332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Елена Арсеньева » Государева невеста » Текст книги (страница 6)
Государева невеста
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:06

Текст книги "Государева невеста"


Автор книги: Елена Арсеньева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Придворный, дрожа губами, с трудом встал, поклонился и пятясь вышел. Меншиков победно перевел дух и начал было разворачивать свою добычу, да вспомнил о присутствии постороннего и сунул сверток в ларец, стоявший на столе. Крышку запер, ключ, привешенный на цепочке, надел себе на шею и с усталым выражением взглянул на молодого Долгорукова:

– Ты видал? За всем пригляд, глаз да глаз нужен! Все норовят растащить, все растратить, все на бирюльки спустить! Это же десять тысяч червонцев! Цех петербургских каменщиков поднес их императору, а государь отправил эту сумму в подарок сестре. Видано ли! Девушке молоденькой в подарок десять тысяч червонцев! Статное ли дело?! Наталье Алексеевне я перстенек поднесу, а денежки в… в казну! – провозгласил светлейший, и только чуткое ухо Федора могло уловить заминку перед словом «казна», которое для Меншикова, бесспорно, было равнозначно слову «карман». Свой карман.

Князь Федор глядел на светлейшего с тревогою, размышляя: неужто отрава, принятая Меншиковым, оказалась столь действенна, что уже начала влиять на его организм и мгновенно помутила разум?! Вряд ли Петр, при самом благом расположении к Александру Данилычу, стерпит обиду, нанесенную горячо любимой сестре, вдобавок – унизившую его перед слугою, которому велено было передать деньги. Неужели светлейший не понимает сего? Или, может быть, чего-то не понимает Федор? Может быть, Меншиков уже так подмял под себя молодого царя, что тот и не осмелится проявить свой нрав?

Князь Федор в сомнении покачал головой – и тут, словно в ответ ему, где-то вдали раздался хриплый яростный крик, потом по коридору загрохотали шаги бегущего человека, дверь распахнулась – и в кабинет ворвался тот, о ком князь только что думал: молодой царь Петр.

Федор склонился в поклоне, успев заметить, что загорелое, округлившееся, обветренное (следствие частых забав на свежем воздухе) лицо государя сейчас бледно и искажено возмущением. Порыв негодования вынес его на середину комнаты, но там, как скала, возвышался светлейший, вмиг переставший быть суетливым ростовщиком, подсчитывающим прибыль, и обратившись в олицетворение государственной важности: голова гордо вскинута, локоны любимого вороного парика обрамляют толстые щеки, губы надменно поджаты, взор невозмутимо спокоен и проникнут истинным величием, живот выпячен, рука заложена за борт камзола… Чудилось, он изготовился позировать для парадного портрета! И впечатление было столь внушительным, что пыл Петра разбился бы об эту твердыню самомнения подобно тому, как волна разбивается о неколебимый утес, Меншиков одержал бы новую победу власти – когда б вслед за Петром в комнату не ворвалась вся его непременная компания, среди которой была и виновница стычки: великая княжна Наталья Алексеевна, бывшая на год старше своего царствующего брата.

Говорили, что она умна, добра, великодушна и благотворно влияет на излишне норовистого государя, однако ни ума, ни добросердечия, ни великодушия не увидел князь Федор в этих узеньких, как бы заплывших глазках: в них светилось неприкрытое злорадство.

Заслышав ее тяжелую поступь и неровное дыхание, почуяв ее насторожившуюся фигуру за своей спиною, Петр даже подпрыгнул, вновь исполнясь злости, и подался к Меншикову с таким пылом, что, чудилось, еще миг – и сшибся бы с ним грудь с грудью.

– Как вы смели, князь?! – крикнул он каким-то петушиным голосом. – Как вы смели, князь, не допустить моего придворного исполнить мое приказание?!

Меншиков тупо моргнул, рот его приоткрылся. По лицу было видно, что он не верит ни глазам своим, ни ушам, что он воистину ошеломлен, в первый раз испытав такую выходку от государя, которого, как ребенка, привык держать в почтительном страхе перед собою. Чуткое ухо князя Федора уловило короткий, довольный смешок, который испустила заглянувшая в комнату Елисавет при виде остолбенелого временщика. Смешок был подхвачен Натальей, еще миг – и захохотал бы сам Петр, но тут Александр Данилыч наконец справился с собою и провозвестил:

– Ваше величество! У нас в казне большой недостаток денег; я сегодня намеревался представить вам доклад о том, как употребить эти деньги, но, если вашему величеству угодно, я ворочу эти десять тысяч червонцев и даже из моей собственной казны дам миллион!

Князь Федор даже зажмурился от этой новой неосторожности светлейшего: надо же додуматься кичиться перед царем своим богатством! Елисавет по-мальчишески присвистнула, в маленьких глазах Натальи Алексеевны вспыхнула алчность, а Петр с сердитым мальчишеским выражением выкрикнул:

– Пусть вы богаче меня, но я – император, мне надо повиноваться! Я здесь хозяин!

И, топнув на побледневшего Меншикова, как на крепостного, царь резко повернулся и замаршировал прочь, такой длинноногий и длиннорукий, что всякое движение его казалось разболтанным и неуклюжим. Вдобавок он был так зол, что пинал там и сям мебель.

– Государь! – прохрипел Меншиков, беспомощно простирая вслед ему руки. – Ваше величество! Не изволите ли отправиться прогуляться в сад с невестою? Вы давеча выражали такое пожелание – ее императорское высочество ждет!

Видно было, что от растерянности светлейший решил вернуть себе власть над Петром простейшим напоминанием о его обязательствах – но не тут-то было! Не родился еще на свет мальчик, которому напоминание о несделанных уроках доставило бы удовольствие, тем более если этот мальчик – государь! Вдобавок при словах «ее императорское высочество» Елисавет громко фыркнула. Наталья, возмущенно передернув пухлыми плечами, выскочила за дверь.

Петр холодно оборотился к будущему тестю и бесцеремонно бросил:

– Сперва хотел гулять, а теперь раздумал! И вообще, к чему лишние любезности? Довольно ей моей клятвы. К тому же всем хорошо известно, что я не намерен жениться раньше двадцатипятилетнего возраста. Такое у меня намерение!

Елисавет послала государю восхищенную улыбку, и он гордо сказал – как бы только ей, но с явным намерением, чтобы услышал и Меншиков:

– Не терпеть же, когда он несет вздор да еще и дерзить норовит! Смотрите, как я его поставлю в струнку!

Царь и его компания удалились, но по коридору долго раздавались перекаты веселого молодого хохота.

Князь Федор еще прежде неприметно шагнул в боковую дверь: невозможно было допустить, чтобы Меншиков увидел, как чужой человек стал свидетелем его унижения! Но не удалился, а неприметно наблюдал сквозь щелочку в портьере за светлейшим.

Конечно, тот слышал и последние слова государя, и его оскорбительный хохот. У временщика был вид человека, которого крепко ударили по голове, и он уже готов упасть, но в последнем изумлении озирается, не соображая, кто и с какой стороны его стукнул.

Да, подумал князь Федор, а ведь Ванька Долгоруков оказался не промах и в сообщности с великой княжной и цесаревной усердно расшатывает то прочное здание, которое зовется Алексашкой Меншиковым. Если дело и дальше так пойдет, замысел Федора сладится куда быстрее, чем он рассчитывал. В неприязни государя к невесте сомневаться уже не приходится. Достаточно самой малой малости, чтобы он вывернулся из цепких рук «батюшки» и задумался: а стоит ли исполнять клятву, коя тебя чрезмерно тяготит? Теперь ему нужно только время… и если Федор не обманывался, украдкой разглядывая лицо Меншикова и холодным взором исследователя отмечая красные и синие прожилки, проступившие на побледневших щеках, помутневшие глаза, испарину на висках, – если он не обманывался, то желанную передышку Петр получит скоро… очень скоро!

Итак, венец королевы Марго сыграл свою роль, все вроде бы шло пока в полном соответствии с задуманной Федором интригою. Отчего же он глядел на одинокую фигуру сразу постаревшего, как бы смертельно уставшего Данилыча без радости, без торжества, а с сочувствием и даже сожалением, со странным чувством неуверенности и даже тоски? Ну, верно, именно так мы ощущаем себя всегда, когда на наших глазах первые признаки разрушения настигают то, что прежде казалось незыблемым вовеки.

9. Царская охота

Светлейший заболел так внезапно, что первым слухам об этом даже не очень-то поверили: сочли, что он просто сделал хорошую мину при плохой игре из-за стычки с царем, а не то и прикинулся занедужившим, дабы разбудить в Петре угрызения совести. Первые два-три слуха о том, что у Меншикова был лекарь, давал такие-то снадобья и пускал кровь, вызвали только скептические ухмылки. Потом стало известно, будто Данилыч надеялся преодолеть болезнь по-русски: посещением мыльни, но она нисколько не помогла – наоборот, ухудшила самочувствие. После того он уже не выходил из дому, хотя поначалу не придерживался постельного режима. Его навещали повседневные посетители, члены Верховного тайного совета: Апраксин, Головкин, Голицын, Остерман. Светлейший вел деловые разговоры, писал письма. Но вскоре консилиум врачей запретил больному заниматься делами, и число визитеров значительно поубавилось. Тогда в подлинность болезни генералиссимуса наконец поверили, тем более что и царь с сестрою, навестив «батюшку», вышли от него со странным выражением лиц: не то печальной неуверенности, не то надежды на близкое освобождение из-под деспотической власти.

Теперь каждый день приносил известия о том, что состояние больного ухудшается с удивительной быстротой. Поговаривали уже не просто о тяжелой хвори – ожидали близкой кончины князя! Ведь, кроме харканья кровью, сильно ослабляющего Меншикова, с ним бывала каждодневная лихорадка, внушающая лекарям серьезные опасения. Приступы были так сильны, так часты, что лихорадка перешла в постоянную. А в одну из ночей со светлейшим случился такой припадок, что думали о его неминуемой смерти…

Все это время, как и обычно, в доме на Преображенском толклось великое множество народу, однако искали общества не больного старого министра, а здорового молодого царя. Марию поражало, насколько твердо и уверенно держался ее жених, оказавшись внезапно без присмотра того, кто прежде руководил каждым его шагом, неуклонно готовя к будущей государственной деятельности, прививая благолепные, серьезные привычки и манеры. Взрослеющий мальчик как-то вдруг, мгновенно превратился в уверенного в своей полной безнаказанности юношу, который, вдобавок ко всему, был убежден, что всякий, даже самый неблаговидный его проступок будет если не с восторгом, то уж наверняка весьма снисходительно воспринят окружающими. В этом было видно влияние красавчика, озорника Ивана Долгорукова, ставшего любимцем царя, окончательно вытеснив Александра Меншикова. Отчасти Маша это понимала: более скучного и заносчивого существа, чем брат Саша, она в жизни не видывала! Он только и умел, что охорашиваться, спесивиться, задирать свой длинный нос да выговаривать царю: мол, не по чину государеву и то, и се, и это, а именно веселье, и забавы, и баловство – все, что щедро дарил ему Ванька Долгоруков. Да и она сама, Мария Меншикова, невеста государева… где ей было сравниться с этим фейерверком чувств, Елисавет! Они были как день и ночь, как свет и тень в глазах молодого царя: с одной стороны – сверкающие весельем Иван и Елисавет, с другой – сдержанные, замкнутые Александр и Мария, и если первые олицетворяли для Петра радость свободы, то вторые – путы обязательств.

Маша переносила женихово равнодушие с таким спокойствием потому, что ей-то от сего было ни жарко ни холодно. Чем реже встречалась она с Петром, тем лучше себя чувствовала. Да хоть бы и век его не видать! Сидела бы при батюшке, приглядывала за ним, больным, изредка отправляясь побродить по дому и заходя в малую гостиную, где ее оклеветал Бахтияр перед теткою, и неведомо, чем бы это кончилось, когда б не распахнулась дверь и не ворвался бледный от ярости человек в синем камзоле, придававшем диковинный отблеск его голубовато-стальным очам… Но еще чаще Маша забредала в шахматную комнату, чтобы вспомнить, как стояла вот здесь, а там стоял он, и хотя только руки их соприкасались, чудилось, и сердца, и тела, и души слились неразрывно…

Но не больно-то часто удавалось Маше теперь предаваться сладким грезам! Когда батюшка был здоров, он всецело брал на себя пригляд за легкомысленным женихом, не жалел ни времени, ни сил, чтобы находиться при императоре. Светлейший не увлекался охотой, но ради большой цели можно было пойти и на маленькие жертвы: вместе с Петром он несколько раз ездил на псовую охоту. Теперь же царь оставался без присмотра, и тетушка Варвара Михайловна решила, что это должно быть исправлено самым простым и естественным образом: участвовать в забавах царя отныне предстояло Марии.

К изумлению Варвары Михайловны, привыкшей к строптивости племянницы, та на сей раз ни словом не поперечилась. Но она так давно не езживала верхом – тетка запрещала, а ведь Маша любила верховую езду самозабвенно! Однако главной причиной сговорчивости было то, что дошел до Марии слух, будто Ванька Долгоруков всюду берет с собою своего родственника, князя Федора, и, уж конечно, на охоте тот бывает всенепременно.

* * *

Узнавши на другое утро, что невеста намерена отправиться с ним за компанию, Петр откровенно надулся. Ему, стараниями Ваньки Долгорукова и Елисавет, уже давно казалось, что требования политики чересчур жестоки, если вынуждают его жениться на этой красивой ледяной кукле (иначе он не называл невесту), лишенной для него всякой приятности, в то время как он увлечен самой обольстительной женщиной на свете (имелась в виду буйная Елисавет). Меншикова испортит своим присутствием любимую забаву! С ней же надо быть любезным, занимать беседою, принуждать себя к общению… Глаза Петра так и забегали; он бы и отказал, да неловко было: тень «батюшки» еще витала над ним. Пришлось пробормотать: «Cчастлив вас видеть, сударыня!» – и принять в ряды охотников новую амазонку, мимоходом отметив, что в седле она держится блестяще, а ее платье, сшитое на английский манер, обрисовывает великолепную фигуру. Петр загляделся было на высокую грудь и изящные плечи, но тут же рядом послышался капризный голосок Елисавет:

– Не пора ли, государь?! – И он махнул доезжачим, вмиг забыв про Марию и представив ее заботам кавалера, скакавшего с нею рядом. Как бы невзначай это оказался Федор Долгоруков.

Они обменялись только быстрыми взглядами и короткими приветствиями: Маша оробела, Федор держался настороженно. Лицо его было серьезно, светлые брови чуть нахмурены. Маша сочла, что он недоволен ее появлением, и приняла вид еще более холодный, чем всегда. Тут же она, впрочем, заметила, что Елисавет, необычайно хорошенькая в мужских шароварах, шапочке набекрень и в тугом кафтанчике, исподтишка поглядывает на князя Федора; да и великая княжна Наталья, которую охотничий наряд только портил (впрочем, не было еще сшито платья, кое пришлось бы ей к лицу!), бросала короткие, острые взгляды на молодого князя. Маша покосилась на тонкий, нервный профиль Федора – и ощутила, что слезы подступают к глазам от полной безнадежности своих тайных мечтаний. Попыталась встряхнуться, отвлечься, но, право же, нынешняя забава была не из тех, которые могли бы ее порадовать!

Обычаи псовой охоты были писаны не для июня – июля месяца, когда у всякого зверя маленькие дети и только человек жестокий может поднять на них руку. Понятно – гнать зверя по первой пороше или по белой тропе, по насту, да хоть по листу палому! То-то Маше никогда не приходилось слышать о добыче, привозимой царем и его компанией с этой так называемой вражистой охоты по черной тропе. Теперь она поняла, почему: охотились не для добычи, а для загона, для неистовой скачки по полям-лугам-рощам, для потравы посева, для шума и крика, – словом, для жестокой забавы, хотя снаряжено все было путем: в несколько мелкотравчатых [25]25
  Шутливое название свор, состоящих только из борзых собак, без гончих и ищеек.


[Закрыть]
свор, с кричанами, голосом и стуком выгоняющих зверей из укрытий на борзятника, с доезжачими, со стремянным, ведущим особую, царскую свору… Ванька Долгоруков был начальником и распорядителем всей охоты, исполняя роль ловчего. Маша всегда его скрытно недолюбливала за самодовольство и развязность, а теперь возненавидела, когда он спустил с седла меченую, загодя отловленную лисицу, выждал, пока ошалевший от внезапной, непонятной свободы зверь заюлит своей рыжей шерсткою меж зеленых кустов, – и восторженным визгом дал знак к охоте. Елисавет и Петр подхватили истошным воплем – и охота понеслась за бедной лисою развернутым фронтом, беспощадно ломая мелколесье, вытаптывая траву, исторгая звуки рогов, нечеловеческие крики и заставляя все вокруг замирать в нерассуждающем ужасе.

Машина кобылка оказалась смирна, неигрива и поводлива [26]26
  Послушна поводьям (охотн.).


[Закрыть]
, однако не обладала истинно охотничьим норовом и не жаждала непременно вырваться вперед, а потому почти сразу оказалась во втором ряду охотников. Впереди, среди борзятников, были, конечно, Петр, Ванька и Елисавет; князь Федор как бы добровольно посвятил себя присмотру за другими дамами. При них были двое доезжачих, и вся компания вполне неторопливо скакала по утреннему лесу.

Стоило только Маше понять, что ей не придется трястись наперегонки с другими, размахивать кнутом и орать диким голосом, как настроение у нее улучшилось. Да и невозможно же печалиться, когда солнце проглядывает сквозь легкое облачное марево, когда ветер ласкает лицо, кобылка идет ровным галопом; ветви над головой шумят листвою, веселое зеленое сияние кругом, а рядом, бок о бок, скачет тот, при одной мысли о котором замирает сердце!

Маша старалась больше не глядеть на Федора – боялась того, что с нею происходит, и только думала, думала, как же это случилось, как содеялось? В тот вечер, после позорного приключения в Каменном саду, она от стыда и горя едва не утопилась в пруду. Наплакавшись в кустах, пробралась украдкою в дом (господь помог – черная лестница оказалась пуста, в коридорах никто не встретился), а потом, скорчившись под одеялом, долго боялась уснуть, ибо страшное, искаженное похотью лицо Бахтияра маячилось перед глазами… Уж не чая успокоиться в эту ночь, она все-таки забылась сном… и был он как бы продолжением яви, ибо пригрезилось Маше, будто не она бежала опрометью с места своего позорища, а Бахтияр, подвывая и моля о пощаде; она же осталась на милость победителя, который не замедлил стребовать с нее награду и принялся буйно ласкать, уложив прямо на траву, а потом слюбился с нею с таким пылом, что Маша проснулась от собственных трепетных, неистовых телодвижений, в коих надеялась удержать страстную истому, овладевшую ею во сне.

Сон был столь реален, что она вскочила с постели и принялась искать на простынях следы своей девичьей крови, ибо еще ощущала внутри себя сластолюбивого незнакомца, лоно еще жаждало его ласк.

Ничего не обнаружив и убедившись, что окна и двери закрыты изнутри, а стало быть, урона ее девичеству не могло быть причинено, Маша кинулась в угол, под образа, и принялась бить поклоны с таким усердием, что вскоре у нее закружилась голова и она простерлась на полу, сперва тихонько всхлипывая и моля Пресвятую Богородицу о снисхождении, а потом… потом как-то незаметно обратясь к новым мыслям о незнакомце. С тех пор он сделался непременным и страстным посетителем ее сновидений. Маша просыпалась опустошенная, измученная, неудовлетворенная: ведь он только ласкал ее в снах, доводя до полного исступления, но не давал желанного завершения! Она молилась – он не боялся молитв, приходил мучить ее снова и снова. Маша уже начала думать, что избавил ее от черта Бахтияра такой же враг рода человеческого, Змей Огненный, который в образе пригожего молодца навещает зрелых девиц или одиноких молодушек, навевая им опасные, сладострастные, грешные видения, столь схожие, впрочем, с явью по силе чувств, что некоторые полюбовницы Огненного Змея, как говорят, обнаруживали себя чреватыми! Ходили повсеместно слухи о том, что от Огненных Змеев женщины рожали детей-уродов: черненьких, легоньких, с коротеньким хвостиком и маленькими рожками – кикимор. Бывали, по словам седой старины, и случаи, что родились от такой любви сразу по двенадцати змеенышей, до смерти засасывающих порождавшую их на белый свет красавицу.

Оберечься от дерзобесного гостя можно было, купив у юродивого на паперти сорок раз написанный на бумажках псалом: «Да воскреснет бог», надеть на крест и носить не снимая. Маша уже совсем собралась украдкой сбегать в церковь, да призадумалась: а хочет ли она, чтобы восхитительные сновидения прекратились?.. Она как раз отважилась признаться себе, что почувствует себя несчастной и брошенной, избавившись от своего ненаглядного «полунощника», когда тетка в присутствии клеветника Бахтияра устроила ей тот самый грубый разнос, который был столь достопамятно прерван внезапным сватовством.

От искры загорается пожар – любовь загорается от одного взгляда.

* * *

Маша очнулась. Кони их стояли; князь Федор, спешившись, помогал сойти с седла великой княжне, однако отнюдь не на толстощекую Наталью был устремлен его обеспокоенный взор. Маша слегка улыбнулась в ответ и едва не всхлипнула от счастья, когда наконец увидела в его лице то, что мечтала увидеть. Федор слегка подмигнул, потом нахмурился предостерегающе, слегка поведя глазами в сторону Натальи, которая прищурясь глядела на них.

– А ты, Машенька, отменно держишься в седле! – проговорила она таким тоном, как будто уличила будущую невестку в отвратительной непристойности. – Не то что батюшка твой, Александр Данилыч, – сундук сундуком, прости господи! – Она засмеялась, заслонившись рукою, а когда отвела ладонь, князь Федор и Маша едва не ахнули: толстощекое лицо Натальи еще больше надулось, приобрело выражение враз важное и заискивающее, а голос был уже не ее, неприятно-визгливый, а надменный, рокочущий, укоряющий: – Ах ты, волчья сыть, вот уж воистину, кобылища треклятая, али у тебя шесть ног, что ты в них заплетаешься?!

Маша глядела растерянно. Известно было, что великая княжна отличается поразительными способностями к подражанию, и прежде приходилось видеть образчики Натальина лицедейства, но это всегда были вполне невинные и очень смешные шутки. Теперь же она явила истинный сарказм – причем очень злой… рассчитанно злой.

Маша вспыхнула, подалась вперед, и мстительное словцо уже готово было слететь с ее уст, однако в это время князь Федор взялся за ее стремя, протянул руку:

– Позвольте вам помочь… Мария Александровна!

Обе девушки уловили чуть заметную заминку в его словах – он явно хотел сказать: «Ваше императорское высочество», но вмиг изменил свое намерение. Маленький, туго сжатый ротик Натальи Алексеевны растянулся в ехидной улыбке: она решила, что князь Федор желал сыскать ее милости и намеренно унизил Меншикову. Она была столь упоена своей догадкой, что не заметила невообразимо быстрого взгляда, которым обменялись князь Федор и Маша. В этот миг громче слов было сказано, что он любит ее, любит всем сердцем, и титуловать «императорским высочеством», то есть признать на нее права другого, для него непереносимо! Впрочем, Наталья успела увидеть, как мягко засияли прекрасные темно-серые глаза, как дрогнули румяные губы… и с острой завистью осознав свою неприглядность по сравнению с этой изысканной красотой, вновь метнулась к коню, путаясь в слишком широких шароварах и почти истерически крича:

– Я хочу снова сесть в седло, князь! Я хочу подъехать к брату!

Князю Федору ничего не оставалось, как отойти от Маши и с немалым усилием втолкнуть на лошадиную спину тучную фигуру разъяренной, а оттого еще более неуклюжей, чем всегда, Натальи Алексеевны.

Остальные охотники тоже не спешивались, хоть собрались поодаль веселой громкоголосой кучкой, разглядывая что-то. Гонка закончилась, и, оказавшись ближе, Маша поняла, что несчастная лисица, назначенная жертвою царской охоты, обрела свою судьбу.

Поджарый, смуглый, похожий на калмыка стремянный, скалясь в улыбке, прижимал к траве голову едва живого зверька, а троица главных охотников – Петр, Елисавет и Долгоруков – смотрела на нее с таким восторгом, как если бы это была по меньшей мере тигрица-людоедка.

– Вот, погляди, князь Федор! – торжествующе выкрикнул Петр. – Ты там с баба… – Он осекся, прыснул и тут же поправился: – Тьфу, с дамами копошился, а мы тут затравили добычу.

– Suum cuique [27]27
  Каждому свое (лат.).


[Закрыть]
, – с легким поклоном ответил князь Федор. – Однако примите мои поздравления.

Молодой царь растерянно моргнул и сразу сделался похож на того, кем он, в сущности, и был, – на недоучившегося отрока.

– Понимаю, ты – завидуешь! – воскликнул он заносчиво. – Правда, что богу – богово, кесарю – кесарево. Но коли хочешь, я дам тебе добычу пришибить.

Pука Маши дрогнула на поводу, и кобылка ее нервно переступила.

– Не велите казнить, велите миловать, государь, – с нарочитой серьезностью проговорил молодой Долгоруков. – Однако же я слишком долго пробыл в чужих краях и позабыл некоторые слова, прежде вполне привычные.

Иван хмыкнул: не напрасно, ох, не напрасно дядюшка Василий называл Федьку хитромудрым! Эк вывернулся от гнева государева!

– Уж лучше латыни не знать, нежели родной речи! Пришибить, – сказал царь, – по-нашему, по-русски, означает просто-напросто пристукнуть. Желаешь?

Краем глаза Федор увидел, как Мария снова стиснула поводья.

– Судите сами, ваше величество: ежели я забыл слово, неужто могу помнить действие, им обозначаемое? – невозмутимо вопросил Федор.

– Э! – покровительственно засмеялся Петр. – Это просто-запросто! Берешь арапник – и кнутовищем пришибаешь лису в голову, ударом по переносью! – Он взмахнул арапником над головою лисы, и несчастное создание содрогнулось, взвизгнуло, словно чуя, что следующий удар будет его. – Только надо непременно убедиться, что она более не жива: лисицы, как известно, хитры и часто притворяются мертвыми! Ну как? – не унимался Петр. – Желаешь попробовать?

– Боюсь промахнуться, государь! – сухо проронил Федор, не в шутку начиная опасаться этой настойчивости. Черт с ней, с лисой, – нельзя показаться Марии таким же бессмысленно-жестоким, как остальные. Он кожей чувствовал ее отвращение к происходящему и не хотел, чтобы даже мелочь тревожила ее или испортила мнение о нем.

– А ты попробуй руку набить! – Петр выхватил из-за пояса у стремянного арапник, сунул Федору. – Вот так, на борзой! На борзой! – И он взмахнул кнутом, целясь по тонкой, изящной морде белой поджарой борзой – одной из тех, которые только что самозабвенно гнали для него несчастную лисицу и доставили победу.

Маша вскрикнула. Князь Федор взмахнул своим арапником – два кнутовища перехлестнулись. Рывок был так силен, что Федор не удержал рукоять, и его кнут отлетел в сторону. Стремянный, державший лисицу, изумленно вскрикнул, всплеснул руками… лиса, казавшаяся уже неживой, метнулась рыжей искрою, вспыхнула средь зелени – и бесследно исчезла, словно погасла в густой траве.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю