332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Арсеньева » Мода на умных жен » Текст книги (страница 6)
Мода на умных жен
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:08

Текст книги "Мода на умных жен"


Автор книги: Елена Арсеньева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Да, он сдержался, однако был очень недалек от того, чтобы предложить Степану «пойти продышаться прохладою» – такой у В.М. обыкновенный совет для тех, кто позволяет себе болтать лишнее или начинает чрезмерно бахвалиться при уроке мэтра. Мне почему-то стало жалко Степана, хотя, конечно, он провинился… Ну, стало мне его жаль, и я позволила себе заговорить прежде мэтра, надеясь переключить его внимание – пусть даже и неблагосклонное! – на меня.

– Вы, видимо, слов моих не расслышали, господин Вистоплясов? – осведомилась я со всем возможным высокомерием. – Я говорила не о славянских письменах, а о древних славянских рунах!

– Ну, хвала Одину, Тору и господину Снурри Стурулсону, мы все осведомлены о том, что скандинавы имели собственные древние письмена, называемые обыкновенно рунами или резами, – хмыкнул Степан. – Конечно, можно примкнуть к последователям нордической теории, которые готовы лбы расшибить в защиту довода, что русские люди – потомки викингов, варягов, однако куда мы денем чудь и мерю, вятичей, – он отвесил весьма высокомерный полупоклон в сторону В.М., который, как известно, происходит из Вятской губернии, – лютичей и так далее? Не могло быть никакой единой письменности у нации, которая представляла собой лишь сборище разнокалиберных, разрозненных, враждующих между собой племен! И только когда пришло к нам письмо кириллическое, только тогда лишь…

– Да вы сущий невежда, Вистоплястов! – вскричала я. – Неужто вы не слышали о трудах господина Классена, который весьма доказательно обосновал: наши древние предки имели письменность свою собственную еще до того, как на Русь пришло письмо греческое? Что у славян была грамотность не только до общего введения между ними христианства, но и задолго до Рождества Христова, о том свидетельствуют акты, возводящие грамотность славяно-руссов от десятого века назад – до глубокой древности. Например, Ибн-Фодлан, писатель Х века, пишет как очевидец о руссах дохристианских, что они на столбе намогильном писали всегда имя покойника вместе с именем князя. В VI веке византийцы говорят уже о северных славянах как о народе образованном, имеющем свои собственные письмена, называющиеся буквицею. Корень этого слова сохранился по сие время в словах: «буква», «букварь», «буквально» и даже во второй букве алфавита – «буки». Царь скифов, предков славянских, вызывал Дария ругательным письмом на бой еще в 513 году до Рождества Христова. Жрецы и мудрецы славянские писали народные законы на деревянных дощечках, у них употреблялись руны для предсказаний. И вообще в скандинавских сагах винетов, то есть славян, называют образованными людьми. Они писали именно что рунами и резами, которые и по сю пору сохранили магическое значение, не менее сильное, чем ваши знаки Каббалы. Именно поэтому я и прошу нашего мэтра непременно изобразить волшебные древние знаки на своей картине. Они будут как бы залогом полета, стремления, высоты… волшебной силы, способной унести человека в запредельные выси с огромной, невероятной, непредставимой скоростью.

– Ну и какие же это должны быть знаки? – с прежней нигилистической улыбкою спросил Степан.

Мэтр, заметь, все время молчал.

И я начала свою лекцию… Но сейчас я ее описывать не буду, потому что звенит колокольчик, перемена кончилась, а я даже чаю выпить не успела – пора в классы. Ты не представляешь, как я занята, Николашка: я рисую, набиваю руку, занимаюсь денно и нощно, так, что ничего, кроме карандаша, или уголька, или мелка, рука уже держать не в силах, тем паче – ручки с пером. Поэтому пока заканчиваю, напишу спустя день или два.

Твоя любящая сестрица Антошка».

Нижний Новгород, наши дни

Алена молчала не оттого, что ей так уж плевать было на правила дорожного движения и на все прочие узаконения. Нет, она была изумлена до крайности: ведь Покровка – улица непроезжая! Конечно, мелькают на ней годом-родом кое-какие авто, но это или дорожные службы, или милиция, или машины инкассаторов. Всем прочим въезд на Покровку и пересечение ее строго запрещено. Просто удивительно, что напротив Театра драмы не дежурит патрульная машина ГАИ. Ну ничего, сейчас их перехватят на площади Минина, там аж два поста: постоянный около автобусной остановки под кремлевской стеной, и еще патрульная машина «стережет» стоянку такси неподалеку от Выставочного зала.

Странно, конечно… Патрульной машины нет и здесь. А которые с поста, они там спят, что ли, в своей «стекляшке»? Неужели не видят, что «Мазда» не просто выехала с Покровки, но и не повернула в объезд сквера на площади Минина – даже Алена, которая совершенно не была автомобилисткой, знала, что нужно ехать именно туда! – а понеслась рассудку вопреки, наперекор стихиям прямо на площадь?

– Лихо… – пробормотала Алена наконец. – Вообще-то…

И осеклась, забыв, что, собственно, хотела сказать. Ну вот здесь-то, напротив главных ворот кремля, Алексей всяко должен был свернуть на Варварскую! Конечно, его квартира находится на Большой Печерской, бывшей улице Лядова, но и туда нужно объезжать по Минина, по Пискунова, в конце концов, так куда ж он мчится, что, решил по Верхне-Волжской набережной добраться до дому? Вот уже здание биологического факультета университета, вот троллейбусная остановка, а там, впереди, Дом архитектора… уже въезд на набережную, слева памятник Чкалову… Ой, слава Богу, Алексей сворачивает налево, ко вторым воротам в кремль. Отсюда можно попасть к зданию городской администрации и, между прочим, к художественному музею, который располагается в бывшем доме бывшего военного губернатора.

Да, но въезд машинам без пропусков в кремль запрещен. И дяденька в будке охранника (ну наконец-то хоть один страж порядка нашелся во внезапно обесстражевшемся городе!) уже грозно поглядывает на «Мазду», которая, словно ошалев, несется на запретную территорию.

– Алексей, вы что?! – воскликнула наконец Алена. – Ну хватит лихачить, право, уже не смешно. Остановитесь, у вас же будут…

Она не успела выговорить «неприятности», как Алексей тормознул так резко, что Алена едва не вылетела в ветровое стекло: конечно, она не застегнула ремень безопасности, да и Алексей его не надел и ударился грудью о рулевое колесо.

– Что вами? – сердито крикнула она.

– Что со мной? – воскликнул Алексей и повернулся к ней.

Алена даже руки стиснула у горла, так испугало ее потерянное, бледное, потное лицо Алексея, его хриплый голос, его остановившиеся глаза.

А тот смотрел на нее, но словно бы и не видел. Зрачки его сузились, взгляд метался, губы дрожали.

– Алена, не пускай меня, – пробормотал он не своим, жалобным, измученным голосом. – Алена, я не хочу в музей, не хочу этого делать! Не заставляйте меня, да что вам от меня надо?! – вдруг закричал Алексей и вцепился в ручку двери. Но тотчас отпрянул от нее, сунул Алене пульт: – Не выпускай меня, слышишь? Ни за что не выпускай! Я ведь уничтожу ее, изрежу! Я не хочу! – Закрыл глаза, прошептал хрипло: – Совы… совы летят, какой туман, какая мгла… Как высоко, как прекрасно в высоте, а на земле… – Осекся, и тотчас лицо его изменилось, стало тупым, безжизненным, упрямым, осатанелым: – А ну, выпусти меня! А ну, открой дверь!

И он навис над Аленой с таким выражением, что она ужаснулась. Безумные, пустые глаза, как страшно! Алена с силой отшвырнула Алексея к дверце. Нажала на свою ручку, та не поддалась, Алена выставила пульт… Она представления не имела, как с ним обращаться! Странно, но в дверце что-то щелкнуло, она медленно приотворилась… Алена вылетела пулей, кажется, что-то крича от страха… Руки Алексея вцепились в нее сзади, но она снова отшвырнула его и захлопнула дверцу.

Выставила пульт вперед, нажимала наугад на все кнопки подряд, совершенно не представляя, что станет делать, если Алексей вырвется наружу…

Видимо, нажала все правильно. А впрочем, и Алексей больше никуда не рвался – сгорбился, уронив голову на руль, притих.

Тогда Алена смогла наконец перевести дух.

Что это было, Господи помилуй?!

Дурацкий вопрос. Тот самый припадок безумия, о котором Алексей рассказывал раньше, – яростное стремление ворваться в художественный музей и что-то там натворить с одной из картин. С какой? Да Господь ее знает, как она называется. Может быть, Алексею и самому это неизвестно, ведь когда и Алена, и Муравьев пытались у него вызнать название картины, он не мог ничего сказать. И сейчас не назвал ее.

А впрочем, какое имеет значение, как она называется, та картина? Сейчас важнее другое – что делать с Алексеем? Он полулежит на руле, впечатление такое, что лишился сознания. Где-то Алена читала, что после бурного припадка безумия больного всегда настигает приступ слабости. Алексей, значит, именно что больной?

Ну, диагноз ему должны поставить врачи, а они, судя по его рассказам, не слишком-то жаждут это сделать. Или просто в затруднении? В самом деле, картина вырисовывается странная и, наверное, труднообъяснимая.

Опять это слово – картина…

Какая же картина?

Имеет ли это значение?

Так, надо отвлечься от слова, от неизвестной картины, собраться с мыслями… Надо что-то делать, делать, на что-то решаться…

Да что особенно выдумывать? Надо немедленно вызвать к Алексею врача!

Что, прямо вот так набрать на телефоне 03 и вызвать психиатрическую бригаду? Приедут какие-то чужие люди, вкатят укол какого-нибудь пугающего успокоительного, заберут Алексея в психушку, может, даже смирительную рубашку на него наденут… А Алена спокойно пойдет домой?

Нет, это не выход. Все-таки не чужой человек…

Господи, ну почему она столь уединенно живет в своем родном вроде бы городе? Знакомства у нее чрезвычайно не полезные, она даже не знает, к кому обратиться в столь безумной (вот уж правда что!) ситуации. Был бы у нее какой-нибудь знакомый психиатр… а кстати, он был, был, но, на беду, сам оказался психом и был упрятан с помощью Алены и Льва Ивановича Муравьева (именно тогда они и познакомились, кстати!) за крепкие решетки[4]4
  Об этой истории можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Крутой мэн и железная леди», издательство «Эксмо».


[Закрыть]
. И с тех пор она ни с психиатрами, ни с психологами, ни с психопатами больше не водилась.

Стоп! Зачем далеко искать? Какая же она забудька… Да ведь Иван, будущий зять Алексея, сам работает в бригаде психиатрической помощи! Вот и решение проблемы. Приедет не чужой какой-то, хладнокровный укротитель несчастных шизиков, а почти родной человек. Надо ему позвонить и…

А куда звонить-то? В каком районе Иван работает? Вроде бы об этом шла речь сегодня вечером за ресторанным столиком… Или не шла? Да ладно, что тут гадать, надо набрать 03 и все узнать.

Алена трясущимися руками принялась шарить в карманах плаща в поисках мобильника, но тут же с досадой хлопнула себя по лбу. Да ведь телефон в сумке! А сумка осталась в машине. Вон она, валяется внизу, на полу, только длинный черный ремешок змеится по сиденью.

Итак, мобильник в сумке, сумка в машине, машина – заперта.

Смерть Кощея – на конце иглы. Игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце… ну и так далее…

– Кретинка, – пробормотала Алена безнадежно. – Кретинка, что ж ты сумку-то свою бросила, а?! Там ведь не только телефон, там и деньги, вернее, то, что от них осталось, там и ключи от квартиры!

А впрочем… Алена тут же спохватилась. Чего уж так ругаться-то сильно, зачем обзывать себя непотребно? Ведь у нее в руках пульт, открывающий двери. Надо осторожненько нажать, осторожненько открыть, проворно схватить – и опять все запереть, пока Алексей не очухался и не начал буйствовать вновь.

Впрочем, судя по его виду, он обессилен припадком и очухается еще очень не скоро. Итак, нажать на кнопочку…

А на какую?

Алена в сомнении смотрела на пульт. Очень уж много всего здесь нагорожено! Поди знай, на что нажимать. Попробовала одну кнопку, другую… Дверца не шелохнулась. Вроде бы что-то должно щелкнуть, а не щелкает… Как ей вообще удалось запереть дверь?!

Ну, с перепугу что только не удастся даже такой технологической кретинке, какой всегда считала себя Алена!

«Взгляд обольстительной кретинки светился, как ацетилен», – пробормотала она.

А кстати, откуда это? Игорь Северянин, что ли? Или Брюсов? И как там дальше? И что было раньше?

 
Скользили мы путем трамвайным:
Я – керосин со службы нес,
Ее – с усердьем чрезвычайным
Сопровождал, как тигр, матрос…
 
 
Вплоть до колен текли ботинки,
Являли икры вид полен,
Взгляд обольстительной кретинки
Светился, как ацетилен.
 
 
Когда мы очутились рядом,
Какой-то дерзкий господин
Обжег ее столь жарким взглядом,
Что чуть не сжег мой керосин.
 
 
И я, предчувствием взволнован,
В ее глазах прочел ответ,
Что он – давно деклассирован
И что ему – пощады нет.
 
 
И мы прошли по рвам и льдинам,
Она – туда, а я – сюда…
Я знал, что с этим господином
Не встречусь больше никогда.
 

Никакой это не Северянин и никакой не Брюсов. Это Александр Блок, любимый поэт юности! Все-таки уникальная память у писательницы Дмитриевой – все, что касается стихов, даже сто лет не читанных и давным-давно, казалось бы, забытых, вспыхивает в голове моментально, словно разгорается костерок, который казался давно угасшим. А вот насчет кнопочек на пульте – это ей слабо, слабо, слабо, слабо!

Она растерянно обернулась – и перехватила взгляд незнакомого мужчины. Он сидел за рулем стоявшего неподалеку темно-зеленого джипа, опустив стекло, и с превеликим любопытством таращился на Алену матово-черными глазами.

Писательница наша нахмурилась. Обстоятельства ее жизни в последние годы складывались так, что ничего доброго от черных глаз она не ждала, поэтому старалась держаться от них подальше. Алена отвернулась и в растерянности уставилась на «Мазду», за рулем которой по-прежнему сидел неподвижный, поникший Алексей.

А он часом не в обмороке?! Вид у него какой-то такой… помертвелый…

Ну как же открыть эту несчастную машину?!

– Извините, – послышался сзади мягкий голос. – Не могу ли я вам чем-нибудь помочь?

Алена снова обернулась. Ну да, с ней заговорил тот самый черноглазый мужчина. Нет, слава Богу, на другого, разбившего Алене сердце, измучившего ее почти до смерти, заставившего понять наконец, что это за штука такая – роковая, неодолимая любовь, но так и не полюбившего ее, он, к счастью, совершенно не похож. Гораздо старше – явно за сорок, резкое лицо, угрюмое выражение, жесткие черные волосы, углом нависающие надо лбом, брови сведены к переносице, рот недобрый, твердый, бледный… Все не то, все не так, с Игорем никакого сходства, ну и слава Богу.

Вот только глаза… А впрочем, ерунда это, таких глаз, как те, из-за которых Алена с ума сходила, умирала, сердце себе надрывала, все равно больше не сыщешь. Вот и не ищи, и не думай о них, не вспоминай о прошлом – смотри в настоящее и без сомнений и колебаний используй этого черноглазого в своих целях. Предлагает тебе человек помощь – не отказывайся, не будь дурой. Если он сидит за рулем автомобиля, то уж наверняка знает, как управляться с пультом!

– Послушайте… Извините, вы умеете пользоваться этой штукой? – пробормотала она искательно. – Моему знакомому вдруг стало плохо, я из машины выскочила, а дверцу нечаянно заперла. А там моя сумка и телефон в ней, теперь врача не вызвать… Вы не могли бы открыть дверцу и достать сумку? Вон там она, под сиденьем лежит… Поможете мне, а?

– Конечно, – отозвался черноглазый. – Легко. Давайте ваш пульт.

Добрый человек выбрался из джипа и подошел к «Мазде». Взял у Алены черненькую коробочку, и моментально – Алена даже не успела подсмотреть, на что там нажимается при надобности! – раздался характерный звук, означающий, что дверца открылась.

Помощник, дай ему Бог здоровья, осторожно просунулся внутрь, пошарил под сиденьем и выпрямился, схватив сумку. Затем снова заблокировал дверцу.

– У меня такое ощущение, что ваш друг без сознания, – сказал он, глядя на Алену чуть исподлобья, почти в упор, так как они были с нею практически одного роста. – Что с ним случилось все-таки? Сердечный приступ? Удар?

– Если бы я знала! – воскликнула она чуть ли не со слезами. – Мы были в ресторане…

– И после ресторана он сел за руль? – вскинул брови добрый самаритянин. – Лихой парень!

– Да выпито было всего по бокалу «Твиши», не больше, – отмахнулась Алена. – Не в том дело. Ладно, спасибо большое, давайте сумку.

– Там еще и телефон лежал. – Черноглазый показал ей трубку. – Вот, держите.

– Это не мой телефон, а Алексея, – сказала Алена, завороженно глядя на черный, лаково блестящий, утонченный «Siemens».

Телефон… О, это был настоящий подарок судьбы! Теперь не придется разыскивать Ивана, как иголку в стоге сена, взывая к сочувствию каких-нибудь неразговорчивых дежурных «Скорой». Надо просто найти его имя в записной книжке телефона Алексея. Наверняка он записал номер дочкиного жениха. А если не найдутся координаты Ивана, то уж номер Галины там наверняка есть!

Алена с сомнением посмотрела на красивенькую вещицу. С телефонами, особенно незнакомых моделей, у нее тоже были переусложненные отношения, но совсем недавно у Алены тоже был «Siemens», пока однажды она не грохнула его об асфальт. Телефон получил повреждения, несовместимые с продолжением дальнейшей деятельности, и был положен в ящик кухонного стола – просто так лежать, бесцельно, хотя, наверное, его стоило сразу отправить на помойку и забыть о нем навсегда. Так или иначе, Алена еще помнила, чем отличается «Siemens» от «Nokia», которая у нее была сейчас, и быстро разобралась в меню. Это вам, конечно, не компьютер современного автомобиля, с мобильником справиться нетрудно! Ну, вот и телефонная книжка… Странно, в ней всего пять номеров! Пять номеров и пять имен или инициалов:

ТЮС

М.К.

Сева

Л.

Юля

ТЮС? Почему не ТЮЗ, Театр юного зрителя? Или аббревиатура не имеет отношения к театру, а является чьими-то инициалами? А что за Юля? Уж не та ли самая, юная дама Алексеева сердца? Запросто. Почему бы ее телефону не быть занесенным в его книжку? Только почему в нем нет координат дочери, Ивана, великого человека Льва Ивановича Муравьева, в конце концов?

Стоп, стоп… а что за циферка 2 мерцает на дисплее? Ах ты, Господи, да ведь в этой модели телефона две записные книжки! Алена вернулась в основное меню и открыла первый список.

Ну, все понятно. Муравьев на Л, как Лёва, Галя на Г, Иван на И, масса других имен. Даже и она, наша писательница, уже сподобилась быть сюда занесенной: Алена, на букву А. Вообще редкое свойство для мужчины – записывать имена, а не фамилии знакомых. Но почему у Алексея все-таки два списка? И почему Юля в том, втором? Предположим, там наиболее близкие друзья, дорогие люди, но как насчет дочери и ее жениха? Почему они значатся среди всякой посторонней шушеры вроде бывшего одноклассника и фиктивной невесты?

Да очень простой ответ. Потому что дочь и тем паче ее жених – совсем даже не близкие люди Алексею. В этом Алена нынче убедилась воочию. Алексей и его детки просто терпят друг друга, не упуская возможности подложить друг другу изрядную свинью. Неведомо, чем вредил деткам Алексей, но они… О, в том, что они редкостные пакостники, Алена убедилась на собственном печальном опыте. Интересно, вернутся ли когда-нибудь к ней ее четыре с половиной тысячи, заплаченные за ужин в честь дня рождения Алексея? Вопрос не праздный. Конечно, грех в тяжелую для ближнего минуту беспокоиться о презренном металле… А кто сказал, что Алена беспокоится именно о металле? Деньги-то были в бумажных купюрах. И вообще, с вопросом о возврате денег неразрывно связан вопрос о здоровье Алексея, так что Алена на голубом глазу может утверждать, что все ее мысли – именно о здоровье!

Итак, скорей, как можно скорей звонить врачу! В смысле, фельдшеру. В смысле, Ивану.

Она набрала номер, но не услышала гудков, а только хладнокровный электронный голос: «Аппарат абонента выключен или временно недоступен».

Облом… Можно, конечно, Галине позвонить, но неохота.

Неужели придется все же вызывать чужого человека, хладнокровного укротителя несчастных шизиков по телефону 03? И вполне может статься, что Алексей очнется от припадка так же внезапно, как впал в него, очнется совершенно нормальным человеком (он же говорил, что кратковременное помешательство проходит бесследно), но будет сидеть в палате психушки, как зверь в железной клетке, и неизвестно, удастся ли ему выбраться на волю.

И тут Алену осенило. Она повернулась к черноглазому спасителю, который откровенно пялился то на нее, то на неподвижного Алексея, и зачастила:

– Послушайте, вы мне можете помочь, а? В машине мой друг, ему вдруг стало плохо, я пыталась его будущему зятю дозвониться, он на «Скорой» работает, но, видимо, сейчас на выезде, его как раз на дежурство вызвали…

– Извините, а с чего вы взяли, что я врач? – хмыкнул незнакомец. – Вовсе нет. Но если вашему другу так уж плохо, надо хоть какого-то врача вызывать, не обязательно родственника.

– Да вы понимаете… – Алена смущенно улыбнулась, – у него что-то… нервное. Временно находит и быстро проходит. Я боюсь, что его увезут в больницу, а это окажет на него такое воздействие, что он потом совсем свихнется.

– Ну да, понятно. И все же без помощи его нельзя оставить, – пробормотал черноглазый.

– Вот именно! – закивала Алена. – Потому я и хочу, чтобы вы помогли мне отвезти его ко мне домой. Как вы уже, должно быть, поняли, я совершенно ничего не понимаю в автомобилях, водить не умею… Видели, даже с одним отдельно взятым пультом справиться не могу! Я прошу вас, пожалуйста, давайте Алексея пересадим в вашу машину и отвезем домой? К нему… нет, ко мне. А то дома у него никого нет, и мне как-то неудобно открывать чужую квартиру, врываться туда. К тому же там сигнализация поставлена… Да, лучше ко мне. Это недалеко отсюда, на Ижорской.

Черноглазый пожал плечами:

– Да Бог с вами! При чем тут я? Вызывайте такси и везите своего Алексея куда угодно, хоть на Ижорскую, хоть на Автозавод. А лучше все же «Скорую» вызвать. С нервной системой нельзя шутить, знаете ли.

– О Господи, вы правы, – пробормотала Алена, опуская глаза. – Вы сто раз правы! Зачем я вообще лезу в это дело, совершенно непонятно! И вас вмешиваю… Ладно, знаете что, вы тут побудьте еще буквально три минуты, постерегите его, я сбегаю вон туда, ко Дворцу труда, где стоянка такси, и сразу вернусь с машиной.

– Бессмысленно бежать, – сказал черноглазый. – Посмотрите, там нет ни одного такси. Уж не знаю, что случилось, нечасто такое увидишь. Не повезло вам.

– Да… – растерянно проговорила Алена. – Погодите-ка, я еще раз позвоню его будущему зятю… Нет, все еще недоступен. Черт, черт, черт, что же мне делать?! Послушайте, но ведь Ижорская – это совсем близко! Вон туда по Варварке, потом по Ванеева три квартала и…

– Я знаю, где Ижорская, – усмехнулся черноглазый. – Ну вы и упрямая!

– Вообще-то это правда, – кивнула Алена. – Пристала к вам… Ну, может, вас деньги искусят, а?

– А сколько? – заинтересовался черноглазый.

– А вы сколько хотите? – насторожилась она.

– Вообще-то здесь недалеко, но, учитывая нестандартность задачи… рублей пятьсот, не меньше.

Алена тихонько кашлянула.

Что за день сегодня такой… расточительный, а? Ну и брак навязал ей товарищ Муравьев!

А этот-то… черноглазый… Ёлы-палы, как принято нынче выражаться в случаях крайнего возмущения! А ведь у него джип, не какая-нибудь таратайка! И пятьсот рублей сделают его богаче? Счастливее? Да ладно, пусть подавится, крохобор несчастный!

– Да, вы как в воду смотрели, – пробормотала Алена, изображая совершенное безразличие. – У меня в кошельке как раз пятьсот рублей осталось. Хорошо, вы их получите, только в эту несусветную сумму входит и погрузка-выгрузка. Помогите мне вытащить Алексея из машины, это раз, потом закройте ее, это два, а потом, когда приедем ко мне, затащите его ко мне в квартиру. Это три.

– Вы, наверное, его очень сильно любите? – спросил черноглазый со странной интонацией.

Алена посмотрела на него с изумлением и усмехнулась:

– Да при чем тут любовь, скажите на милость?! Я же говорю: он мой друг, а я не могу бросить друга в беде.

– У меня такое ощущение, что вы прочитали в жизни слишком много книг, – сухо сказал черноглазый и пошел к «Мазде» с пультом на изготовку.

– Вы ошибаетесь, – сказала ему в спину Алена.

И замолчала. И не стала договаривать, что беда не в том, что она прочитала слишком много книг, – беда в том, что она слишком много их написала!

Нижний Новгород, примерно месяцем раньше описываемых событий

Пациентка держалась тихо, как бы в отключке была. Сидела в углу, обхватив руками плечи: трудно было поверить, что это именно она буквально несколько минут назад буйствовала и покушалась на самоубийство.

– Что у нас случилось? – спросила Наталья Ивановна у хозяйки квартиры – пухленькой расстроенной женщины с растрепанными светлыми волосами, встретившей медиков у двери. Она была одета в нормальную женскую одежду для полных – отнюдь не облегающие брюки и какой-то бесформенный блузон не блузон, пуловер не пуловер.

– Понимаете, это моя подруга… – пробормотала женщина трясущимися губами. – Давняя, еще школьная. Маечка. Майя Алексеевна Климова. Пришла к нам на мой день рождения, все было хорошо, посидели… Она собралась уходить, мы ей такси вызвали, она уже оделась, а такси нет и нет… Мы с мужем и посуду уже убрали, я переоделась в домашнее, спать охота… Маечка говорит: «Вадик, позвони в таксопарк, спроси, что там такое?» Вадиком мужа моего зовут, а меня – Лиза, Елизавета Петровна. Как императрицу, – пояснила она торопливо. – Вадик трубку поднял, а там гудков нет. Что-то, видать, случилось на линии, нас тут на цифровую АТС уже который день переводят, никак перевести не могут, все время сбои в связи. «Ну, теперь понятно, – говорит Маечка, – значит, они нам звонили, а мы не слышали звонка». Тогда она позвонила по мобильному своему, и там, конечно, дежурная рассердилась, что трубку не брали, сказала, что наше такси она уже куда-то отправила… – бормотала женщина, оглядываясь на свою мрачно поникшую подругу, которая то и дело тяжело, надсадно всхлипывала, вздрагивая всем телом.

Упомянутый Вадик жался в углу, то зевая, то мучительно почесывая шею. Сложившаяся ситуация, судя по всему, ему ужасно надоела.

Впрочем, Наталье Ивановне – тоже. И ей тоже захотелось безудержно зевать. И спать.

– Не пойму, ваша подруга так расстроилась потому, что такси не смогла вызвать? – перебила она не в меру разболтавшуюся хозяйку. – Кстати, вас как зовут?

– Лиза, Елизавета Петровна… как императрицу… – снова забормотала та.

– Ах да, – кивнула Наталья Ивановна. – Вы уже называли себя, я забыла. Ну, вы говорите, она из-за такси расстроилась, значит?

– Да нет, почему из-за такси? – удивилась Елизавета Петровна. – Я не знаю, из-за чего. Это я просто рассказываю, чтобы объяснить, как дело было. Она сделала новый заказ, дала номер своего мобильного, пошла к двери. Мы думали, из диспетчерской быстро позвонят, и Маечка хотела на улице подождать. Они позвонили… и вдруг Маечка как-то ни с того ни с сего рванулась в сторону, вот так меня обежала, – Елизавета Петровна неуклюже вильнула своим полным телом, показывая, как именно обежала ее подруга, – и кинулась в кухню. Я думаю: что такое, плохо ей стало, что ли? Бросилась за ней, а она на подоконник лезет, цветы, ну горшки цветочные, значит, на пол сшибает, хочет окно открыть. Я не поняла, зову: «Маечка, Маечка!» – а она молча, ожесточенно рвет на себя створку…

– Шпингалеты все повыворотила, – провыл сквозь неудержимый нервный зевок Вадик.

– Да бог с ними, со шпингалетами! – в сердцах воскликнула Лиза. – Их прибить – одна минута, а тут беда такая…

– Восемь, – уточнил Вадик.

– Что – восемь? – осеклась Лиза.

– Восемь минут. Створки – две. Шпингалета на каждой створке – по два. Всего – четыре шпингалета. На каждый – по две минуты. Значит, и минут – восемь.

Наталья Ивановна с трудом сдержала ухмылку, слушая невинную супружескую перебранку, и мысленно поздравила себя с тем, что как двадцать лет назад рассталась со своим законным, так больше и не делала попыток «найти свою вторую половинку». Вообще эта фраза из объявлений о знакомствах приводила ее как психиатра в неконтролируемое бешенство. Какая там, к черту, половинка! У нормального человека, нормальной женщины не может быть раздвоения личности. Мужчины нужны только затем, чтобы сделать ребенка. Все, на этом их роль в жизни женщины и общества исчерпывается. У Лизы и Вадика, судя по всему, детей либо не было, либо они жили отдельно от родителей. И зачем Лизе в таком случае держать при себе какого-то увальня, который еще и издевается над ней при посторонних, Наталье Ивановне было совершенно непонятно. Впрочем, некоторые дуры считают, что, раз взваливши на себя этот крест, должны тащить его пожизненно. Пожалуй, Лиза принадлежала именно к таким страдалицам… тупым ослицам. Ну и на здоровье. Несите его! Любите его! Ненавидьте его!

– Так вы говорите, ваша подруга пыталась выброситься в окно, – вернулась она к теме беседы. И снова поглядела на Майю Алексеевну Климову.

Нет, в самом деле, вид у той был сейчас совершенно не буйный, даже поверить трудно в то, что рассказывала Елизавета Петровна.

– А вы ей, кстати, лекарства какие-то давали?

– Ну, я предлагала валерьянку или тазепам, – испуганно призналась хозяйка, – больше-то у меня ничего нету. Но она отказалась. У нее этот припадок как будто сам по себе начался и сам по себе прошел. Она только просила нас не выпускать ее из квартиры. Не выпускать ни в коем случае, чтобы она в музей не пошла.

– В какой музей? – спросила озадаченно Наталья Ивановна.

– Ну, она, Маечка, реставратором работает в музее – в художественном, который в кремле. Знаете? – пояснила Лиза. – И вот она меня умоляла, чтобы я ее туда не пускала сейчас, понимаете?

– Ну да, среди ночи, кто б ее пустил в музей! – хмыкнул за спиной Натальи Ивановны фельдшер Иван. – Там небось сторож!

– Конечно, сторож, и сигнализация там стоит. Только ведь Маечка не в себе была, она этого не понимала! Она очень боялась, что я ее пущу на улицу и она до музея доедет и каким-то образом туда прорвется. Она говорила: «Не пускай меня, нельзя, я сейчас на все готова, не пускай! Я ведь и убить могу кого-нибудь! Но я лучше себя убью, чем испорчу самолет!»

Наталья Ивановна услышала, как фельдшер Иван вздохнул и профессионально щелкнул замочком медицинского саквояжа. Катя, значит, сейчас будет делать инъекции. Да, пора. Самолет в музее… Майя боится его испортить… Это уже круто. Свежо и оригинально! Интересно, с чего она так резко съехала с катушек? Или случилось обострение психоза, которым, пусть в скрытой форме, страдают практически все дамы постбальзаковского возраста?

Это выражение – дама постбальзаковского возраста – Наталья Ивановна вычитала в каком-то детективном романе. Сам роман, как ему и положено, прочитался и тут же из головы вылетел, а выражение осталось, потому что очень Наталье Ивановне понравилось.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю