Текст книги "Страшное гадание"

Автор книги: Елена Арсеньева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Приключение в башне

Чем дальше уходил день, тем менее реальными казались Марине ее ночные приключения. Поверить было невозможно, что в замке, где столько народу постоянно снует туда-сюда, мог находиться человек в заточении, без ведома хозяев. Разумеется, без их ведома не мог. Вот ведь Урсула знала же о Гвен. А кто знал еще? Кто держал ее взаперти, кто терзал и мучил?

Марина спустилась в сад и с тщательным безразличием принялась ходить туда-сюда по парку, постепенно сужая круги и подбираясь к зарослям шиповника, на которых кое-где торчали почерневшие прошлогодние ягоды. Да, кажется, та самая башня. Вот по этой лужайке ковылял брауни. А вот за тем узеньким окошком…

Она задрала голову, едва не сломав шею. Да, окно как раз на высоте галереи, по которой они с Урсулой вчера носились как угорелые. Как же вошел в башню этот злодей? О! Да вот через эту дверь!

Не веря глазам, Марина уставилась на полукруглую, вросшую в землю дверь. Hичего себе! Как все просто! Даже замка здесь нет: так, заложен засов, и все. Ну, тяжелый какой, небось и не поднимешь: проржавело все. Забытое, заброшенное место.

Марина с безразличным видом подошла к башне, воровато огляделась и вцепилась в засов. Она рванула что было сил – как выяснилось, совершенно напрасно: засов легко ушел в сторону, дверь бесшумно приотворилась. Марина мазнула пальцем по петлям: ого, сколько масла! Кажется, и впрямь кто-то хаживает сюда украдкой, а раз так, значит, она на верном пути.

Она слышала, будто в башне нечто вроде кладовой, однако круглое помещение было пусто, каменный пол замусорен. Ни мешков, ни бочонков, ни ящиков, только две каких-то доски прислонены к стене. Посередине комнатки винтовая лестница. Да какая крутая! Марина едва переводила дух, когда наконец одолела ее и стала на площадке. Перед ней было окно, ведущее на галерею, забитое крест-накрест устрашающими ржавыми гвоздищами. В щель Марина разглядела нишу, где пряталась вчера, каменные плиты, где лежала Урсула… Что-то там было не так. Мелькнула мысль, будто нет чего-то… чего-то непременного! Но Марина тут же упустила мысль, потому что подумала: теперь понятно, почему хоть и глухо, но можно было расслышать голос Гвен. В двери, выходящей на площадку, тоже видны щели. Странно, что узница не кричала, не звала на помощь: кто-нибудь из обитателей замка непременно услышал бы ее, помог. Или… или некому было помочь? Значит, получается не так, как сначала думала Марина, а наоборот: все в замке знали об узнице, все, от хозяина до последней горничной. И кричи Гвендолин, не кричи, никто не пришел бы ей на помощь. Почему? Что толку голову ломать – не проще ли спросить у самой узницы?..

Марина не дыша припала к щелястой двери. Перед ней была комната – очень узкая, с низким потолком, напоминающая шкатулку, едва освещенная решетчатым окном в массивной стене. Это была темница, настоящая темница, но вот незадача: в ней не было узника.

Да, да! Комната оказалась пуста. Марина обшарила в ней каждый уголок (дверь мягко поддалась под ее тяжестью), и она смогла войти, надеясь отыскать хоть какое-то подтверждение вчерашним событиям. Живым не пахнет; мебели ни следа, нет даже жалкого топчана, на котором вчера, судя по жутким звукам, неизвестный измывался над Гвендолин. Только под окном стоит какой-то колченогий табурет. Марина, устало опершись на него коленом, взглянула сквозь решетку.

Сначала она увидела лес на горизонте, изгиб реки, очертания гор – наверное, где-то там и море. Затем показались вдали крыши деревенских домов, поляна вокруг замка, темно-зеленые лавровые кусты… и фигура человека, поспешно идущего между ними по узкой тропе.

Hесмотря на расстояние, Марина узнала его сразу – не столько взором, сколько дрогнувшим сердцем. Это был Десмонд, мелькнул – и скрылся, будто очень спешил куда-то. Они не виделись дня три, и Марина вдруг поразилась его красоте. Легкая, стремительная походка, вольный разворот плеч, гордо вскинутая голова. И какой у него властный, победительный вид. Если бы она задержалась в своих поисках на полчаса и сейчас только подходила к башне, они с Десмондом вполне могли бы встретиться вон за теми кустами.

Что бы он сделал? Сухо поздоровался и прошел мимо? Или с издевательской вежливостью поинтересовался: «Знакомитесь с окрестностями, дорогая кузина Марион?» Нет… он шел так быстро, что они, пожалуй, налетели бы друг на друга, и… Марина охнула, представив, как ударилась бы в твердую грудь Десмонда, а он, чтобы поддержать, схватил бы ее за руку или за талию. Схватил бы, прижал к себе, ощутив близко-близко бешеный стук сердца, уловив запах ее волос, ее кожи, увидев, как трепещет в глубоком вырезе грудь… Что, если та сила, которая несколько дней назад едва не бросила их в объятия друг друга, сейчас восторжествовала бы над ними?

Марина уже ощутила спиной жесткую, короткую траву, на которую ее опрокинул бы Десмонд, услышала жестяной грохот накрахмаленных нижних юбок, безжалостно сминаемых нетерпеливыми коленями, увидела пляску ветвей, растревоженных их слитными телодвижениями… вдруг ветки затрещали, земля разверзлась, Марина ухнула куда-то, почему-то больно ударившись коленями, – и с криком боли очнулась от своего сладостного бреда.

От своего глупейшего бреда! Трещали не ветки, уходила в бездну не земля. Треснул и разваливался колченогий табурет, и Марина очутилась стоящей на коленях, чуть не плача от боли.

Вскочила, смахнув злые слезы. Десмонда и след простыл. Он ушел, даже и не узнав, как только что… что? Да ничего! Минутное помрачение Марины вмиг рассеялось. Она наконец вспомнила, зачем пришла сюда, в башню. Хороша избавительница несчастных полонянок. Не добрая самаритянка – блаженная девка, чья разбуженная кровушка играет, как березовица. Весна, вот в чем дело. Близка весна! Вот она и мечтает о мужчине, не зная даже и сама о каком. Похоже, ей все едино: Десмонд ли, Хьюго… кто-то еще… Вон ведь даже капитан Вильямс привиделся ей намедни во сне, хотя уж он-то никак в милые дружки не годится – хилый да малорослый, белесый какой-то. Нет, забудь, Марина, о зове плоти, не то недолго и до беды! Она несколько раз весьма чувствительно стукнула себя по лбу и вдруг, словно эти удары сбили некие путы, вспомнила, чего не обнаружила на галерее.

Разбитого фонаря там не было! Осколков стекла!

Но как же это могло статься? Марина вернулась на площадку, припала к щели.

Нет. Каменный пол совершенно чист, лишь кое-где валяются какие-то веточки, сухие прошлогодние листочки. Урсула убежала сама не своя, Марине тоже было не до уборки мусора. Что же получается? Bыходит, Урсула потом спохватилась и вернулась подобрать осколки? Или – Марина вздрогнула – вернулся кто-то другой? Тот, кто держал здесь Гвендолин и почуял чужой глаз?..

Ей вдруг сделалось жутко. В панике ринулась вниз по ступенькам, споткнулась, еле удержалась на ногах – да и замерла, пораженная внезапной догадкой. А что, если никто не возвращался убрать разбитый фонарь? Что, если и фонарь этот, и разговор узницы с Урсулою, и крики Гвендолин, и вообще все ночное приключение – не более чем кошмар, призрак… такой же несуществующий призрак, как леди Элинор, и старик на деревянной ноге, и молодой поэт, застреливший своего брата?

Марина оглянулась. В распахнутой двери никого, в башенной комнатке тишина и пустота.

О господи!

Она не знала, что и подумать, только вдруг мучительно захотелось оказаться отсюда как можно дальше. Она поразмыслит обо всем на свободе!

Марина сбежала вниз, толкнула уличную дверь. Та не поддалась: заело что-то, наверное. Толкнула еще раз, другой – и отошла, бессильно прислонилась к стене.

Все-таки ей судьба была найти в этой башне хоть одну запертую дверь. Ту самую, через которую она сюда вошла, а выйти – не может.

* * *

Конечно, дверь запер Десмонд. Нет, не нарочно. Хозяйский глаз заметил недогляд – и устранил оплошность. Небось там, снаружи, висит теперь такой замочище! Можно хоть век ударяться в двери плечиком, толку не будет, кроме синяков.

Hадо бы крик поднять – но Марине не хотелось. До чего же глупо станет она выглядеть, когда ее отомкнут! Представился холод в глазах Десмонда, его презрительно изогнутая бровь: «Вечно вас куда не надо заносит, не в баню, так в башню!» Ох, нет. Крик она оставит на потом, когда уж точно не останется иного способа выбраться отсюда.

Окно, ведущее на галерею и забитое крест-накрест, встало перед ее глазами. Если бы расшатать гвозди и вытащить хотя бы две доски, она смогла бы выбраться на переход и вернуться в замок совершенно незаметно, той же лестницей, которой они с Урсулою бегали ночью… точнее, во сне. Разумеется, Марина верила в вещие сны: ее так уж точно был вещим! Она помнила, как блестел камень в свете луны, нишу, где пряталась, ну и все остальное. Еще раз поглядела – все на месте! Кроме разбитого фонаря. И кроме Гвендолин…

Ладно, она поломает голову над этим потом. А сейчас надо выбираться отсюда, и поскорее: холодно!

Не прошло и четверти часа, как ей стало жарко – не то от усилий, не то от понимания, что они тщетны. В ход пошла ножка сломанного табурета, потом вторая, третья, четвертая… Все они сломались одна за другой, а не то что вытащить – даже расшатать хотя бы одну доску Марине не удалось. Пожалуй, все-таки лучше кричать.

А если никто не услышит? Вот ужас-то! Нет, ночью Урсула обязательно придет проведать Гвендолин – и найдет Марину.

«Тьфу! Не придет Урсула, потому что никакой Гвендолин нет на свете! – сердито сказала себе Марина. – Ну, кричи, кричи давай!»

И все-таки она медлила. Что толку орать в небеса? Лучше вернуться к нижней двери: там, глядишь, хоть кто-то мимо пройдет. О господи, да ведь, кажется, уже темнеет! А что, если… У Марины подкосились ноги от ужасной догадки: что, если Гвендолин все-таки существует, но, как всякий призрак, принадлежит ночи? И как только тьма вползет через порог и заскулят в замке псы, предчувствуя недоброе, Марина вновь услышит жалобный плач, и увидит белую, тщедушную фигурку Урсулы, и брауни, который в лунном свете играет на лужайке, и, может быть… о господи, спаси и помилуй! – даже себя, застывшую в нише… как прошлой ночью!

Правая рука ее так и замелькала, осеняя крестами себя, стены вокруг, а левая цеплялась за перила, когда Марина со всех ног неслась вниз, с жадностью ловя последние промельки дня, проницавшие сумрак башни. Она уже открыла рот, готовясь закричать, но едва не рухнула без чувств от страха: тишину башни взрезал не ее перепуганный вопль, а хриплое:

– Мя-а-у!

* * *

Бредовая мысль, что этот звук исторгнут ее горлом, что призраки уже напали на нее и лишили человеческого голоса, все-таки успела на краткий миг завладеть ее сознанием, но тут же исчезла, когда Марина услышала второе «мяу» и увидела у своих ног огромного беловато-рыжеватого кота.

Макбет!

– Ты, дурак, чего орешь? – спросила она сердито. – Напугал меня до полусмерти.

На круглой, сытой усатой морде выразилось совершенно человеческое возмущение. Очевидно, он не привык, чтобы с ним разговаривали в таком тоне. Марина, впрочем, уже устыдилась своей грубости и, решив исправить содеянное, потянулась его погладить. Да не тут-то было! Макбет был кот с характером. Отскочив, он повернулся к Марине спиной, брезгливо тряхнул сперва одной, потом другой задней лапкой, выражая свое глубочайшее презрение неприветливому человеческому существу, а потом скользнул в узкую щель между досками и стеной. Наверное, там был какой-нибудь кошачий лаз.

– Макбет, ради бога! – в панике воззвала Марина, поняв, что сейчас останется одна, и, с неожиданной силой отшвырнув одну доску, потом другую, так и ахнула, увидев перед собой этот самый «кошачий лаз»: в пол-аршина шириной и не меньше чем в два длиной. Не самое просторное отверстие, однако вполне достаточно, чтобы мог протиснуться человек. Это Марина и проделала незамедлительно, думая сейчас даже не о том, что перед ней открывается возможный путь к спасению, а о том, дабы не оставаться одной.

Пробежав несколько шагов на полусогнутых, она вдруг ощутила, что потолок поднялся, и осторожно распрямилась, пытаясь проникнуть взором сквозь тьму. Похоже, она оказалась в настоящем подземелье, причем настолько влажном, что вода сочилась сквозь стены. О господи, не вернуться ли? В башне хотя бы сухо и не так промозгло. Куда он ее завел, этот чертов Макбет?

– Мяу! – раздалось у ног, и Марина с трудом подавила желание схватить кота на руки и ощутить его живое, успокоительное тепло.

– Вот что, друг, – сказала она любезно. – Ты меня сюда завел – ты и выводи.

Макбет немедленно ринулся вперед, и Марине, чтобы не потерять его, пришлось припустить со всех ног.

Белый клок тумана мелькал впереди; она бежала, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не оглянуться. Ну что там, сзади? Ход в башню, только и всего. Марина старалась не думать, что этого хода больше не видно, и даже захоти она – не найдет дороги назад. Вот уж правда, что у нее теперь оставался только один путь – вперед, и один проводник…

– Макбет!!! – заорала она.

– Мяу! – отозвался кот, а почудилось, будто он сказал: «Не бойся, я здесь».

Надо отдать должное Макбету: он откликался всякий раз, когда Марина начинала пугаться, и дело свое проводническое делал исправно: уже вскоре под ногами стало сухо, потом пол начал повышаться, и наконец Марина споткнулась о ступеньку. Лестница!

Это была такая же винтовая лестница, как та, по которой она столько раз пробежалась сегодня. Может быть, кот привел ее во вторую башню? Хорошо бы: она обитаема, там комнаты Джессики и, кажется, Джаспера. Там-то уж, если Марина начнет кричать, ее наверняка услышат.

И вдруг она осознала, что Макбета впереди нет. Pастворился в темноте?

– Кис, кис! – окликнула Марина, на нелепое мгновение вдруг озадачившись размышлением, понятен ли английским котам этот русский призыв.

– Мяу! – услышала она насмешливый отзыв и облегченно вздохнула: понятен.

Огляделась: а где же Макбет? Его по-прежнему не видать, и голос его стал глуше, словно из-за стены доносится. Да, слева стена, за которой теперь оказался кот… а Марина? Она зашарила по камню руками и ничуть не удивилась, когда наткнулась на две доски. Их, правда, не удалось расшвырять – только раздвинуть, однако протиснуться в образовавшееся отверстие она смогла без труда.

Потянуло запахом свечей и еще чем-то сладковатым, приторным, не то духами, не то курениями. Совсем близко люди! А вот и Макбет – спасительное белое облачко! Марина подавила желание обратиться к нему с приветственной речью, а только погладила и прошептала, едва сдерживая слезы:

– Спасибо, голубчик Макбетушко! Век за тебя буду бога молить.

Она спохватилась, что говорит по-русски, однако этот кот, похоже, обладал незаурядной способностью к языкам.

– Мя-а-у! – был снисходительный ответ, в котором Марина отчетливо различила: «Не стоит благодарности!» А вслед за тем он исчез опять, но Марина успела заметить промельк света, колыханье тяжелых складок – и поняла: теперь от спасения ее отделяет не стена, а какая-то занавеска: ковер? гобелен? Она просунула руку, раздвинула плотную ткань – и едва не зарыдала от счастья, увидев ярко освещенную комнату и Макбета, который сидел перед горящим камином и ожесточенно вылизывался, выставляя лапу пистолетом и даже причмокивая от усердия.

На Марину он даже и не взглянул, почитая свое дело сделанным… однако на нее во все глаза смотрел какой-то изможденный человек, лежавший в углу на кушетке. Он простер к Марине темную исхудалую руку и едва слышно шепнул:

– Спасите меня! Спасите…

Добрая самаритянка

Да ведь это Джаспер! Марина узнала его голос, но продолжала недоверчиво вглядываться в пергаментное лицо. Кожа обтянула скулы, глаза ввалились, губы ссохлись. Ох, как он изболелся! Ну череп, истинный череп! И взывает о спасении…

– Что с вами? – Марина ринулась вперед, вмиг забыв о своих приключениях и об извинениях за то, что проникает в эту комнату не то что без стука, но даже как бы сквозь стену. Впрочем, Джаспера это нимало не волновало, он даже не понял, как она здесь оказалась. Главное – она здесь!

– Умоляю… – Голос его стал едва слышен. – Дайте мне кальян!

Марина оглянулась, ничего не понимая. Она впервые слышала это слово, однако глаза Джаспера были устремлены на некое подобие курительной трубки, соединенной с сосудом, полным воды.

Трубка лежала на столе, а рядом с нею – комок какой-то серой грязи и тонкая игла.

– Возьми иглой немножко… – Марина не расслышала слово, но поняла, что надо отколупнуть чуть-чуть этой грязи и положить в трубку.

Она в сомнении оглянулась на Джаспера, но встретила такой исступленный, молящий взор, что перестала сомневаться. Как он болен! Как ему плохо! Наверное, это какое-нибудь его заморское лекарство.

Повинуясь прерывистому шепоту, она сделала все в точности, как просил Джаспер, однако не без труда попала концом трубки в прыгающие серые губы. Ох, да как же можно оставить такого беспомощного человека в одиночестве? Он ведь даже лекарства взять не может!

Лекарство, верно, было очень хорошим: после двух-трех глубоких вдохов грудь Джаспера перестала судорожно вздыматься, страдальческие морщины на лице разгладились, и, хоть лоб еще был орошен потом, это уже не казалось предсмертной испариною.

Марина поправила ему подушку и присела рядом, невольно заглядевшись на черный с золотом узор: огромный змей, в точности Горыныч из сказок, только одноглавый. И халат, в который облачен Джаспер, расшит такими же чудовищами. А покрывало – какими-то пышными цветами несказанной красоты и длиннохвостыми птицами, какие могут присниться лишь во сне и петь звонкими, сладостными голосами. Не к их ли пению прислушивается сейчас Джаспер, что на губах его играет блаженная улыбка? Его лицо разительно изменилось, помолодело, и Марина подумала, что в былые годы он, наверное, был красив. Не так, конечно, как Десмонд, но все же…

Десмонд! Вечно ей на ум приходит Десмонд!

Она раздраженно вскочила. Что-то хрустнуло под ногой, и Марина заметила, что наступила на скомканный лист бумаги. Ого, такими комками усыпана вся комната, а некоторые и вовсе разорваны в клочья, покрывая зеленый ковер, будто ранний снег!

Марина оглянулась на Джаспера. Тот спал, не отрываясь от трубки, как дитя от материнской груди. Спал крепко, безмятежно.

Что он тут натворил, зачем столько бумаги нарвал? И это не книжка, написано от руки.

Марина подняла один листок. Батюшки, да тут все замарано, исчеркано! Едва ли два слова разберешь! Она невольно принялась читать и скоро поняла, что разобрать можно гораздо больше двух слов: «…Крэнстон. Она была в такой ярости, какую я никогда не предполагал увидеть на этом безмятежном, фарфоровом личике. Кто бы мог подумать, что хорошенькая куколка способна на такой пыл! Теперь я верю Джорджу, который говорил, что она истинная фурия в постели. Она едва не разорвала меня в клочки, хотя я всего лишь брат…»

На этом связный текст обрывался. Еще раз оглянувшись, Марина подняла другой листок. Бумага была совсем желтой, чернила выцвели – очевидно, эта запись была сделана раньше предыдущей.

«Как он мог! Как у него хватило злости! Да какова же беда молодому человеку пытаться жить своим умом? (многое вычеркнуто). Ехать надо, я это чувствую теперь определенно. Уеду! Не то он (слова неразборчивы)… и не оглянется на убитого. Он никогда не любил меня так, как Джорджа, да и мне, положа руку на сердце, нужна от него не любовь, а лишь деньги. Видел ли кто-нибудь такие чувства меж сыном и отцом?! Я враз стыжусь себя – но и его презираю!»

Марина тихо ахнула. Теперь она поняла, что в руки ей попались не разрозненные записи, а дневник – исповедь жизни Джаспера Маккола, изорванная в клочья в приступе ярости или отчаяния. А может быть, приступ болезни помрачил его ум, заставив зачеркнуть, скомкать записи, как бы отрекаясь от всего, чем он жил.

Марина задумчиво оглянулась на больного. Ей было неловко читать это – все равно как подслушивать разговор, не предназначенный для чужих ушей. Но уже почти лихорадочное нетерпение овладело ею. Что-то подсказывало: читая записи Джаспера, она немало узнает о своих новых родственниках, и это поможет ей держаться в общении с ними верного тона. Сейчас она живет как бы вслепую, блуждает с завязанными глазами в дремучем лесу тайн и секретов, порою – до чего уже дошло! – путая реальное с призрачным. А ведь общеизвестно, что, подслушивая да подглядывая, не только узнаешь немало интересного, но порою и жизненно важного. Несомненно: та же аксиома применима и к чтению чужих писем и дневников.

Отбросив сомнения, она поднесла к глазам новый листок – и немедленно была вознаграждена за свою решимость, прочитав:

«Все-таки, хоть у них были разные матери, они сыновья одного отца, а потому – два его живых повторения. Их основные черты: гордость, отвага странствующего рыцаря и безжалостное сердце. Что в Алистере, что в Десмонде уживаются две страсти: лошади и женщины. Они приручают первых и укрощают вторых с одинаковой легкостью, однако (чернила растеклись). Алистер кажется истинно влюбленным, хотя я и наблюдаю за ним с недоверием. В нем есть нечто роковое, он фаталист. Я нахожу подобную обреченность в себе. И как мне жаль это милое, невинное, прелестное существо, которое всецело предалось ему! Их любовь напоминает мне цветок, который приглянулся садовнику для букета и будет скоро сорван, а значит – увянет. Впрочем, поживем – увидим».

Джаспер пошевелился, и Марина судорожно разжала пальцы. Tак воришка, схваченный на месте преступления, пытается отбросить украденное, наивно веря, что никто ничего не видел и его ни в чем не обвинят.

И «воришке» повезло. Джаспер даже не обратил на нее внимания. Дрожащей рукой он дотянулся до табурета, придвинутого Мариною, нашарил иглу и принялся протыкать ею шарик, вздувшийся до самых краев в трубке. Оттуда вырвался воздух, и Джаспер медленно, с наслаждением затянулся сладковатым дымом. Глаза его опять полузакрылись, чубук выпал изо рта. Он вновь задремал, и Марина без зазрения совести схватила новый листок.

«Обыкновенное следствие путешествия и переездов из земли в землю – это то, что человек привыкает к неизвестности, страшной для домоседов. И все-таки по возвращении меня неприятно удивили лица моих соотечественников. Сколь гармоничны, гладки, плавны, добры черты лиц китайцев и особенно китаянок! Физиономии же англичан можно разделить на три рода: угрюмые, добродушные и зверские. Клянусь, что нигде не случалось мне видеть столько последних, как здесь, в моем родном доме!»

Марина невольно прыснула, пробормотав: «Ей-богу, мне тоже!» – и продолжила чтение, радуясь, что в следующих листках почти ничего не вычеркнуто:

«Я – самое жалкое и недостойное для них для всех существо, ну еще бы! Ведь отец лишил меня наследства! За что? Все народы обогащены путешествиями, а прежде всего – Англия. Да если бы он видел огромные кипы описаний этих путешествий, в лист, в четвертушку, в осьмушку, которые сыреют в книжных кладовых! Неужели их авторов всех лишили наследства? Никто не верит, что я не так уж грешен, как хотелось бы думать отцу. Он лелеял свою жестокость и со всем пылом подпирал ее самыми нелепыми доводами. Да бог знает, что было бы с ним самим, когда б он хоть раз испытал то, что выпало мне на долю! Чтобы оценить опиум, мало трусливому после двух-трех затяжек сделаться храбрым и дерзким, слабому – сильным, глупцу – гениальным. Мало испытать счастье полного перерождения своей личности. Чтобы воистину оценить силу и всемогущество опиума, надо изведать бездну страданий. Вот, например, бессонница. Это адская мука при жизни! Слышать, как посреди гнетущей тишины последовательно проходят минуты ночи, ворочаться с боку на бок на своей постели, бороться против непобедимого внутреннего волнения, чувствовать какое-то страшное замирание сердца – это такая пытка, понять которую может только тот, кто сам ее уже перенес.

При употреблении опиума нечего бояться бессонницы. Через самое малое время болезненное раздражение уступает место какому-то легкому возбуждению, которое переходит в приятную дремоту. Физическая боль более не существует, и если верно мнение, что роль медицины состоит главным образом в облегчении страданий, то опиум – ее всемогущее орудие.

Англичанину не поверить в это! Англичане дадут несчастному скорее умереть в мучениях, боясь обмана, оскорбительного для их самолюбия! Но опиум – это самая прекрасная и правдивая ложь на свете.

Но… даже Сименс глядит на меня с унизительным, жалостливым отчуждением. Сименс! Ну, он ведь праведник, а я… Но я хотя бы не убивал никого. Удивляюсь этой снисходительности властей к систематическим убийствам несчастных женщин, на которых возведена напраслина. Ведьмы! Экая чушь! Убийства, это просто убийства… Очевидно, правительство полагает, что народу необходимо каким-то образом выплескивать свое недовольство, пока это не приняло столь кошмарную форму, как во Франции. Революция – безумное воплощение безумных мечтаний! В Китае для успокоения людей и воплощения их грез существует опиум… из-за чего я и удостоен брезгливости всего своего семейства. Одна только Елена…

Милейшее существо. Конечно, сочетание мягкости характера и застенчивости завоюет любое мужское сердце. Легкое жеманство тоже кажется очень милым, однако не это ее главные достоинства. С красотою в ней соединено умение поглядеть на мир глазами своего собеседника, даже как бы прожить в одну минуту всю его жизнь. Не представляю, что она может судить, а не оправдывать! Она простила Джорджу все его прегрешения. Не удивлюсь, если ей известно и про леди К., и про ребенка. Кстати… еще одно потрясение ожидало меня по приезде. Клер покончила с собой. Считается, что она утонула, когда лодка опрокинулась, но я не сомневаюсь: это тщательно подготовленное самоубийство. Но дитя, несчастное дитя, еще один мой племянник или племянница… я этого не узнаю никогда!.. Похоже, это маленькое существо пополнит ряды тех детей, которые никогда не знали любви – а ведь их называют детьми любви. Леди К. – с нее сталось бы свершить самое страшное! Помню, как она клялась, что никогда, никогда Джордж не увидит их ребенка, кричала, какое счастье, что дитя ничуть не похоже на Макколов, что его невозможно будет узнать и никто никогда не заподозрит… Она намекала на какое-то врожденное уродство, но тут же прикусила язычок. Я уехал тогда, так и не узнав, какую судьбу выберет Клер для младенца, а вернувшись, услышал о ее давней гибели. Где-то растет подкидыш, даже не подозревая…»

Марина чуть не взвизгнула от досады, когда листок кончился. Схватила с полу целую кучку, принялась перебирать, надеясь найти продолжение, но там шла речь совсем о другом.

«Kак у всех пьяниц чувствуется необходимость опохмелиться, так и у курильщика опиума является необходимость нового возбуждения нервов при помощи курения опиума. Он снова разжигает свою трубку – и так без конца, как страждущий запоем алкоголик. В конце концов им овладевает или сумасшедший, как в белой горячке, бред, делающий его настолько опасным, что, например, на острове Ява голландские власти должны были издать указ: умерщвлять такого рода опасных для общества курильщиков, – или же его поражает паралич или иные страшные результаты. А между тем как красиво, как очаровательно выглядит цветущее поле этого яда, особенно в Китае! Я не мог оторвать глаз от моря цветов, ярких, как огненные точки, нежно-розовых, бледно-лиловых, нежно-белых. Никогда я не видал такого разнообразия оттенков в цветах мака, и никогда у нас эти цветы не бывают так велики и пышны. Я смотрел, и мне казалось, что каждый цветок дышит, живет, смеется. Набежал горячий ветерок, цветы заволновались и выпрямились опять…

И когда я, очарованный этим зрелищем, продолжал смотреть на это прелестное поле, вдруг представилось мне другое зрелище – неприглядной обстановки китайской народной курильни с широкими лавками и бедно одетыми, чуть ли не в рубищах лежащими на них людьми. Но на их лицах выражалось такое блаженство, такое наслаждение, что я не знал, проклинать эти прекрасные цветы или, быть может, примириться с ними…»

Марина выронила прочитанный листок и взялась за последний, как вдруг… дверь начала отворяться.

Девушка похолодела… К счастью, переходя от листка к листку, она оказалась как раз у той самой щели меж двух гобеленов, через которую пробралась сюда. На одном гобелене был изображен закованный в латы рыцарь, который, сидя на коне, скакал по лесу, на другом – прекрасная дама, ожидающая его под сенью дерев. Марина бросилась между влюбленными, разлучив их, в то мгновение, как в комнату кто-то вошел. Но кто?

Развернувшись, она приникла к щелочке. Мелькнула мысль, что подслушивание и подглядывание входит у нее в привычку, однако это не остановило Марину. О, да это Сименс ее так напугал!

Главный охотник на ведьм вошел с подносом, нагруженным яствами и бутылками. Конечно, время ужина! У Марины засосало под ложечкой: аппетит у нее никогда ни от чего не пропадал, а после пробежек туда-сюда по лестницам и подземельям еще и усилился. Но теперь неизвестно, сколько ей придется простоять здесь, в темной щели потайного перехода.

Макбет, теревший лапкой мордочку («Кошка моется – либо гостей, либо снег, либо дождь намывает», – безотчетно вспомнилось Марине), оторвался от своего занятия и поглядел на нее задумчиво. Может быть, он решил, что Марина приглашает его снова прогуляться по темным коридорам? Боже сохрани!

– О нет!

Возглас Сименса заставил ее подскочить. Не глядя брякнув поднос на край стола, так что по полу запрыгали яблоки, он подскочил к бессильно распростертому на диване Джасперу и вырвал из его приоткрытого рта чубук трубки:

– Нет, мистер Джаспер, нет! Вы же обещали!

Больной с усилием приоткрыл глаза, и Марина с трудом разобрала его булькающий, задыхающийся шепот:

– Ничего, Сименс… ничего. Это была только одна затяжка… просто на память о прошлом!

Сименс смахнул с резного столика причудливый кувшин, от которого тянулась трубка:

– О, будь я проклят, старый дурак! Я же поверил… поверил вам! Зачем, ну зачем я все оставил здесь?! Знал же, что вам не хватит выдержки, что вы не стерпите и снова вдохнете этой отравы! Но вы казались таким слабым, таким изможденным. Я подумал: у мистера Джаспера не хватит сил. Он не сможет дотянуться…

– Я и не смог… – слабым эхом отозвался Джаспер. – Но господь послал ангела, и тот протянул мне руку помощи.

– Ангела?! – загремел Сименс, воздевая длань к потолку. – Господь? Да это сатана послал своего подручного и вновь приохотил вас к проклятущей отраве!

– Может быть, – умирающим голосом хихикнул Джаспер. – Oчень может быть! Значит, это был дьяволенок, маленький лживый дьяволенок, который снует по дому, морочит всем голову, не подозревая, что я вижу его… ее насквозь!