонтов тоже. Это я о Лизоньке твоей говорю. Дневничок-то в стихах!

– Да ну?

Зямя торопливо дожевал пирог и тоже заглянул в тетрадку:

– Что за бред?!

Я прочитала вслух:

 
Вспыхнет могучее дерево белой страны,
В прах обращая несметные тысячи зайцев.
Втянется в красную петлю зубчатой стены
Белая снова, и целою будут казаться.
 

– Кто – белая? – почему-то шепотом спросил меня Зяма.

– Написано же – страна, – ответила я, потыкав пальчиком в первую строчку. – Страна белая, петля красная, а зайцы горят синим пламенем. Все очень гармонично и политически выдержано – в цветах национального флага.

– А где же тут про меня?

– Не знаю! – я заволновалась и стала перелистывать страницы, пробегая их глазами по диагонали и выискивая в четверостишиях имя брата. – А знаешь ли, нигде!

Мы посмотрели друг на друга.

– Дай, я сам поищу.

Зямка забрал у меня тетрадь и погрузился в чтение.

Я незряче уставилась в телевизор, обдумывая случившееся и все отчетливее понимая, что дрянная девчонка нас с Зямой просто обдурила. Вот почему она только двести долларов взяла, дневник и этих денег не стоил! Никакой это не копромат на Казимира Кузнецова, братец тут ни в одном стишке не упоминается!

– Кстати, имени Лизоньки, как там ее фамилия, что-то тоже нигде не видно, – услужливо подсказал мне внутренний голос.

– Может быть, это новый формат: анонимный дневник, – вяло возразила я.

И тут в прихожей завопил телефон.

Я коротко взглянула на экран – там как раз разжигали костер, но не под Тарасом Бульбой, а почему-то под польской красавицей (в этой версии ее незатейливо звали Наталья). Я поняла, что от такой оригинальной экранизации наших интеллигентных матриархов – мамулю с бабулей – за уши не оттащишь, и пошла к телефону сама.

– Индия! – возмущенно вскричал женский голос на мое вполне корректное «алло». – Вы что, не поняли? Я же сдам его с потрохами!

В голове у меня еще скакали кони, люди и зайцы, причем потроха последних идеально ассоциировались с пирогами, так что я действительно ничего не поняла и не стала об этом умалчивать:

– Простите, что?

– А вот и не прощу! – голос в трубке вибрировал от злости. – Я проторчала на площади битых два часа, я сама задеревенела, как тот памятник…

– Где это в нашем городе деревянный памятник? – заинтересовался мой внутренний голос.

И тут до меня дошло:

– Ой! Это вы от Пушкина?! То есть от памятника Пушкину? А разве… Ой. Ой-ой-ой.

Я прикусила язык.

– Издеваетесь? Ну, хорошо, – произнесла моя собеседница так зловеще, что стало ясно: ничего хорошего от нее ждать не приходится. – Хорошо издевается тот, кто издевается последним!

– Нет! – закричала я, испугавшись, что она положит трубку и побежит сливать компромат на Зяму полиции. – Девушка, подождите! Одну минуточку!

Я прикрыла трубочку ладошкой, заглянула в комнату к братцу и позвала его:

– Быстро иди сюда, поговори с девушкой!

К общению с девушками Зяма готов всегда и везде.

– Алло-у-о? – пропел он в трубку, машинально поправив локоны.

Затем его приятная физиономия претерпела трансформацию, в результате которой приобрела форму и колер молодого парникового кабачка.

Вообще-то мне нравится бледно-салатовый. Психологи утверждают, что это цвет возрождения, молодости, созревающего урожая и стабильно счастливой повседневности. Однако Зямино лицо в зеленой гамме выглядело отнюдь не жизнеутверждающе.

– Что? – обеспокоенно спросила я.

– Все! – ответил братец и бережно повесил трубку, после чего внимательно посмотрел на свое отражение в зеркале и несколько раз аккуратно ударился головой о стену между трюмо и вешалкой. – Она сказала – мне конец.

– Уж так прям и конец, – неуверенно возразила я. – Я думаю, это только начало.

– Да, ты права. Это начало долгого, трудного пути по этапу, – безропотно согласился Зяма и снова посмотрел на себя в зеркало. – Ох, я буду ужасно выглядеть в тюремной робе и с прической «под ноль»!

Из гостиной донеслись звуки частых хлопков. Братец вопросительно вздернул брови.

– Кино закончилось, – пояснила я природу необычных звуков. – Наши восторженно аплодируют «Тарасу Бульбе». Сейчас потянутся в большой мир.

И точно, из затемненной комнаты, моргая, вышел папа. Увидев нас с братцем, он обрадовался и с надеждой спросил:

– Вы же будете ужинать, детки?

– А что на ужин? – поинтересовалась я, не спеша соглашаться.

В порыве вдохновения папуля иной раз сочиняет очень смелые блюда. На прошлой неделе он предложил для внутрисемейной дегустации лазанью с барабулей и кальмарами, и стало ясно, что я еще недостаточно искушенный едок.

До той лазаньи с барабулей и кальмарами мне казалось, что человек, которому в словосочетании «фалафель из нута» понятен не только предлог, может считаться опытным гурманом, но я ошиблась. Лазанья с чертовой барабулей и дьявольскими кальмарами все расставила по местам, причем моим собственным местом пребывания на половину ночи стал клозет. «Пожалуй, в следующий раз я уменьшу количество масла в соусе бешамель», – сказал тогда неунывающий папуля. А я тогда ничего не сказала, только подумала, что второго такого раза мне, пожалуй, не пережить.

– Кабушкаджын с цахтоном, – небрежно ответил папуля, и я благосклонно кивнула, потому что кабушкаджын с цахтоном – это вам не лазанья с барабулей и кальмарами, это страшно только на слух.

«Кабушкаджын» – это осетинский пирог с тушеной капустой, а «цахтон» – густой сметанный соус с чесноком и укропом. От этого я точно не умру.

Пока мы с Зямой ужинали, папуля крутился на кухне, норовя подкинуть милым деткам добавки, так что приватно покалякать о делах наших скорбных никак не получалось. Поэтому, покончив с пирогом, я подмигнула братцу и сказала:

– Схожу-ка я к Денису, спрошу, чего он хотел.

– Схожу-ка я к Алке и тоже спрошу! – подхватился Зяма, смекнув что к чему.

Для секретного разговора нам надо было удалиться за пределы отчего дома, населенного милыми, славными, добрыми, но возмутительно любопытными людьми.

Мы вышли во двор и спрятались от чужих глаз и ушей в летней штаб-квартире нашего детства.

В марте месяце в виноградной беседке было не слишком уютно, сырой весенний ветер продувал ее насквозь, и я порадовалась, что влезла в пуховик. Зямка, захвативший для утепления всего лишь счастливо вернувшийся к нему замшевый пиджак, моментально замерз, скукожился, сунул руки в карманы и попросил:

– Давай покороче. Что делать?

– «Покороче»! – хмыкнула я. – Чернышевский на эту тему целый роман написал! Что делать, что делать… Я думаю – к Денису идти за советом и помощью, вот что делать. В конце концов, ты не преступник, а жертва, ведь это тебя пытаются шантажировать.

– Вот именно, – согласился Зяма и вытянул руку из кармана. – Это еще что?

– Забытый бутерброд на черный день? – предположила я, безразлично посмотрев на маленький белый сверток.

Мои мысли были заняты более важными материями, чем пища. Тем более что я только что поужинала.

Зяма пытливо понюхал свою заначку.

– Нет, это не бутерброд.

Он развернул салфетку и выругался:

– Вот гадство!

– Почему – гадство? Отличный телефончик! – возразила я, оживляясь. – Слушай, да он золотой! Или позолоченный? Зя-а-амка, подари его мне, он ведь женский, тебе совсем не подходит!

– Не канючь, – огрызнулся братец. – Это не мой телефон. Черт, как неудобно получилось! Лизонька уронила свой мобильник в чашу с пуншем, а я его выловил и завернул в салфетку. И, видимо, машинально положил в карман. Черт, черт, черт! У меня телефон покойницы!

– Дорогой телефон покойницы, – уточнила я, выделив голосом первое слово. – Доказывай теперь, что ты не убил ее ради этого куска драгметалла!

Зяма побледнел и повторил:

– И что делать?

– С мобильником-то? – я задумалась. – Наверное, лучше всего было бы его вернуть. Потихоньку подбросить в дом, например. Тебе не нужно туда съездить, например за гонораром?

– Гонорар мне заплатили авансом, – ответил Зяма. – Но я могу сказать, что забыл там что-то из своих вещей – кисти, краски, мало ли что… Дом огромный, уроню мобильник за какой-нибудь диван…

– Его, наверное, ищут, – предположила я, завистливо рассматривая прелестную вещицу. – Вещь дорогая, к тому же мобильниками жертв полиция всегда особенно интересуется… Между прочим, почему ты не нашел его раньше? Неужели не слышал сигналов? Тут же полно пропущенных сообщений – и звонки, и эсэмэски, и даже картинки!

– Да не звонил он! Молчал, как рыба об лед! Наверное, динамик после купания в пунше накрылся, – рассудил Зяма. – Стой! Что ты делаешь?!

А я уже открыла сообщение MMS. Честное слово, машинально! Телефончик так удобно лежал у меня в ладони – как родной, вот я и похозяйничала.

– Кто это?

Зяма посмотрел на экран и выразительно пожал плечами.

– Ну и рожа, – прокомментировала я.

Фотография крупным планом запечатлела перекошенную физиономию мужика с подбитым глазом и расквашенной губой.

Я открыла следующий снимок, немного более общий – на нем в кадр попала не только побитая рожа, но и облупленный край сосуда, над которым ее обладатель склонился.

На третьей фотографии лица уже не было видно, оно нырнуло в ведро.

– Дюха, что ты смотришь? – брезгливо скривился эстет Казимир Кузнецов. – Неужели тебе интересна фотосессия пьяни, нажравшейся до рвоты?

– Неужели такое было интересно твоей Лизоньке? – парировала я. – А ведь кто-то ей эти картинки прислал… Стоп! Зямка, ты видишь руку?

– Рук не вижу, ног не чувствую, замерз, как бобик, – сердито отозвался братец. – Пойдем домой, а?

– Погоди! Посмотри на голову! – я сунула мобильник с фотографией Зяме под нос. – Видишь, у него на макушке рука!

– Да не хочу я смотреть на пьяного урода с дефектами анатомии! – психанул братец. – Все, я домой!

– Стой! – рявнула я. – Смотри сюда, это важно! Мужик не сам лезет мордой в ведро, его туда кто-то толкает!

– Может, просто придерживает? – Зяма остановился.

У меня возникло очень и очень дурное предчувствие.

– Тут есть еще одно фото. Открывать? – засомневалась я.

– Да не тяни, я заколею!

Братец вырвал у меня чужой мобильник и сам открыл последнюю картинку. Я вытянула шею, чтобы увидеть ее, и тут же пожалела о проявленном любопытстве.

– Он мертвый? – Зяму била дрожь.

На четвертой фотографии пьяная морда имела вид, не совместимый с жизнью.

– Или мертвецки пьян, – заметила я с сильнейшим сомнением в голосе. – Или это шутка такая, пошлый розыгрыш в духе страшилки.

– Дюха, посмотри на время. Эти сообщения пришли незадолго до гибели Лизоньки. Думаешь, это случайное совпадение?

Зяма снова сделался бледно-зеленым, как молодой кабачок, но меня это уже ничуть не забавляло. История закручивалась посерьезнее, чем драма из жизни овощей «Чиполлино».

– Хочешь сказать, что этого мужика убили, фотографии прислали Лизоньке, а после этого и она умерла? – сообразила я. – Тогда они должны быть как-то связаны, Лизонька и этот, из ведра.

Зяма весь трясся.

– Все, идем в тепло, – спохватилась я.

– Но не к Денису! – уперся братец.

– Да, пока не к Денису, надо все хорошенько обдумать, – согласилась я, подталкивая его к выходу из беседки. – Дома нам поговорить не дадут, так что – знаешь что? Идем к Трошкиной. Она свой человек, ей можно доверять.

– Точно! – Зяма чуть приободрился. – Алка хорошая. Она меня любит и никогда не предаст.

И мы пошли к нашей общей подруге.

Хорошая девочка Трошкина от Зяминого сумбурного рассказа с попутной демонстрацией фотосессии незнакомого жмурика заметно обалдела, но утратила не дар речи в целом, а лишь деликатность и стройность формулировок.

– Поправьте меня, если я что-то поняла неправильно, – попросила она, воздев тонкую ручку жестом дрессировщика, останавливающего тигра в прыжке.

И затарахтела:

– Покойница Лизонька при жизни имела виды на Зяму и зафиксировала это письменно, а кто-то захотел впарить вам заметки распутницы как компромат ценой в пять тысяч долларов, но не преуспел, потому что Инка промахнулась с продавцом, и теперь шокирующие подробности интимной жизни усопшей станут известны следствию, которое закономерно заинтересуется Зямой, хотя о смерти Лизоньки он ничего не знает, зато располагает фотографиями совсем другого убийства, так?

– Ты не могла бы говорить попроще? – поморщился Зяма. – Это предложение слишком длинное, чтобы я в моем текущем состоянии его понял.

Братец хлюпнул носом, который уже засопливел. Действительно, текущее состояние.

– Да ладно, у Милна в «Винни-Пухе» еще длиннее предложение было, и ты все понял, а тебе тогда было лет пять, – напомнила я, пытаясь его подбодрить.

– Попроще так попроще, – согласилась Трошкина и пожевала губу, мысленно редактируя свое выступление. – Короче: Лизонька с ее эротическими фантазиями пусть идет… в царство небесное! Шантажистка – куда угодно, хотя бы и к следователю в кабинет, я думаю, это не страшно. Кто вам вообще сказал, что Лизоньку убили?

– Шантажистка и сказала, – припомнила я.

– Ага, а в новостях говорили – хозяйка дома упала в бассейн, поскользнувшись на мраморном полу!

Мы с Зямой переглянулись. Братец расправил плечи.

– К тому же никакой дневник не перевесит показаний живых свидетелей, которые подтвердят, что в момент гибели хозяйки дома Зяма был в зале. Народу на празднике было много, свидетели найдутся, – продолжила Алка. – Некоторую проблему я вижу только в том, что у тебя, Зяма, на руках телефон одного трупа с фотографиями другого трупа! Вот это уже как-то чересчур. От телефона надо избавиться.

– Можно подбросить мобильник в дом, как будто Лизонька сама его потеряла, – предложил воспрянувший духом Зяма. – Она была пьяна и постоянно что-то роняла, это многие видели.

– Нет, это опасно, – возразила Трошкина. – Мы ведь не знаем точное время смерти Лизоньки.

– Ну и что?

– А то! Вдруг MMS с фотографиями, которые вы открыли, пришли уже после ее смерти? Станет понятно, что телефон побывал в чужих руках, а это подозрительно.

– Тогда давайте и его тоже утопим! – предложил братец.

– Кого еще? – напряглась я.

– Не кого, а что! Мобильник!

– Утопим золотой телефон?! – у меня защемило сердце. – Может, не надо так радикально? Давайте утопим сим-карту, сотрем из памяти аппарата всю информацию, а сам мобильник сохраним. В конце концов, Зяма, Лизонька питала к тебе особые чувства, разве ты не хочешь оставить хоть что-нибудь на память о ней?

– Я сохраню незабываемый жизненный опыт, – буркнул братец.

– И в чем же он заключается? – встряла ехидная Алка. – Неужели в запоздалом осознании того, что прелюбодеяние – смертный грех?

– Нет. В том, что мраморный пол у бассейна – это смертельная опасность! – Зяма сокрушенно покачал головой. – А я говорил: давайте положим терракотовую плитку, в крайнем случае – мозаику сделаем из мрамора и сланца, шикарно ведь будет смотреться, совсем как в древнеримских банях, особенно если опус тесселатум сделать, а не галечное мощение…

Я громко кашлянула.

Трошкина поджала губы. Глаза ее сверкали, щеки разрумянились.

– Я не поняла, – прошипела она.

– Чего ты не поняла? – откликнулся Зяма (сама любезность). – Опус тесселатум? Это старинная мозаичная техника с использованием кусочков камня размером более четырех миллиметров…

– Я не поняла, тебе что, совсем не стыдно?! – гаркнула Трошкина, всплеснув руками.