Текст книги "Только ждать и смотреть"

Автор книги: Елена Бочоришвили

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Наконец Шапиро не выдержал и явился к нам в гости. Он уже помирился с Марком после очередной ссоры. Он беспрестанно обижался – мог не простить Марку, что тот оставил еду на тарелке: “Если вы не были голодны, зачем вы пришли со мной в ресторан?!”

– Нам надо поговорить, – объявил он с порога после обычного “Шапиро”, которое было его приветствием, и прощанием, и “алло”.

Мы поднялись наверх, в комнату, где у нормальных людей зал, гостиная, диванная, столовая, а у Марка просто бедлам. На полу по-прежнему лежал развернутый портрет Лили Лории, который мы с Марком старательно обходили, боясь наступить, хотя пару раз…

– Какая маленькая машина! – воскликнул Шапиро. – Что это? “Фиат”? – Его не интересовала блондинка и секс-бомба, что сидела за рулем.

Я ответил на вопросы о том, сколько стоит советская “лада” и что такое “черный рынок”, “по знакомству” и “под столом”. Шапиро выслушивал ответы и говорил “Знаю!”, получалось, что я зря объяснял. Он действительно очень многое знал, как и все они, мои “русскоговорящие” старички. Но их знания о Союзе были отрывочными, будто им предоставили какой-то предмет на ощупь в темной комнате, а они пытались этот предмет представить. Хорошо хоть не писали диссертаций!

– У вас есть специальность? – спросил Шапиро.

– Я окончил Академию художеств!

– Это неважно! Что вы умеете делать?

– Я умею рисовать! Меня сравнивали с самим Александром Орловским! “Бери свой быстрый карандаш, рисуй, Орловский, ночь и сечу!..”

– Кому это нужно? – невозмутимо спросил он.

– Не знаю, – откровенно ответил я.

– Вам надо найти работу, иначе вас не оставят, – объявил Шапиро. – Что Марк об этом думает?

Но разве я уже решил остаться в Канаде навсегда?

В это время Марк зашел в дом. “Прощай – до сви-да-ни-я!” – и поднялся к нам.

– Он лучше выглядит, – обратился к нему Шапиро, указывая на меня. Я вдруг стал прозрачным, перестал существовать. Шапиро совершенно забыл, что я умею слышать и понимать. Он продолжал: – По-моему, Сандро немного отошел, начинает приходить в себя.

– Он реже кричит во сне, – согласился Марк и посмотрел на меня. – Не волнуйся, мне это совершенно не мешает!

– Нам надо сделать ему статус, а то его вышлют! – заявил Шапиро в своей обычной категоричной манере.

“Нам”! Он сказал – “нам”! Я услышал это и понял. У меня, как и в детстве, теперь было несколько пап.

13

И вдруг голубые волосы хлестнули меня по лицу. Эмма Берг, которую нужно было называть “Эммочка”, потому что так называла ее в детстве русская “мамочка”, заявила: “Я не хотела, чтоб вы приезжали!” Но деваться было некуда: я уже приехал. Я стоял перед ней во весь свой чемпионский рост в Монреале, на улице Дюроше. Ветер трепал ее короткую челку. Глаза из синего льда были немного печальны. Она была восхитительно красива, пока молчала. Потом ее рот начал трескаться, собираться в складки, плиссироваться вокруг крошечной дырочки и стал походить на…

– Марк дома? – спросила Эмма-Эммочка.

Я не ответил, потому что остолбенел: я вдруг увидел, как слова, вылетая, разбивают Снежной Королеве губы-льдинки, и рот начинает неотвратимо походить на…

– Я не хотела, чтоб вы приезжали! У Марка столько своих проблем, только вас ему не хватало!

– Марк дома, – наконец ответил я. И подумал: “…На анус! Ее рот похож на дырку в жопе осла!”

Я пропустил ее вперед – о самый благоухающий анус в мире! – и мы стали подниматься по лестнице вверх. Она шла медленно, у Марка было время натянуть брюки.

– Я так рада, что Сандро приехал! – пропела она. Я опять остолбенел и не вымолвил ни слова. – Марк, я тебя поздравляю с приездом сына! – И она расцеловала его в обе щеки.

Эмма Берг не верила, что я сын Марка. Что-то ничего не было слышно целых двадцать два года! Подумаешь, сообщили из Международного Красного Креста: вас разыскивает сын! Какой сын? О чем вы говорите? Звоните моему адвокату! А Марк сразу ответил: “Да!” Сумасшедший! Эммочка наводнила слухами всю мою новую семейку. Иногда она вылавливала меня дома одного и забрасывала вопросами:

– Так ваша мама певичка?

– Певица!

– И она живет сейчас с мужчиной?

– С мужем!

– Да-да, вы мне говорили, что у вас там… где это – Грузия? Раша, одним словом… нет бойфрендов! М-м-м… Так как же вышло, что они не были расписаны с Марком? Значит, все-таки для “некоторых” существовали бойфренды?

Иногда она настолько доводила меня своими расспросами, что я сбегал. Вдруг извинялся и уходил в мансарду без воздуха и сидел там, пока не остывал. Не мог же я броситься с кулаками на женщину, даже если она этого усиленно добивалась. Я больше не считал ее красивой: только и ждал, пока она выпердит слово. Я не хотел ее рисовать! Это Зак Полски меня уговорил. Ему нужен был весомый аргумент в переговорах, подарочек с покупочкой. Он надеялся, что ее портрет растопит сердце Берни, мужа Эммы, как раз того, что надевал костюм и бабочку в три часа ночи и шел на работу в свой шикарный офис на двадцатом этаже небоскреба, откуда были видны дома аж за рекой Сен-Лоран. И тогда Берни, который состоит в советах нескольких музеев, поможет Заку пристроить арт-коллекцию в какое-нибудь “приличное заведение”. “Музеи отбиваются от подарков, у них не хватает людей, чтобы за всем следить, да и места. Ну кто сегодня ходит в музеи, умоляю вас? Одни туристы!” Зак сам брался уговорить Эммочку мне позировать: “Вы же не попросите ее раздеваться?”

Нет, я только попрошу ее молчать!

И она согласилась: “Да!” Пожалуйста, сколько угодно сеансов! Неограниченное количество возможностей застукать Марка Окли в трусах.

Ко мне на сессии уже выстраивалась очередь.

14

Между тем приближалось первое “первое число”, а я еще не знал, что этой даты нужно бояться. Зак Полски назначил мне встречу в своем клубе – “там есть бассейн, знаете ли, и сауна, и полно старперчиков для ваших портретов, молодым наш клуб не по карману. Ресторан, скажем, не ахти, официантам не хватает резвости, но покушать можно, и если повезет с погодой, то мы будем сидеть на свежем воздухе”, – но потом вдруг позвонил и сказал, что встречу надо перенести. А я уже так надеялся, что удастся поплавать! Заку, оказывается, необходимо быть в синагоге.

– Вы религиозный? – простодушно спросил я.

– По субботам, – простодушно ответил он. – Все остальное время религией занимается Иван Иванович Иванов.

– Кто это – Иван Иванович? – удивился я.

– Ах, вы еще не знаете? Спросите у Шапиро, он вам расскажет! И еще спросите, есть ли у него жена…

Ближайшая суббота приходилась на первое число. Эммочка начала звонить по пять раз в день уже где-то с двадцать седьмого.

– “Мадам” еще не появлялась? – теребила она меня. – Какие новости? – Я должен был сдавать ей отчеты вслед за Марком.

– Никаких новостей, – отвечал я.

Эммочка не опускалась до объяснений со мной, а я почему-то боялся задавать ей вопросы. Мир устроен очень странно: во мне два метра роста, пятнадцать лет усиленных тренировок, а я робею перед семидесятипятилетней женщиной, у которой вместо рта анус. Вряд ли ее боялись даже собственные дети, ведь она проиграла их со счетом ноль – пять, так почему же я?..

– Вам надо следить за Марком, – приказала мне Эммочка, когда мы подошли вплотную к первому числу. – “Мадам” может заявиться и без звонка, у этой женщины нет никаких манер! М-м-м, я видела ее пару лет назад с новым мужем, она очень постарела, фигура еще ничего, талия по-прежнему узкая, но… Вы знаете, что “мадам” старше вашего отца на очень много лет? Хотя в этом нет ничего страшного, но…

– Как? – спросил я, вырвавшись из своего оцепенения. – Как следить за Марком?

Мне нужны были детальные указания, я уже был роботом в руках Эммы Берг. Сказывалось мое воспитание в тоталитарной стране! Женщина с синими волосами пришла к власти без боя, потому что в народе были такие послушные идиоты, как я.

– Что вы – маленький мальчик? Не понимаете? Марк напьется лекарств и будет спать три дня подряд! Он не желает ее видеть! Марк ее боится!

Боже мой, как же я похож на своего отца!

Зак Полски не спешил дать мне совет. “Марк прожил с “мадам” семнадцать лет, худо-бедно, а все-таки столько лет вместе… Нет, они не были женаты, Марк против брака как такового, может, были и другие причины… Откуда нам знать? Вот я дружу с вашим отцом очень много лет, а разве я знал, что у него есть сын? И такой красивый? Умоляю вас, все обойдется, в конце концов, она приходит каждый месяц, и пока все живы…”

Однако он отменил нашу встречу, чтобы я мог побыть дома в то время, когда придет “мадам”. По-видимому, ее все-таки следовало опасаться.

Я набрал знакомый номер телефона.

– Шапиро! – ответил сердитый голос.

– Здравствуйте! – поприветствовал я. Меня совсем не удивляла ситуация, в которой находился Марк: он должен был отдать деньги какой-то “мадам”, а денег у него не было. В Тбилиси все сейчас были в таком же положении: занимали у кого могли, чтобы как-то перебиться, а потом дрожали или сбегали! И никто еще не сделал себе харакири и не стал наркоманом на этой почве. Я лишь не знал, что делают в таких случаях в Канаде, и потому старался выведать у Шапиро, как поступать.

– Это не мое дело! – прервал он меня, как только я начал. И посоветовал: –Поговорите с Марком!

15

Нет, я не хотел говорить с Марком о его “мадам”. Как это трудно объяснить. Наверное, я ревновал. Мои родители не провели вместе даже одной ночи, а какая-то “мадам” – старушенция в моем понимании, – прожила с моим отцом семнадцать лет! Или я просто скучал по Лили так, что хоть умри. Я не мог говорить с Марком, вот и все! Моя мать всю жизнь искала ему замену, потому что любила его. Мои детские “папочки”, приносившие мячики, – это ведь поиски невозвратного прошлого. У Лили не было даже снимка Марка: единственную черно-белую фотографию, где они были вместе, отобрали в КГБ. Если бы она могла спрятать свою любовь, как ту тряпичную куклу! А Марк… Цветные фотографии певицы Лили Лории, которые я ему выслал, валялись где-то в подвале!

Моя мать, моя бедная Лили! Я только сейчас понял, почему она всегда красилась в блондинку, какой я ее нарисовал. Ей, наверное, не нравились разговоры о том, что я сын Нодара, она ведь знала, что я блондин, потому что весь в родного отца. Марк запомнил ее брюнеткой, а зрители и почитатели – блондинкой, какой она на самом деле никогда не была. Лили жила памятью о Марке, а он в это время “худо-бедно” жил гражданским браком в благополучной стране.

Моя мать Лили – единственное, что беспокоило меня в Монреале с самого дня приезда или еще раньше, с того момента, как самолет взлетел. Я думал о ней каждый день, каждый раз, просыпаясь или засыпая. Я оставил ее в стране без воды, электричества, газа, без регулярного движения самолетов и поездов. Без мира, если одним словом. Почему я поддался на уговоры Нодара и сбежал, как последний дезертир? Я ждал своего отца десять лет, три месяца и четырнадцать дней, мог бы подождать еще! Какой же я все-таки эгоист! И как я посмел быть счастливым, играть тут с кошками, глазеть на травку перед домом, трепаться с Марком, когда моя мать – там? Какие у нее могут быть гастроли по стране, которой нет? Кто дает концерты, когда вокруг стреляют? “Красную розочку, красную розочку я тебе дарю!” Хоть бы я мог послать ей денег! Но я уже давно – в самое первое утро в Монреале, если быть точным, – распорол свои плавки, куда Лили зашила советскую “Ладу” в американских долларах, и начал тратить. Первым пришел сосед Лоран и попросил заплатить за траву, которую он, оказывается, косил перед домом по просьбе Марка, а потом пару раз пицца, когда Марка не было дома, а дальше пошло-поехало. Я уже проедал кузов кремовой машины, хотя еще не заработал ни одного канадского цента.

“Почему Марк не искал встречи с Лили после того, как вернулся в Канаду?” – думал я. Ну, может, железный занавес был пуленепробиваем, а потом? Как этот убежденный коммунист не заметил, что Берлинская стена уже рухнула? Что, грохот до Канады не докатился? Чем оправдать его забывчивость? А трусливые объяснения Марка – “кому я такой нужен?”, “любовь не любит складываться в чемодан” – меня не устраивают!

Да, мне было бы легче, если бы он здесь умирал от горя! И пусть сам разбирается со своей “мадам”! Может, она заявляется, чтобы дать ему туфлей по лысой голове, да так ему и надо!

Разве я мог сейчас, в таком настроении, открыть дверь незнакомой – и, говорят, красивой, – женщине, бывшей балерине, и сказать, улыбаясь: “Проходите, пожалуйста! Вы к моему отцу? К человеку, который много лет любил вас, а не мою мать? Ах, вы не знали, что я существую? Как видите, Марк, на минуточку, наследил. Короткий роман с двухметровым последствием. Да лучше мне провалиться на месте, чем встречать вас здесь! Пожалуйста, дайте и мне туфлей по башке за то, что я вообще приехал!”

16

Я решил уехать сразу после первого числа. Жаль было уезжать, ведь я еще почти ничего не видел, – даже ни одного нижайшего небоскреба! – но и оставаться не было сил. Я боялся растерять в себе то счастье, то солнце во всем теле, что почувствовал сразу, как приехал в Монреаль. Мне казалось, что теперь этого счастья мне хватит на очень долго, на всю жизнь! Или я просто “отошел”, “пришел в себя”, как выразился Шапиро, и как он только все понял? Я ведь никому не рассказывал, откуда шел или откуда бежал.

“Мы, грузины, в чужой стране засыхаем!” – заявил по радио один наш популярный деятель, засранец, а сам взял и укатил за рубеж. Небось сидел себе там, сох и смеялся. У нас тогда как раз была пора митингов, и эта фраза гуляла как беспутная баба. Люди выезжали и выезжали, все, кто мог, выехали, мелкие перестрелки быстро переходили в войну, а оставшиеся люди пугали друг друга: “Мы, грузины…” Да при чем здесь грузины? Нет на Земле ничего лучше твоей родной страны! Зарубите себе это на носу, засранцы! Но если в ней жить – нельзя?

Я скучал не в общем по родине, по деревьям в деревне, горам и речкам, или по нашей большой квартире с множеством окон и дверей, где все мои детские безделушки и первые рисунки, или по друзьям, и не по Нинке, которая мне не дала (будем называть вещи своими именами) даже на прощанье, все держалась за свое “не надо туда, а если ты не вернешься, то кому я нужна”, а по моей маме Лили. Бедная моя мама.

Мне было жаль и Нодара. Лили права: будет хоть кому воды подать на старости лет. Как он всю жизнь обожал ее! Принял меня как родного, хотя я был “набичвари” (ублюдок), ребенок без отца. Если тебя обзовут этим словом в Грузии, надо бросаться на обидчика изо всех сил, идти как на смерть. Нет большего оскорбления – и большего унижения нет. Разве Марк знает, что такое привязанность, верность? Его не любит даже собственная собака – надо видеть, как она радуется Лорану, когда тот выводит ее по нужде! И как это Марк забыл, что я приезжаю, я, его единственный сын?

Но, когда я думал о том, что скоро уеду, сердце мое сжималось. Я продолжал любить своего отца, как и раньше, разве это не странно? Я любил его так, как город Монреаль, – без причины, полюбил, и все. Как бабушка говорила мне в детстве: “Счастье ты мое!” И не было никаких разумных объяснений для ее любви: ведь это я испортил жизнь ее дочери навсегда! Моя бабушка красила для меня яички на Пасху, чтоб я не отличался от других детей во дворе, чтобы не чувствовал себя ущербным. И она была еврейкой! Деда расстреляли именно за это: он переделал ее документы, исправил пятую графу во времена, когда были гонения на евреев. Ее сослали, она отсидела, а когда вернулась, то собрала своих девочек по родственникам, и ни квартиры у них тогда не было, ни кроватей, и единственную белую простыню подарила подруга.

Я замучил себя размышлениями об отъезде и воспоминаниями о нашей семье. Даже тетки, две болезненно аккуратные клизмы, что читали мне в детстве сказки на два голоса, от чего я приходил в ужас и не мог заснуть, казались мне феями. Их вечные ссоры с бабушкой виделись из-за океана лишь забавным спектаклем, они всегда заканчивались одним и тем же: намеками со стороны бабушки на то, что “девочки бесятся, потому что их замуж никто не взял”, и открытым обвинением со стороны теток: “ Ты переспала с мужем своей подруги прямо на той простыне, что она тебе подарила!” И потом они вместе, обнявшись, плакали.

Вот так мы умели любить в нашей семье – любили, и все.

17

Первого числа Марк разбудил меня на рассвете. “Я подумал, – начал он виновато, стоя на ступеньках перед мансардой, – прекрасное субботнее утро, почему бы нам не съездить к моей маме в Америку? Она хочет тебя видеть!” Он весь как-то ежился, почесывался и “не по делу” улыбался, его глаза блестели. Неожиданная догадка мелькнула у меня в голове. Все-таки я был знаком не только со спортсменами, хотя даже среди спортсменов случалось… В Академии художеств сам Бог велел, это ведь не заведение святой Нины для благородных девиц… Но разве в сорок восемь лет…

В одном можно было не сомневаться: Марк хотел сбежать из дома, чтобы не встречаться с “мадам”. Видно, “мадам”, балерина-старушечка, могла послать его в нокаут одной левой. “Если мы выедем пораньше, – почти умолял он, – то где-то после обеда будем уже в Нью-Йорке, погуляем там день-два, у меня следующая лекция только в четверг. Граница здесь рядом, знаешь, от силы час езды… А, что скажешь, ты согласен?”

Он стоял у двери, не решаясь войти. Вдвоем мы точно не помещались в этой комнате с окном-люком в потолке. Нью-Йорк? Америка? О чем тут спрашивать? Я быстро вытащил из-под кровати чемодан. Для меня любая поездка начиналась с чемодана – я привык ездить по стране, где ничего не было, надо было таскать за собой груду вещей. А то прольешь суп на сорочку, и все, конец, так и будешь расхаживать с вермишелью на груди. Я начал складывать трусы, носки… И какой советский человек откажется поехать в Америку?

Марк стоял на лестнице и смотрел на меня, улыбаясь. “Что ты делаешь? – наконец спросил он. – Бери паспорт, и поехали!”

Своей машины у Марка не было, но он еще с вечера взял “бьюик” напрокат. Он сел за руль и начал разогревать мотор, хотя было тепло и солнце уже взошло. Ну, может, он еще не совсем проснулся, чтоб хорошо соображать.

– Собака? – спросил я. – Как мы оставим собаку?

– У Лорана есть ключи, – ответил Марк.

Мы быстро выехали на автостраду, я вытянул ноги, руки, – однако же какая прелесть эти американские машины! Мой товарищ Павле, такой же двухметровый, как и я, вытащил задние сиденья из своего “запорожца”, чтобы поместиться. Сделал из пятиместной советской машины двухместную! Я рассказал об этом Марку, и он рассмеялся: “А-а-а-а!” Мне опять показалось, что он смеялся дольше, чем рассказ стоил того, “неадекватная реакция”, и опять догадка кольнула меня…

Мы ехали по самой гладкой дороге, которую я когда-либо видел. Мы прямо неслись в Америку, как шайба по льду! А по обеим сторонам дороги были желтые, коротко подстриженные поля, будто парикмахер прошелся машинкой и наголо. Лишь у самой обочины оставалась высокая, выжженная солнцем трава, как нейтральная полоса, ничья земля. А стога были не собраны в высокие холмики, а закатаны, как ковры, и обтянуты материалом! Каждый стог – материалом! И редкие домики на полях, такие же “дачные” коттеджи, как и в Монреале, и совсем близко у дороги. Зачем же жить за городом, на природе, если все равно машины мимо твоих окон без конца?

Я спросил Марка: правда ведь советские девушки самые красивые в мире? А секс в СССР – неизведанная земля? В Грузии к кому не подступишься – одни девицы, однако попробуй найти девственника среди мужчин, мы все кое-как устраиваемся, хотя и с переменным успехом… Когда мы напишем книгу о советском сексе, то надо рассказать обо всем как на духу…

Я заметил, что Марк реже и реже отвечает мне, может, не хочет отвлекаться от вождения. Он все время просил меня чаще говорить по-английски, потому что мне надо побыстрее научиться. Сам он с первого дня старался не переходить со мной на русский, осуждал “старичков”, что они забавляются, вспоминая русские слова, когда мне нужна помощь. Марк ведь тоже, как и все, думал, что я приехал навсегда. Ну как же без языка?

Вдруг наша машина вильнула носом – влево-вправо – и съехала на обочину. Марк выдавил из себя: “Что-то меня очень развезло”, выскочил из машины, и его тут же вырвало на желтую траву. Я вылез и успел его поддержать, он падал. Его рвало нещадно, выворачивало наружу.

– Марк, – закричал я, – ты что, под кайфом? Мать твою! Ты чего наглотался? Как мы вернемся? Я не умею водить машину! Где мы? Мы в Канаде или в Америке? Где граница? Мать твою!

Счастье ты мое, да…

18

Я затащил Марка в машину и уложил на заднее сиденье. От него нельзя было добиться ни слова. Его состояние можно описать как “полубессознательное”, я тряс его, ругаясь на двух языках, он смотрел на меня бессмысленным взором, не узнавая. Я помню свой страх, свой ужас. Мы находились метрах в двухстах от границы, я видел канадские и американские флаги, что развевались на ветру.

“Полиция! Теперь я точно знаю, чего боится советский мужчина!” – сказала мне одна девушка в Болгарии, когда я отказался остаться у нее на ночь. Мы были на сборах перед соревнованиями по плаванию, и мне надо было явиться на базу до вечера, иначе тренер мог сообщить в полицию, и тогда, заграница, прощай навсегда!

Да, я боялся, что сейчас приедет полиция и нас спросят, в чем дело, почему мы остановились здесь, на обочине. Нас заберут. Надо было уехать как можно скорей, но я водил машину всего пару раз в жизни – как раз тот двухместный “запорожец” Павле, на заброшенном футбольном поле, чтоб никого не сбить. Я сел за руль, развернулся и поехал назад, домой, по той же гладкой дороге мимо выбритых желтых полей. Хорошо, что в американских машинах с автоматикой не надо бороться с коробкой скоростей. Я ехал медленно, прижавшись к обочине. Хоть плачь, хоть кричи! Чего же я тут глазел на поля, когда надо было запоминать дорогу!

Я думаю, что в те несколько дней, пока я не отходил от Марка, а он медленно приходил в себя, я повзрослел. Мне было почти двадцать три года, я уже видел смерть, но по-прежнему был ребенком. В Тбилиси жил на шее у мамочки, в Монреале сел на шею папочке, все “в порядке вещей”. Даже рисунки той поры – вот я смотрю на них сейчас – детские. Мне никогда не приходилось думать о ком-то больше, чем о себе самом, – вот в чем, наверное, секрет инфантильности.

Я думал о том, что сломанная судьба моего отца – конечно же, исключение. Как часто попадали иностранцы за железный занавес, за Берлинскую стену? Тем более если они были не из какой-нибудь “дружественной нам страны”, а из “лагеря политических врагов”? Скольким из них удалось обмануть бдительность КГБ и вступить в близкие отношения, полюбить, завести детей? Взгляд властей на “интернациональные” связи зависел от международной обстановки – после событий в Праге из Союза высылали даже семьи “дружественных” чехов! В двадцать четыре часа! И это все частные случаи, не претендующие на обобщение, на серьезные выводы в диссертациях “знатоков”. Но потом я думал о том, что пострадал не только мой отец – судьба Лили тоже могла сложиться совсем иначе, а я… Каким бы я был, если бы у меня с детства был отец?

И вот так, как круги по воде, расходились мои мысли вширь: моего деда расстреляли за то, что он пытался спасти свою жену; моя бабушка, хрупкая интеллигентная женщина, пять лет таскала бревна в лагере в поселке Комсомольске на реке Кундузде; их дети в это время росли как подкидыши, как “набичвари” по разным домам… Я пытался вспомнить хоть одну – одну! – знакомую семью, где бы не было пострадавших от “самого лучшего в мире строя”, и не мог! Во Второй мировой войне погибло двадцать миллионов человек, но и в репрессиях – те же двадцать миллионов советских граждан! Как это называется, когда нет непострадавших? Когда всех подряд?

…Марк все время спал, почти не просыпаясь. Иногда он бормотал во сне какие-то неразборчивые слова, пару раз смеялся чужим отрывистым смехом. Просыпаясь, пил воду большими глотками и опять засыпал. Не ел – раз я накормил его макаронами из картонной коробки “Крафт”, и его тут же вырвало, макароны лезли прямо из носа. Вообще у наркомана, который “перебрал”, лезет отовсюду, не стоит вдаваться в подробности.

Не знаю, какая погода стояла за окном, я не смотрел. Кто-то звонил по телефону, стучал в дверь, я никому не отвечал. Собака Баскервилей иногда неслась вниз на всех парах – наверное, за ней заходил Лоран, – а остальное время торчала у кровати Марка, как и я. Может быть, приходила и “мадам”, не знаю, я больше не думал о том, как встречусь с ней, что скажу. Я вообще ни о ком не думал, кроме как о своем отце.

Когда я уезжал из Тбилиси, очень многие завидовали мне. Там тоже, как и здесь, все решили, что я останусь в Канаде навсегда. Вдруг записывались в друзья те, кто раньше только кивал. Выпрашивали визу. “Мы, грузины…” Сколько людей было готово засохнуть на корню! Никому не завидуйте, засранцы!

На третий день Марк начал приходить в себя. Я поднялся в мансарду – не хотел, чтоб ему было неловко, может, он и не вспомнит, что было. Приоткрыл окно в потолке и наверху, на небе, увидел солн це, впервые за эти дни. Оно протянуло мне луч-руку, я пожал. Ну вот, мой отец когда-то подарил мне детство, а сейчас благодаря ему я становился взрослым.

19

Остаться? Я бросил мать в стране, где стреляют, а здесь мой отец убивал себя сам. Я не знал, что мне делать, кому из них помогать и как. Я думал выпросить совет у своих старичков, но наступил еврейский Новый год, и оказывается, в эти дни нельзя звонить по телефону. И как выговорить фразу: “Мой отец – наркоман”?

Эммочка прислала нам своего шофера – она приглашала на обед Марка с “гостем”, для нее я не был его сыном. Марк сказал, что мы обязательно должны пойти, “вряд ли на следующий год Берни будет с нами”.

Мой отец на удивление быстро поправился: опять много говорил, размахивал руками и сбрасывал чашки на пол. В доме не было ни одной чашки с ручкой! Он по-прежнему принимал тонну лекарств, но теперь не потому, что хотел увидеть розовых слонов, летающих над пляжем, а потому, что ушиб плечо, когда упал с лестницы. С тех самых несчастных пяти ступенек, которые вели в мансарду, комнату без воздуха, где теперь жил я. Марк наносил мне визит, и вот… Его неуклюжесть была просто потрясающей! До сих пор не знаю: прыгнул мой отец с моста в Москву-реку или свалился?

Мы пошли из французского Утремо в английский Вестмаунт в гости к Бергам, пешком. Прогулка по меньшей мере на час, но ни я, ни Марк не спешили садиться за руль. Мы шли по улице Бернар, где полно ресторанов. И опять солнце светило вовсю и не грело, но столы все еще накрывали на “свежем воздухе”. Белые скатерти, звон бокалов, по-летнему яркие платья, ножки без чулок. Я снова чувствовал себя счастливым – без причины, просто так.

Марк встречал знакомых. Какой-то журналист из местной французской газеты сидел за чашкой кофе и держал перед собой развернутую газету: читал собственную статью! Марк похвалил его, хотя, конечно, он скидывал газеты туда же, куда и письма: “Прощай – до сви-да-ни-я!”

“Ты увидишь, – смеялся Марк, – в Вестмаунте мы встретим такого же самовлюбленного кретина с английской газетой в руках!”

Я не понимал, как можно справлять Новый год, когда на улице бабье лето, и вообще, где лютый канадский мороз? Марк долго и пространно объяснял мне, почему этот праздник наступил сейчас, а хорошую погоду он “заказал” специально для меня, а потом объяснял, что Бога нет и он в него не верит, а вот в Советском Союзе сумели победить религию, только мы, идиоты, разрушили эту страну…

– Эммочкины девочки – красивые? – перебил его я.

– Нет, – ответил Марк.

Марк тут же переключился на рассказ о семье Бергов. Старшая дочь сидела на вечной диете, и ее ничего больше не интересовало. Много раз выходила замуж – за кого-то шла толстой, за кого-то худой, а конец всегда был один. Потом сыновья – “вечные дети”, никто не работал, не все окончили школу, ни одного университетского диплома на большую семью! Все пятеро с нетерпением ждали наследства: в прошлом году, когда Берни поставили диагноз “болезнь Альцгеймера”, они объединились, чтобы отстранить отца от управления компанией, но об этом узнала Эмма, и…

– А младшая? – нетерпеливо перебил я. – Она похожа на мать?

– Что ты! – вскрикнул Марк. – Эммочка – красивая женщина и умная! А ее младшей дочери никто не назначает свидание дважды, я уверен, что она девственница.

– Разве в Канаде есть девственницы? – искренне удивился я и вспомнил Нинку, “не надо туда!”.

– Она – последняя девственница в Канаде, – уверенно сказал Марк.

Я остановился и поднял голову. Солнце висело на небе, как мандаринка на дереве.

– Пусть на меня не рассчитывают! – объявил я. – Я свой план еще при советской власти выполнил!

– Никто тебя в расчет не берет! – успокоил меня Марк. – Им нужен не мужчина, а партия! А ты неизвестный и бедный, и папа твой бедный, понабрал долгов выше головы, не станут же Берги ждать, пока ты станешь знаменитым и богатым?

Мы поднимались все выше на гору Монт-Рояль, и ему становилось трудно дышать. Дома здесь были больше и красивее, чем внизу, и садики перед ними шире. Ни одного небоскреба! Можно, оказывается, прожить почти месяц в Монреале и не увидеть ни одного, даже нижайшего. Мы прошли за железную ограду по длинной дорожке с фонарями и приблизились к прозрачным дверям.

– Сандро, – вдруг обернулся ко мне Марк, – пожалуйста, не говори, что твоего деда расстреляли! И что он подделал документы! И что бабушка красила яички на Пасху!

И добавил: “Не поймут!”

20

Вот она, обыкновенная история эмигранта: все всегда начинается с нуля. Берни Берг с десяти лет помогал своему отцу-сапожнику, а в двадцать два года купил маленький обувной магазин. Это Берни придумал предлагать покупателям вторую пару обуви за полцены, и люди пошли расхватывать все подряд! Он начал давать “подарочек с покупочкой”. Потом он открыл обувной магазин в другом районе города, но под тем же названием, чтобы все узнавали, а Эмма там продавала чулки… Родители Марка повстречали Берни, когда он подыскивал себе зимнюю квартиру во Флориде, а через пару лет – на Манхэттене. Окли занимались недвижимостью в Нью-Йорке, они помогли ему заключить сделку. Когда Марк переехал из Америки в Канаду, в знак протеста против войны во Вьетнаме, хотя в армию его и не призывали, Берги приютили его на первую неделю…

– “Мадам” уже приходила? – Эммочка прижала меня к стене. Ее рот-анус был цвета советского флага по случаю праздника, голубые волосы собраны в колхозный стог, розовый румянец блуждал на высоких скулах, синее бархатное платье сочеталось с ледяным цветом глаз… А рост… Чемпионский, сказал бы мой тренер по плаванью…