Текст книги "Венецианская блудница"

Автор книги: Елена Арсеньева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Пока не успел, – ласково, так ласково, как он говорил только с Ульяною, ответил князь Андрей. – А теперь скажу. Ну что, дядя Митрофан, что, Северьян, – благодарите свою заступницу!

Оба взглянули на Лючию, но тут же отвели, нет, вернее будет сказать – отдернули взгляды под повелительным окликом князя:

– Ульяну благодарите! Когда б не она – ходить бы тебе, дядя Митрофан, голобородым!

И князь, хлопнув себя по коленям, радостно захохотал, сам чувствуя явное облегчение оттого, что не свершилось позорное наказание.

Смеялся сквозь слезы и староста, и Улька хохотала-заливалась. Откуда ни возьмись, как всегда, появился Петрушка и, внимательно оглядев развеселившихся взрослых, решил присоединить свой серебристый голосок к общему хохоту.

И только двое не приняли участия в общем удовольствии. Северьян с испуганным, как бы прибитым выражением глядел на Лючию, а она… ей почему-то было холодно, до того холодно, что даже щеки озябли, и она потерла их безотчетным, нервным движением.

«А я как же? – хотелось крикнуть ей. – Я ведь тоже просила за Митрофана!»

Да. Вот именно. И выставила себя невероятной дурой, обвиняя князя в том, чего он и не собирался совершать. Нет, собирался… пока Ульяна не отговорила.

Ульяна! Опять она!

Лючия скрипнула зубами, чтобы не дать пролиться слезам, которые уже дрожали совсем близко, близко. И, верно, Северьян что-то такое прочел в ее лице, потому что вдруг просто-таки перекосился от жалости и даже рот открыл, намереваясь что-то сказать, может быть, заступиться за Лючию, но… но, как и там, на берегу, не осмелился, конечно: всего-то и выдавил несколько старательных «ха-ха». Но глаза его, полные сочувствия, не отрывались от Лючии: может быть, он один сейчас понимал, почему она вдруг резко повернулась и быстро пошла, почти побежала прочь.

– Сударыня!

Голос князя Андрея как бы схватил ее за плечо, и она обернулась – с такой готовностью, так радостно обернулась! Но глаза его были как две льдинки. И голос – снова чужой, холодный:

– Сударыня, позвольте спросить – вы почему еще не одеты? Или забыли, что нынче мы должны быть на праздничном ужине у графа Лямина? Времени у вас не столь много!

Господи! Лючия даже ахнула тихонько: и впрямь забыла! Об этом бале она знала не только от мужа: о том же предупреждал и Шишмарев. Ведь сегодня истекли десять дней, как их с Андреем повенчали. По условиям все того же пари, он должен прилюдно объявиться на бальном сборище у Лямина, представить Александру Казаринову своей женою, как бы повиниться перед обществом… Но, по замыслу Шишмарева, бал должен был вылиться в грандиозный позор князя Извольского: открылось бы, что он женился вовсе не на высокородной и невинной княжне, а на заезжей авантюристке. Шишмарев обещал тотчас после разоблачения вручить Лючии сумму в несколько сотен тысяч рублей и дать ей карету и свиту немедля ехать в Москву или Петербург – куда она пожелает. Но до последней минуты, мучась мыслями о бале, Лючия еще не могла толком решить, как ей быть: подыграть Шишмареву – или до конца пройти путь, на который она ступила, предав свою сестру в руки Чезаре. Сомнения раздирали ее беспрестанно, просто удивительно, что она вдруг начисто забыла о бале, о том, что надо готовиться к нему, одеваться, причесываться – и теперь стоит остолбенелая, растерянная, не зная, за что схватиться, куда бежать.

– Забыла, – прошептала она виновато. – Ну совсем забыла!

– Так не стойте столбом, – подхлестнул ее голос князя – такой равнодушный голос! – Подите займитесь своим туалетом. Ульяна, помоги барыне одеться.

И это было последней каплей. Ударь он сейчас Лючию по лицу – и то не оскорбил бы ее сильнее.

– Нет! – выкрикнула она так пронзительно, что даже вздрогнула от звука своего голоса. – Нет! Мне ее не надобно! Пусть она лучше вас одевает – или раздевает, это уж как угодно!

И, шумя юбкой, ринулась прочь так поспешно, как только могла, чтобы не дать Андрею возможности снова бросить ей в лицо: «Да ведь вы дура, суда рыня!»

Ну что ж, дура так дура! Она и сама об этом знала.

14
Еще одна переправа

И только теперь, только здесь, в России, родившаяся и выросшая в Италии Лючия поняла всю сладость предвкушения мести.

Остаться здесь смиренной женушкой при князе, который открыто отдает предпочтение своей любовнице? Да никогда в жизни! Ничего, на свете есть немало мужчин, и князя Андрея хватил бы удар, узнай он, сколько их раздвигало ноги его невинной княжне, залившей брачную постель таким количеством крови, что хватило бы на нескольких девственниц. У Лючии начинались судороги от злорадного хохота, когда она вспоминала, как искала кухню в свою первую брачную ночь. О, она скажет это Извольскому, с наслаждением бросит это ему в лицо. Шишмарев и вообразить не в силах, какую, оказывается, изощренную месть он приготовил князю. Если обманутого и пожалел бы кто, то уж после истории со свиной кровью князь Андрей сделается истинным посмешищем. На нем живого места не останется от колких взглядов и словечек. Да его просто-таки распнут издевками! Лючия снова затряслась в нервическом припадке злобного веселья, и домашний парикмахер Ванечка жалобно застонал:

– Да барыня же! Да бога ради! Мочи нет, ну никак с вами не сладить!

– Ну что ты там накручиваешь? – буркнула Лючия, недовольно глядя в зеркало. – Зачем эти букли? Забери волосы все наверх, вот так, и собери лентою. Пусть локоны свободно развеваются. Они и без того красивы. – И она умело изобразила прическу, которую хотела бы увидеть на своей голове, зная, что такие локоны идут ей бесподобно. Ей хотелось, чтобы князь Андрей перед их вечной разлукою убедился, как она неотразима, и остался с разбитым сердцем.

Впрочем, пока что сердце заболело у самой Лючии, и она не сразу заметила, как вытянулось и без того длинное, веснушчатое лицо Ванечки, отраженное в зеркале.

– Спаси Христос, барыня! – воскликнул он громким шепотом. – Просите сами чего не зная. Это ж любимая прическа государыни Елизаветы Петровны. И ни одна дама во всей империи не смеет причесываться так, как она!

Лючия завела глаза. Она уже была наслышана про немыслимую ревность Елизаветы к красивым женщинам. Всего лишь год назад на Васильевском острове в Петербурге были публично пороты кнутом и заклеймены «с урезанием языка» две красивейшие и знатнейшие дамы России: Наталья Федоровна Лопухина и Анна Гавриловна Бестужева-Рюмина. Во всеуслышание их обвиняли в сочувствии Брауншвейгской фамилии и свергнутому императору Иоанну Антоновичу, хотя всем было доподлинно известно, что дело состряпали французы, желавшие устранения канцлера Алексея Петровича Бестужева-Рюмина, чьей невесткою была Анна Гавриловна. Ну а Наталья Федоровна Лопухина, шептали злые языки, пострадала более всего из-за того, что была слишком уж красива, а оттого люто ненавидима императрицею… И по лицу Ванечки было видно, что он скорее руку себе даст отрубить, чем соорудит на голове барыни то, что может помешать этой голове крепко держаться на плечах.

– Ну хорошо, – со вздохом согласилась Лючия. – Причеши меня как хочешь, но оставь побольше локонов свободными. Да поскорее, князь и без того гневается.

Надо полагать, он и правда гневался: ведь прошло уже три часа, как Лючия начала одеваться, и, видит бог, она делала все, что в ее силах, чтобы затянуть этот процесс. Шишмаревская месть князя еще ждет. Ее – уже начала осуществляться.

Выбор нарядов у нее был не больно-то богат: все, что успела пошить за неделю под руководством Ульяны целиком засаженная за работу девичья. Немалый багаж Лючии Фессалоне уехал в Италию вместе с Александрой Казариновой. У Александры Казариновой, как известно, вещей при себе было мало, да и все эти давно вышедшие из моды, чрезмерно скромные вещи Лючия надела бы только в том случае, если бы отправлялась не на бал, а на вечное заточение в монастырь. Однако у нее уже появилось три или четыре платья: зеленое (ее любимый цвет!), лиловое, нежно-розовое и ярко-алое, шитое золотой нитью и задрапированное золотым кружевом, не венецианским, понятно, однако совсем даже недурным. Его-то она и выбрала для сегодняшнего дебюта. Никаких пастельных тонов, приличествующих юной новобрачной! Она уничтожит, раздавит князя Андрея – его кровь будет менее заметна на ее роскошном алом платье! И никаких невинных жемчугов. Бриллианты, рубины, побольше массивного золота из ларца с фамильными украшениями княгинь Извольских. Если потребуют обстоятельства, Лючия гордо сорвет их с себя на балу и эффектно разбросает под ноги любопытной толпе. Если же придется отбывать в спешке, она охотно возьмет эти милые сувениры на память о своем недолгом замужестве и о тех нескольких ночах, когда она наслаждалась князем. Впрочем, об этих ночах ей не нужно никаких воспоминаний, она их и так не забудет…

Лючия подавила вздох и даже нашла в себе силы улыбнуться Ванечке, который только что уложил последний локон и сейчас, держа гребень на отлете, оглядывал прическу княгини с видом Тициана, только что дописавшего последний локон своей Венеры.

– Красиво! – благосклонно кивнула Лючия. – Прелестно!

Пусть хоть кто-то вспомнит ее добром за доброе слово. Ну… пора!

***

– Придется рискнуть, сударыня, – сказал князь Андрей, склонившись к окошку кареты, и Лючия невольно встрепенулась: за час или даже больше сумасшедшей скачки Извольский первый раз обратился к ней.

Она опустила стекло и высунулась, испытав чуть ли не боль от его отчужденного взгляда. Ну почему он не замечает, как сверкает золото ее волос в обрамлении седого лисьего меха, как разрумянились щеки, как призывно розовеют чуть приоткрытые губы! Почему он не смотрит ей в глаза? Если только взглянет… может быть, все изменится? За это время Лючия успела оценить удобства парадной кареты, всей в позолоте и эмали, с золотыми кистями и восемью слюдяными окошечками. Зачем им куда-то ехать? Если бы он только захотел… они могли бы остаться в этой карете и любить друг друга на ее бархатных диванчиках и подушках, согреваясь жаром тел своих, а все четверо гайдуков, которые сопровождали карету, с серебряными бляхами на чепраках, и скороход, бежавший впереди и несший на жезле серебряный герб Извольских, – все они охраняли бы своих господ, и время любви летело бы, словно голубь, без забот, без мыслей…

Это была блаженная вспышка слабости, но она тотчас же угасла, и Лючия прокляла себя за нее. Князь по-прежнему глядел мимо, говорил холодно:

– Когда б вы не оказались столько забывчивы, сударыня, нам не пришлось бы таково спешить. Теперь мы опаздываем и пойдем с вами пешком через лед, а карета двинется в объезд, по мосту.

– Через лед? – содрогнулась Лючия, вспомнив некую достопамятную переправу. – Но как?..

– Лед еще крепок, новым морозам благодаря. А дом Лямина – вон, на том берегу, едва ли в ста шагах. – Он махнул на великолепное, ярко освещенное здание, сиявшее на противоположном берегу манящим видением. Кажется, и впрямь рукой подать, и верно, что морозы эти дни стояли подлинно январские, лед должен быть крепок, а все-таки – какая надобность в такой спешке? Что произойдет, если они явятся на бал, даже опоздавши на час? Зачем подвергать себя риску и ненужным мучениям?

И вдруг Лючию осенило: пари! Да, конечно же, вся причина в треклятом пари. Видимо, по его условиям князь Андрей должен явиться к определенному времени с молодой супругою. Так сказать, предъявить ее обществу в урочный час. Что же, Шишмарев не перенесет опоздания? Тьфу, как все это мелко, гнусно: рисковать жизнью своей и соблазненной им невинной девушки (Лючия с легкостью забыла о своих проделках в первую брачную ночь, ну а князь-то о них вовсе не знал, и поэтому речь с полным правом могла идти о порушенной невинности), для того, чтобы во всеуслышанье похвастаться женой, словно охотничьим трофеем! Ну хорошо, она доставит ему эту возможность. Только еще вопрос, кто будет наслаждаться!

И, не говоря более ни слова, Лючия так резко толкнула дверцу кареты, что княжий конь испуганно заиграл, отпрянул и едва не сбросил седока. И это, и неприкрытое изумление князя ее безропотностью доставило Лючии мстительное удовольствие. Скрывая усмешку, она побежала к реке, слыша, как люди в один голос умоляют князя не рисковать или хотя бы позволить им идти с ними, нести факелы.

Конечно, это было бы безопасней, да и шествие по черному льду с пылающими факелами было бы захватывающим, ошеломляющим зрелищем и могло бы несколько примирить Лючию с неприятным путем по реке, однако князь, разумеется, не согласился и только велел ждать, пока господа не перейдут реку. А когда он помашет факелом с другого берега, в знак того, что все кончилось благополучно, карете надлежало продолжать путь. И, конечно, никто не осмелился перечить, никто не остановил эту дурацкую затею! Почему, в таком случае, было не ехать вообще всем вместе?!

Впрочем, едва ступив на лед, Лючия поняла, почему. Конечно, тяжелая карета тут же ухнула бы в воду. Даже и всадник провалился бы немедленно, ну а двое пеших… двое пеших потихонечку шли.

Свет факела плясал в черных, словно бы стеклянных, острых наростах, нагроможденных льдин. Тащить на себе валенки, надетые поверх легких туфелек, было тяжко, и Лючия шаркала по льду, как столетняя старуха, с каждым шагом все пуще проклиная князя с его трусостью перед Шишмаревым, Шишмарева с его жадностью, Наяду Шишмареву-Лихачеву с ее мстительностью, Александру с ее беспечностью, Чезаре с его неутомимой пронырливостью, Лоренцо Анджольери с его неумолимостью, Бартоломео Фессалоне с его лживостью… Возможно, этим логическим путем она дошла бы до прародительницы Евы с ее любознательностью, однако споткнулась так, что едва не рухнула лицом на острый торос, и удержалась только чудом. С этого момента все ее проклятия были адресованы только Извольскому.

Князь не подал ей руки, потому что, кроме факела, у него была трость, которой он пробовал дорогу, однако, как ни был он занят, Лючия чувствовала, что он исподтишка наблюдает за ней. Сначала казалось, князь следит за каждым ее движением, готовый сразу прийти на помощь, однако уже который раз она едва не упала, а он и движения не сделал в ее сторону. Более того! С трудом удержавшись на ногах, она услышала еле уловимый вздох разочарования. И Лючии не почудилось, нет! Князь был огорчен, что она не упала! Да ведь и выбирал он такую дорогу, чтобы самому идти по ровному, а жене – ковылять по ледяным надолбам.

Ничего себе! Он что, решил таким образом рассчитаться с ней за гневные вспышки? За пренебрежение к матери его сына? Лючия немало наслышана была о мужьях, которые запросто сживали со свету немилых жен. В России, где еще не канули в прошлое теремные нравы, мужчины оставались почти безнаказанными. Ей вспомнились московские сплетни про арапа Ибрагима Ганнибала, любимца Петра Великого. Сей арап, женатый волею царя на прекрасной дочери одного из родовитейших дворян, по буйству варварской крови своей столь дурно обходился с женою, что она не раз помышляла руки на себя наложить. Желая развестись с нею, он обманом постриг ее в монастырь, заточил в келью, где несчастную едва не уморили с голоду… А что, если князь Андрей уже развязал подобные военные действия в отношении своей жены? Что, если… от быстрой и трудной ходьбы Лючия разгорячилась, но сейчас ее вдруг бросило в холод: что, если он нарочно завел ее на реку в надежде загубить? И не торную дорогу выбирает он, тыча в лед своею тростью, а, напротив, ищет промоину, куда бы мог удобно столкнуть навязанную ему жену?

Ноги сами начали заплетаться и уводить Лючию в сторону от мужа. А мысли, страшные мысли все бились в голове: он сунет ее в прорубь, как Лоренцо Анджольери хотел сунуть головой в канал, – и баста, нет больше Александры Казариновой, несчастье отняло, разлучило молодых супругов! Извольский выигрывает пари и одним махом избавляется от обузы. Можно продолжать жить во грехе с Ульяною, можно искать другую невесту, которая больше придется по сердцу, чем Александра, к которой даже плоть его уже не влеклась… И снова воспоминание об их первой ночи ударило Лючию в самое сердце с такой силой, что у нее даже ноги подогнулись. Она качнулась, тяжело оступилась, тут же под ногами у нее затрещал, разошелся лед… она нелепо взмахнула руками – и ухнула в ледяную бездну.

***

Она непременно закричала бы, да от холодной воды, охватившей тело сразу до самой груди, дыханье сперло. Лючия безотчетно схватилась за что-то – это оказались края промоины, однако они захрустели, затрещали под ее пальцами, и она ослабила нажим, тем более что первый приступ ужаса рассеялся, и Лючия обнаружила, что больше не погружается в воду, а стоит на твердом песчаном дне.

Только теперь она решилась вздохнуть – но снова замерла, услышав крик князя Андрея:

– Александра! Где вы, Александра? Отвечайте же!

Пальцы Лючии ощущали, как ходит ходуном лед под его быстрыми шагами. Он шел к ней – и паника охватила Лючию с новой силой. Полдела сделано судьбой – она уже в проруби. Теперь князю Андрею достаточно приблизиться, покрепче огреть ее тростью по голове… Единственное спасение – затаиться, промолчать. Может быть, он не найдет ее. Может быть, решит, что она потонула без его помощи. Может быть, ей удастся спастись… Мысли бились в голове, жгли разум и сердце; отчаяние и страх Лючии были таковы, что она почти не чувствовала холода, и только зубы безотчетно, как бы сами собой выбивали дрожь.

– Александра! – позвал князь Андрей совсем близко. – Господи боже, Александра!

Лед затрясся, затрещал – Лючия ощутила это даже не руками, а всем существом своим, – и вдруг, против воли, закричала диким голосом:

– Прорубь, прорубь!

– Что же, что прорубь, – ворчливо ответил князь Андрей, мгновенно успокоившись. – Прорубь, так обойдите ее, да глядите, осторожно!

И он приближался, приближался!

Надо было молчать, но она не смогла – и снова вскрикнула, вне себя от страха, но уже не за себя, а за него:

– Не подходите! Провалитесь!

Темный силуэт возник на фоне чуть более светлого неба – это был князь Андрей. Ахнув, он опустился плашмя на лед и проворно подполз к Лючии, схватил ее за плечи:

– Проклятье! Держитесь, держитесь за меня!

Лючию не надо было приглашать: она вцепилась в полушубок князя с такой силой, что пальцы свело судорогой. Век бы их не расцеплять, век бы ощущать на своем застывшем лице его запыхавшееся дыхание, слышать взволнованный шепот:

– Черт побери! Господи помилуй! Вы живы, слава богу! Ах я, проклятый дурак! Держитесь, держитесь крепче.

Лючия прерывисто вздохнула – холод отнимал дыхание – и с трудом проговорила:

– Н-ни-чего… н-не трев-вожьтесь… я стою на дне.

Горячие губы, бывшие так близко к ее онемелым губам, резко отстранились, голос зазвучал спокойно, почти буднично:

– Стоите? Вот и великолепно, сударыня. Я сейчас дам сигнал своим людям – они помогут мне вас вытащить.

И встал на колени, резко взмахнул факелом – один раз, и другой, и третий: знак опасности.

С берега послышались встревоженные голоса, которые становились все громче.

– Сюда, сюда! – крикнул князь, размахивая факелом.

«Вот сейчас набегут всем скопом – и точно меня утопят», – мрачно подумала Лючия, однако не шевельнулась, не сделала никакой попытки спастись. Сильнее усталости, сильнее холода, сильнее страха была тоска, сковавшая ее сердце, когда губы князя отдалились от ее лица, а голос стал по-всегдашнему равнодушным и чужим.

15
О пользе внезапных возвращений

Разумеется, о продолжении пути не было и речи. Мокрую, как мышь, Лючию отнесли на руках на берег, запихали в карету. Гайдуки взлетели верхами, кучер разбойничьи засвистал – лошади с места пошли рысью, Лючию с силой зашвыряло по диванчику, и до нее долетел голос князя:

– Кто-нибудь – скачите вперед! Горячую ванну княгине! Водкой растереть! Скорее!

Лючия высунулась – ветер хлестнул в лицо – и не поверила глазам, увидав на берегу удаляющуюся фигуру, прощально размахивающую факелом.

Porca Madonna! Он остался. Он остался – чтобы продолжать путь через реку, чтобы явиться-таки на бал!

О, проклятье, проклятье всем мужчинам, их коварству!.. Не единожды с тех пор, как живет на земле род людской, срывался этот вопль с женских уст, но, наверное, ни разу он не был исполнен такой горечи и возмущения!

О, как она была права! Как все угадала! Лючия в гневе заломила руки. Конечно, при чем тут пунктуальность князя? Пунктуальность русского – чушь, чушь какая! Да он нарочно заманил ее на лед. Он и впрямь подталкивал ее к торосам и опасным промоинам в надежде, что она провалится в воду, а нет, так хоть ногу подвернет или сломает. По его все и вышло. Князь хотел, чтобы у него была приличная причина не являться на бале с молодой женой. Почему? Стыдился ее? Опасался, как она воспримет осуждающее лю бопытство собравшихся? Или боялся, что она узнает: Александра Казаринова, родовитая княжна, была всего лишь ставкой в азартной игре, и эта ставка выиграла?

Всякая причина была по-своему извинительна, но не всякая заслуживала прощения. Князь не считался со своей женой, она для него не существовала! Лючия обхватила себя за плечи – озноб бил все сильнее, – да так и обмерла. Все не то, не так! Напротив – он слишком с ней считается! Он боялся ее присутствия на балу. Откроется их венчание, для тайны коего одна причина – любовь, а тут обиженная супруга и закричит, мол, муж вовсе меня не любит, у него открытые шашни с крепостной полюбовницей! Конечно, в железо князя за сие не закуют, а все-таки для человека, который столь блюдет свою пресловутую честь, это урон большой. И, возможно, при сем признании условия пари не будут считаться исполненными. А уж сколько веселья доставлено будет Наяде Шишмаревой-Лихачевой, когда она узнает, что князь у нее, продав собачью свору, собственного сына выкупал… О, конечно, Извольский готов на все, чтобы жена не оказалась на балу – но под благовидным, приличным предлогом.

Черта с два! Лючия в ярости ударила кулаком в бархатное сиденье. Еще один мужчина, который хочет вылепить ее жизнь и смерть по своей воле? Фессалоне, потом Лоренцо Анджольери, Чезаре с его гнусавым голосом – теперь этот русский медведь? А вот не будет этого! Не будет!

Она вцепилась в ворот платья спереди и дернула с такой силой, что тесемки на спине лопнули – и она вылупилась из мокрой, слипшейся одежды, как из скорлупы сваренного вкрутую яйца. Рубашка, мокрая насквозь, тоже была содрана и брезгливо брошена на пол кареты, а Лючия навертела прямо на голое тело все меха, которые были в изобилии набросаны вокруг.

Нет уж, нет! Она не подыграет князю. Ей уже гораздо теплее, а в имении сразу в горячую воду, снова одеваться – и к графу Лямину. Извольский узнает, что нельзя безнаказанно вертеть Лючией Фессалоне, даже если ей и взбрела блажь притвориться Александрой Казариновой. Она появится на балу, произведет там фурор своим прибытием – и князь поймет, что не столько он все это время лгал, сколько сам был обманут.

И снова мстительный пожар зажегся в ее крови, а сверху грели меха, так что к тому времени, как копыта коней застучали по мерзлой, плотно убитой земле, Лючия уже вполне согрелась и никакая горячая вода ей была не нужна.

Ее встретили, кричали, про ванну, баню, про постель, водку…

– Одеваться! – скомандовала она. – Быстро!

Столпившаяся дворня разлетелась с ее пути, как ворох сухих осенних листьев. Слуги знают: если господа говорят таким голосом, лучше не мешкать с исполнением, не попадаться под горячую руку! И только одна тонкая, невысокая фигурка бесстрашно преградила путь разъяренной барыне и твердым голосом произнесла:

– Извольте ванну брать, сударыня.

– Чт-то? – запнулась Лючия. – А ну, с дороги. Не то… не то продам с торгов, засеку до смерти!

Ульяна (разумеется, это была она!) сузила глаза:

– Не продадите. Я ведь вольная, сами знаете.

– Вольная?

Горячая волна ударила в голову. Ну конечно, князь не хотел, чтобы его сын рос крепостным. Мало ли какие превратности судьбы… Откупил Ульку, значит, у Шишмаревой-Лихачевой и дал ей волю. Ну, теперь им и правда нужно поскорее избавиться от бедной Александры! Нет, надо держаться от Ульки подальше. Еще подсыпет чего-нибудь, ведьма. Нет, не успеет! Лючия радостно усмехнулась. Не успеет! Зато она успеет сказать сопернице все, что о ней думает.

– Оч-чень хорошо! – засмеялась Лючия. – Ванна мне уже не нужна, и без того жарко. Пошли, поможешь мне одеваться.

И она полетела в свою гардеробную, вцепившись в руку Ульяны и волоча ее за собой.

– Господи! – в отчаянии воскликнула та. – Но ведь князь не велел!..

– Не велел? – остро глянула через плечо Лючия. – Это еще почему? Неужто боится, что мне станет известно про пари? Да я и так знаю!

– Откуда?! – выдохнула Ульяна – и осеклась, но Лючия уже поняла эту обмолвку и мрачно кивнула: в точности все так, как она предполагала, и Ульяна, конечно, посвящена во все дела своего знатного любовника.

– Вы не должны… – забормотала вдруг Ульяна. – Не думайте о нем плохо! Он бы и без того к вам присватался, только думал, что прежде перебеситься надобно… А тут черт попутал в этот спор ввязаться, ну и…

– Перебеситься? – расхохоталась Лючия. – Отличная задумка! И с кем же он хотел перебеситься? Не с тобой ли?

Ульяна с такой силой выдернула из ее руки свою ладонь, что Лючия даже оступилась и невольно обернулась.

– Да вы что, барыня, белены объелись?! – выкрикнула Ульяна дрожащим голосом. – Побойтесь бога! Вы же знаете, что я сестра ему!

***

Лючия только и могла, что хлопнула глазами, – изумление отняло силы.

– Как – сестра? – переспросила, едва шевеля онемевшими губами.

– Да так! Будто не знаете, что батюшка князя мою мать любил и десять лет ее пытался откупить у госпожи Шишмаревой-Лихачевой, а когда я родилась… Да о чем говорить! – прервала себя Ульяна. – Вы ведь об этом не хуже моего знаете!

– Знаю? Откуда мне знать? – пробормотала Лючия.

– Как откуда? Да ведь когда князь увез меня, раненую, из Шишмаревки, я уж богу душу отдавала, и он заехал в Казариново, чтоб ваш домашний лекарь мне помощь оказал. Да вы же сами… – Ульяна задохнулась, и Лючия с оторопью увидела, что та едва сдерживает слезы. – Вы же сами врачевали мои раны и говорили, что ежели женщина другой женщине способна отрезать сосцы, ей за то мало на лбу выжечь раскаленным железом клеймо «Зверь».

Лючия уставилась на нее, чувствуя, как кровь отливает от лица. Ее опять зазнобило, да так, что зубы начали выбивать дробь, и она ничего не могла сказать, только глядела во все глаза на плачущую Ульяну, которая прижала к груди ладони, словно защищая свою израненную плоть, израненную душу. Но вот она вскинула голову, увидела помертвевшее лицо княгини – и ахнула:

– Боже милостивый! Да вы побелели-то как! Вас же так и бьет-колотит. Скорее, скорее согреться!

Теперь она бежала впереди, волоча за собой безвольное тело Лючии, которая едва переставляла ноги.

Чудилось, такого потрясения она не испытывала никогда в жизни. Даже читая посмертные откровения Бартоломео Фессалоне. Даже слушая приговор, вынесенный ей Лоренцо. Даже узнав о появлении в российском захолустье этого кошмарного Чезаре… Но мысли, повинуясь врожденному свойству этой неутомимой, стремительной натуры – на все мгновенно давать ответ, – плелись в связную, крепко сцепленную цепочку, начальным звеном коей было одно слово – ложь.

Нет, не ложь Ульяны.

Лгал Шишмарев.

Изначально зная о глубокой родственной нежности, осенявшей отношения князя Андрея и его единокровной сестры, обладавшей редкостной красотой, он при этом правильно оценил пылкую натуру Лючии, которая была слишком горда и сочла бы себя оскорбленной при единственном добром слове, сказанном князем своей крепостной. Ведь Шишмарев уверил ее, что Ульяна – крепостная. Она и была прежде такой. И, очевидно, тяжба разыгралась потому, что Наяда претендовала вернуть и бывшее свое достояние – Ульяну, и приобретенное – ее ребенка. Трудно выяснить, была ли хоть капля правды в словах Шишмарева, но ясно одно: и без всякой клятвы Андрей не отдал бы младенца на расправу Наяде! А у Ульяны лилось молоко из грудей, конечно… И Наяда, взбешенная, отрезала ей сосцы, когда не получила еще одного бесплатного раба! И, хоть Ульяна формально была уже вольная, ее брат предпочел отдать огромные деньги, только бы поскорее избавить ее от страданий, а не оставлять во власти безумно-жестокой барыни, пока суд да дело.

Отрезать сосцы, из которых течет молоко! А она-то, Лючия… она-то сказала: «Надо полагать, ваш ублюдок?» А князь ответил: «Да ведь вы, оказывается, дура, сударыня!»

Дура? Ну, это для нее еще комплимент! Лючия со стоном ужаса схватилась за голову и очнулась, когда струйки побежали по ее лицу.

Вот те на! Она уже сидит в огромной фарфоровой ванне, сделавшей бы честь мадам де Монпасье своим великолепием. И когда Ульяна успела запихать ее в горячую воду по самую шею?

Лючия поймала ковш, занесенный над ее головой:

– Нет, осторожно! Не испорти прическу. Я все-таки вернусь на бал.

Ульяна свела свои прекрасные брови, но сейчас Лючию не разозлила ни эта красота, ни выражение глаз, ни слишком смелый голос:

– Ах, нет! Князь же не велел!

– Я должна, – твердо сказала Лючия. – Там ведь будет Шишмарев… у него дурные замыслы!

И вдруг ее словно ударило:

– Но когда так… когда Шишмарева-Лихачева столь жестоко с тобой обошлась… почему князь дружен с ее племянником? Зачем вступил с ним в спор, который касается всей его судьбы? Неужели он не знает, что Шишмарев такой же, как его тетушка?

Ульяна темно покраснела и стала еще красивее. Лючия только головой покачала… да, уродится же на свет такое творение божие! В Венеции под ее окнами гондолы устраивали бы настоящие морские сражения, самые прекрасные синьоры наперебой пели бы ей серенады. А здесь она ходит в платье из зеленой путанки, скромно потупляет глаза, бормочет едва слышно:

– Это все из-за меня… это я виновата. Никому не сказывала, но вам сейчас скажу. Я согрешила, да, но по любви. Он жениться обещал: мол, товар отнесу хозяину – и вернусь к тебе. Он коробейник был, мы слюбились. А через месяц слух прошел: напали на него лихие люди, зарезали, товар забрали. И осталась я брюхатая. Ну а господин Шишмарев, он ли сам, тетка ли его, когда Петрушечку моего синеглазенького увидели, слух пустили: мол, князь Извольский содеял грех с единокровною сестрою. Никто и не поверил, а слух шел. Вот Шишмарев и говорит: женись, мол, князь, на княжне Казариновой – тогда и я поверю, что Петрушка не твой сын, и сплетни уйдут.

– Но ведь князь не любил ее… меня то есть! – страстно выкрикнула Лючия. – И княжна… в смысле, я его тоже не любила, так? Зачем надо было именно их сводить? Нас…

– Так в этом и все дело, чтобы не по любви, – с жалостью вглядываясь в ее лицо, сказала Ульяна. – Госпожа Шишмарева-Лихачева прослышала, что вы сказали… мол, раскаленным железом жечь-клеймить… и решила отомстить. Я понимала, что вы на меня гневались, только как вы подумать могли на князя… – Она опустила голову, пряча слезы, вновь набежавшие на глаза.