Текст книги "Короля играет свита"
Автор книги: Елена Арсеньева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Снова нахлынула на Алексея черная волна печали, откинулся он на подушку, зажмурился в тоске, и вдруг...
Вдруг с грохотом распахнулась дверь. Вскрикнула баба Агаша, испуганно ахнула княжна.
А вслед за тем грубый голос пролаял:
– А ну, деньги на стол, или никому живым не уйти!
Сентябрь 1800 года
– Ваше величество чрезмерно великодушны. Вы не желаете верить ничему дурному о тех, кого почтили своим расположением, а между тем иногда полезно знать не только то, что лежит на поверхности, но и то, что кроется в глубинах. Наши нынешние поступки суть производное из множества былых поступков и помышлений наших. Лишь младенец не может пояснить кормилице, почему он плачет или смеется в данный миг. Но кормилица знает, что плачет он от голода, а смеется оттого, что солнечный лучик упал ему на лицо и защекотал нос...
Император усмехнулся:
– Так мне предстоит смеяться или плакать после того, как я дам себе труд выслушать ваши сплетни о моем несчастном брате, Людовике?
Человек, с которым Павел вел беседу, воззрился на него с осуждением. Его сухопарая фигура с огромной, непропорциональной малому телу, странно заостренной кверху головой была в своем роде столь же карикатурна, как и фигура, и лицо Павла. Впрочем, черная сутана помогала скрывать явные уродства сложения, подложенные плечи несколько восстанавливали пропорции, а размещенный красивыми складками вокруг тощей шеи капюшон зрительно уменьшал чрезмерно большую голову. Гавриил Губер, обладавший массой самых разнообразных достоинств (он считался знатоком механики и архитектуры, физики и химии, историк и музыкант, изобретатель различных приборов и искусный кондитер, также в некотором роде полиглот: владел латинским, итальянским, французским, немецким, польским и русским языками), был вдобавок ко всему недурным художником. Его отличительным дарованием являлась перспективная живопись. Поэтому он прекрасно знал, как с помощью одежды можно замаскировать недостатки тела. Вдобавок с его костистого лица на собеседника взирали выразительные, огромные, проницательные глаза. Говорили, что Губер обладает способностями гипнотизировать собеседников... ну что же, возможно, это было правдой, потому что влияние его на русского императора было поистине гипнотическое!
«Tempora mutantur et nos mutamur in illis!» – говорили мудрые люди древности. Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними! Прошли те времена, когда Павел слепо очаровывался внешним блеском того или иного человека, наделяя его натуру теми свойствами, какие только желал в нем видеть. Теперь его гораздо сильнее влекло к себе очарование холодного ума, строгая логичность доказательств, он находил почти чувственное наслаждение в стройном математическом подтверждении тех или иных свойств человеческой натуры. Жизнь из аксиомы («Никому нельзя верить, меня все ненавидят из-за того, что я выше, лучше всех!») превратилась для него в некую теорему, требующую непрестанных доказательств: «Я император, и политика моя – образец всего лучшего. Почему?» Искусный математик, отец Губер покорял его как выстроенной, безупречной точностью доказательств этой теоремы, так и необычайным, поистине кулинарным талантом нанизывать ломтики слов на вертел мысли. Павел всегда был неравнодушен к ораторскому искусству, именно это искусство необычайно ценилось во все века среди последователей Игнатия Лойолы. Отец Губер, ближайший друг, наставник, просветитель, утешитель и вдохновитель русского императора, был иезуитом.
«Tempora mutantur et nos mutamur in illis!» Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними! Стоит вспомнить, как всего лишь два года тому назад нервничал Юлий Литта из-за того, что государь вдруг да узнает: великий приор Мальтийского ордена является также преданным иезуитом, а сами госпитальеры – всего лишь передовой отряд ордена Игнатия Лойолы, ищущий возрождения и обновления на просторных российских землях. Теперь переменилось все, теперь иезуит Губер сделался едва ли не самым близким советником русского государя.
Откуда он вообще взялся? Кто он вообще такой, этот Гавриил Губер?
В описываемое время ему было 60 лет. Когда в Австрии было обнародовано бреве папы Климента XIV об уничтожении иезуитского ордена, Губер был последний из австрийских иезуитов, сложивший с себя привычное платье и оставивший обеты общества Игнатия Лойолы. Однако вскоре он узнал, что в России, в Белоруссии, продолжают действовать иезуитские колледжи. Губер явился в Полоцк и начал преподавать в тамошнем колледже, используя свои поистине уникальные знания. Благодаря своему фанатизму он скоро стал считаться надеждой всех российских иезуитов. Полоцк уже представлялся тесным и малым для его души, питавшейся грандиозными замыслами; Петербург более соответствовал той громадной деятельности, которую он собирался развернуть.
Никто из членов общества не мог так хорошо замаскировать и скрыть под мантией ученого истинные стремления и сутану иезуита, как Губер. Ученая известность его как физика, химика, гидравлика, мелиоратора, специалиста по осушению болот уже была распространена в Петербурге. Российская Академия наук в те времена была тесно связана с белорусским иезуитским обществом, иезуиты, посещавшие столицу, всегда были благосклонно принимаемы нашими академиками. Именно академия была избрана ширмой для прикрытия истинной цели приезда Губера в Петербург. Предлогом было открытие выставки, на которой следовало представить академии некоторые изобретения белорусских иезуитов, например, ножницы для стрижки тонкого сукна, разные насосы, скульптурные произведения. Выставка действительно открылась; Губер действительно посещал академию, но гораздо чаще он делал визиты польским и русским вельможам, трудясь над приобретением себе покровителей и друзей в Петербурге. Одной из первых жертв Губера стал поляк граф Иллинский. Это был любимец императора Павла, осыпанный ласками, подарками и орденами, имевший такое влияние на государя, что тот по его ходатайству приказал дать свободу одиннадцати тысячам мятежных поляков, сосланных при Екатерине в Сибирь. Это было ценное приобретение Губера! Ему удалось восстановить Иллинского против католического митрополита в России Сестренцевича, убедить графа: новоизданный регламент для римско-католического духовенства противоречит церковным канонам, угрожает гибелью иезуитскому обществу и всей латинской церкви в России, эти реформы носят якобинский и революционный характер. Возмущенный Иллинский теперь прожужжал императору все уши, рисуя деятельность Сестренцевича самыми черными красками, уверяя, что тот-де стакнулся с англичанами (не зря его называют в церковных кругах кальвинистом!) и считает приверженность русского государя Мальтийскому ордену противоестественной. Нельзя было сильнее оскорбить императора...
Привлечен Губером на свою сторону был и польский вельможа Мануччи. Отец его был итальянец, авантюрист, разбогатевший в Польше благодаря тому, что он шпионил там для Потемкина. Питая свою любимую мечту сделаться королем польским, Потемкин через Мануччи вызнавал настроения в Польше и западных губерниях России. Услуги итальянца были чрезвычайно щедро оплачиваемы. Итальянец также шпионил и за самим Потемкиным, благодаря чему ему были известны многие тайны из жизни светлейшего, неведомые даже Екатерине. Сын этого итальянца, зная всю ненависть Павла к бывшему возлюбленному матери, выдал тайну ремесла своего отца (к тому времени умершего) государю, а с этим – и некоторые интимные и государственные тайны Потемкина, за что начал пользоваться огромным доверием императора. Дело доходило до того, что жена Мануччи бывала в числе весьма немногих избранных на императорских домашних ужинах и вечеринках.
С помощью Мануччи и Иллинского к числу сподвижников Губера вскоре присоединились Северин Потоцкий, Корсак, Понятовский, Николаи, исполнявший должность правителя канцелярии императрицы, ну а там и многие из тех русских вельмож, жены которых были совращены в католическую веру. Голицыны, Свечины, Головнины, Васильчиковы, Шуваловы, Протасовы... Это начиналось как мода, некое легкое увлечение, однако вскоре дошло до того, что даже жена Федора Ростопчина приняла католичество. Ростопчин, ближайший советник государя, вскоре тоже начал поговаривать в кабинете государя о том, что латинство есть единственное христианское вероисповедание, поддерживающее начало монархическое, воспитывающее народы в беспрекословной покорности властям, в правилах нравственности и благочестия. Именно поэтому кардинал Литта в свое время сообщал папе Пию, что восстановление католического ордена в России (на территории Белоруссии) есть желание русского императора и русского дворянства...
Теперь уже и Ростопчин, еще недавно гневно изобличавший перед императором злоупотребления тайных иезуитов братьев Литта, начал не только принимать у себя Губера, но и прислушиваться к его осторожным речам. А эти речи сводились к следующему: Россия, государь которой – гроссмейстер католического ордена, не может и не должна иметь у себя в союзниках протестантскую Англию! Не пора ли государю одуматься и понять: будущее для России в союзе с новой наполеоновской Францией! Надо отряхнуть с ног своих прах бывших заблуждений, изгнать из Митавы прочно прижившегося там Людовика XVIII и обратить свои взоры к новому солнцу. Наполеон Бонапарт был масоном. Как и мальтийские рыцари, масоны стали новым прикрытием иезуитов. Иезуит Губер представлял в России не только интересы ордена, но и шпионил для Первого консула.
И все-таки пастору мало было влияния на государя через близких ему лиц. Он жаждал непосредственной встречи и не сомневался, что так или иначе сумеет подчинить влиянию своей сильной личности эту слабую, неврастеничную натуру. Судьба недолго испытывала терпение Губера. Во время его пребывания в Петербурге императрица Мария Федоровна начала страдать мучительной зубной болью; придворные врачи использовали все свое знание и искусство, испытали все медицинские средства для ее излечения. Но все старания не имели успеха и только раздражали государыню. Болезнь императрицы обеспокоила и самого государя. При таком состоянии люди готовы охотно выслушивать всякие советы и принимать лекарства от всех, не разбирая личности.
Губер узнал о том, что происходит, от Иллинского и возгласил, что случившееся – перст божий. Упустить подобный случай привлечь к себе внимание императора было никак нельзя. Губер написал просьбу к императрице и просил позволения лично представиться ей и предложить средства для исцеления болезни. Иллинский и Кутайсов устроили так, что императрица прочла письмо.
Губеру было велено явиться во дворец.
Первый прием Губера императором был, впрочем, не совсем благосклонен – напротив, даже довольно суров. Павел был настроен недоверчиво. С порога он неприветливо у него спросил, действительно ли излечима болезнь императрицы. Хитрый и бесстрашный иезуит, нимало не смешавшись под испытующим взглядом государя, скромно отвечал: «При помощи божией надеюсь прекратить болезнь государыни, но, может быть, мне придется на несколько суток безвыходно остаться во дворце, чтобы безустанно следить за ходом лечения и оказывать помощь ее величеству в нужную минуту. Для этого осмелюсь просить ваше величество позволить мне разместиться в одной из ближайших к кабинету государыни комнат и остаться там на несколько дней».
Император сдержанно согласился на просьбу Губера, но в то же время пожелал лично и непосредственно наблюдать за процессом лечения болезни императрицы и приказал поставить в кабинете государыни канапе для себя и окружить его ширмами. После этого врачу-иезуиту был дан приказ приступить к лечению.
История его относится к числу медицинских чудес...
Первые же приемы Марией Федоровной лекарства Губера произвели облегчение болезни. Постепенно боли начали уменьшаться. Видя прекращение страданий жены, император заметно повеселел, и лицо его из грозного и недоверчивого все чаще делалось улыбающимся. С каждым днем доверие к необыкновенному доктору возрастало. Еще несколько приемов лекарства – и болезнь совершенно прошла...
Их величества были в полном восторге от Губера, неустанно благодарили его, хотели даже надеть на него какой-то орден, но тот почтительно отклонил от себя внешние знаки монаршей милости, ссылаясь на уставы своего общества. Уставы эти запрещали иезуитам носить какие-либо знаки светских отличий и принимать от кого бы то ни было какие-то ордена, но обязывали иезуитов служить царям и их подданным единственно для увеличения славы божией – ad majorem Dei gloriam![38]38
Надпись на перстне Игнатия Лойолы, ставшая признанным девизом иезуитского ордена.
[Закрыть]
Государь, еще не вполне пришедший в себя после того, как два его прежних любимца, братья Литта, столь явно злоупотребили его интересами, использовали светлые идеалы ордена в корыстных целях, за что и были удалены от двора и отстранены от должностей, пришел в восторг от бескорыстия Губера. Лукавому иезуиту теперь были открыты двери кабинетов их величеств, пастору было приказано (не просто дозволено, но именно приказано!) являться к императору во всякое время, входить без всякого доклада.
Так и повелось. Павел встречал иезуита-доктора веселым восклицанием:
– Ad majorem Dei gloriam!
Губер был теперь наверху счастья. Он посещал государя все чаще и чаще, беседы их становились все откровеннее и смелее. Наконец дружеские отношения укрепились до того, что иезуит обратился из придворного зубного врача в придворного варителя шоколада!
Однажды Губер застал императора пьющим шоколад. Павел выглядел недовольным и сказал пастору, что никто не может приготовить ему такого вкусного шоколада, какой он пил в одном иезуитском монастыре во время своего путешествия по Италии. Губер не замедлил ответить, что приготовление шоколада составляет особое искусство его ордена. Не угодно ли государю позволить ему сварить шоколад по иезуитскому способу? Павел охотно согласился и, отведавши шоколаду губеровского приготовления, воскликнул, что точно такой же прекрасный напиток он пробовал в Италии! С того времени Губер всегда приготовлял шоколад для императора.
История сия могла быть отнесена к числу анекдотов, не сиди в то время на российском троне совершенно анекдотический персонаж.
Май 1801 года
«Какие деньги? – почему-то первым делом подумал Алексей, словно это было самым важным. – Откуда они у старухи? А может, ей княжна какие-то деньги привезла?»
– А ты, молодая барыня, сережки снимай, колечко, – вмешался другой голос, помягче, почти ласковый и оттого особенно противный. – Давай-ка, ну. А то я старуху по горлышку – чирк! – и нету бабусеньки. Грех, ой, большой грех на тебя ляжет...
– Отпустите ее, – напряженно выдавила княжна. – Я все отдам. – Послышался шелест шелка.
– Кошелечек, ага, ишь как хорошо, умница, – ворковал приторный.
– Колечко снимай, эй ты, не финти! – прикрикнул его сообщник.
– Матушкино колечко, – всхлипнула старуха. – Матушки ее, покойницы, вечная память. Наказала, умирая, не снимая носить и под венец с тем кольцом пойти. Оставьте, люди добрые...
– Ой, жалко до чего! Ой, страх какой! – ехидно провыл отвратительно-ласковый голос. – Поплачь, барышня, милая, легче станет. А мы твою маменьку в первом же кабаке помянем, вот те святой истинный крест, спасением своей души клянусь...
Он еще не договорил, а душа его уже вознеслась в небеса, изумленная той скоростью, с какой распростилась с телом. Вылетела она через рваную рану на шее – именно туда угодил брошенный из-за занавески косарь.
Ну славился Алексей еще в родимом имении, среди деревенских мальчишек, тем, что, метнув нож в цель, никогда не промахивался. Сам не ведал, как так получалось, однако же кто-то притягивал его оружие к выбранной цели. И вот сейчас это умение пришлось как нельзя кстати.
Постояв мгновение, грабитель начал медленно заваливаться назад, брызгая кругом кровью, а сообщник, также не успевший понять, кто нанес ему по затылку удар сцепленными руками, повалился на него в беспамятстве. Алексей перевел дыхание и наконец-то огляделся, сам удивленный тем проворством, с которым очистил поле боя.
Один незваный гость, оказавшийся малорослым и тщедушным, валялся с перерезанным горлом, распространяя вокруг тошнотворный, острый запах свежей крови. Другой, толстый, коренастый, распростерся на нем, а баба Агаша, которую он сшиб, падая, пыталась подняться с полу, испуганно тараща свои ярко-голубые, ничуть не выцветшие с течением лет глаза. Еще в комнате находилась девушка в темном платье, перехваченном под грудью широким поясом, а также в шали, концы которой она испуганно комкала трясущимися руками. Золотистые волосы аккуратными локонами ниспадали из-под маленькой шляпки.
Отчего-то при виде этой шляпки в голове Алексея, который вообще отличался хорошей памятью, что-то словно бы щелкнуло, а потом жеманный женский голос протянул: «Даже при самой маленькой шляпке непременно должны быть кружевные завязки, да широкие, так, чтобы блонды вполовину закрывали лицо. Вот настоящий парижский шик, и ничего другого я не надену!»
Ну да, конечно, это вспомнилась Алексею Луиза Шевалье, до судорог спорившая со своим братцем Огюстом, выполнявшим при ней также обязанности костюмера и как-то привезшего из модной лавки шляпку не с широкими блондовыми ментоньерками (сиречь кружевными завязками), как требовала мода, а с какими-то другими, черт их разберет, с какими.
Что касается шляпки, в кою была облачена голова княжны (Алексей сразу понял, что перед ним Анна Васильевна Каразина собственной персоною), тут и с блондами, и ментоньерками все обстояло как надо. Поднаторевший за последнее время в модах, Алексей отметил, что шаль была настоящая турецкая, явно контрабандная, а не отечественная юсуповская или колокольцовская: вся сплошь затканная узором «миндаль» и утяжеленная золотыми шариками, подвешенными к кистям, чтобы концы этого чрезвычайно модного убора могли свисать как можно красивее. И тотчас же, словно бы Алексею сейчас больше нечего было делать, кроме как блуждать по своему прошлому, перед глазами его всплыло тонкое, задумчивое, зеленоглазое лицо, легкие, вьющиеся пряди под беретом с белыми плерезами[39]39
Плерезы – модные в описываемое время белые нашивки на платьях или спускающиеся к плечу перья на головных уборах, означавшие, что дама находится в трауре.
[Закрыть]. Вот странно: мадам Шевалье, то и дело вспоминавшая о покойном императоре, умудрялась обходиться без всякого внешнего знака печали, рядилась в малиновое да голубое, а она явилась в дом Талызина в трауре, словно заранее знала, что хозяин уже упокоился. Или траур был посвящен кому-то другому?..
Алексей резко мотнул головой, отгоняя застоявшуюся там дурь, и посмотрел на княжну. Та разлепила спекшиеся от ужаса губы, выдавила:
– Не имею чести, сударь... – и, бледнея, заводя глаза, начала клониться долу.
Алексей успел подскочить, подхватить Анну Васильевну под белы рученьки, усадить на лавку. Девица запрокинула голову, так что шляпка наехала на лоб, и сидела недвижима, редко дыша. Баба Агаша заметалась вокруг, то причитая над барышней:
– Деточка моя, княгинюшка, Анюточка... – то пытаясь кинуться на шею Алексею, восклицая: – Алешенька, ангел божий, спаситель бесценный, дай я тебя расцелую!
Расцеловать «бесценного» не удавалось по причине его высоченного роста – крошечная баба Агаша достигала спасителю чуть выше пояса. Да Алексею и не до бабки было: все косился на поникшую фигурку, причем любопытство его было раззадорено до крайности. Не все ему хлопаться без памяти – привелось увидать, как это делают настоящие барышни, голубых кровей. Отчего-то его немыслимо умилило зрелище девичьего обморока. Того, что сам он за последнее время не менее как трижды лишался чувств, Алексей, конечно, стыдился. Не по-мужски! А вот девице это вполне пристало: охать, ахать, закатывать глазенки... Так бы и подхватил на руки эту ослабевшую красавицу, так бы и доставил ее самолично в родительский дом, не дав по пути на нее и ветру повеять... Сказать по правде, лица молоденькой княжны он толком не разглядел: глаза вроде бы голубенькие, губки бантиком, бровки дугой, но не может же, в самом деле, романтическая барышня, так премило упавшая в обморок, быть дурнушкою, да и какой рыцарь признает, что спасал от злодеев не первую в мире красавицу, а абы кого?!
– Анна Васильевна, – шепнул он робко, перебирая тоненькие пальчики, похолодевшие, невзирая на царившую вокруг влажную духоту (баба Агаша так и забыла про щи, они прели во всю ивановскую) и борясь с искушением поднести эти пальчики к губам, что, несомненно, было бы безобразной вольностию: мало ли что жизнь ей спас, все же они друг другу не представлены! – Очнитесь, милая княжна. Баба Агаша, да вынь ты щи из печки, не продохнуть от них!
– Ой, сейчас, запамятовала я про щишки-то, перепрели небось, – засуетилась бабка. – Беда, ухват куда-то запропастился. А, вот он!
– Ох, свят бог, ох! – Внезапный вопль заставил Алексея подскочить, выпрямиться и обернуться. На пороге стоял ражий мужичина с бородой веником и в ливрее – сразу видно, господский кучер. – Да что это у вас тут деется?!
– Ох, Илюшка, страшные дела! – всплеснула руками старая нянька. – Спаси господь, уберег, послал вон доброго человека, – она обеими руками указала на Алексея, который едва сдерживал смех, наблюдая озадаченную физиономию кучера. – Кабы не он, обобрали бы нас с барышней лихие люди, а не то и зарезали бы. Одному дивуюсь, как супостаты проведали, что барышня у меня в гостях об эту пору будет?
«А и правда, как они проведали? – нахмурился Алексей. – Неужели следили за нею от самого дома? Или здесь поджидали? Эй, а что этот Илюха делать вознамерился?»
Кучер повел себя и в самом деле как-то странно. Перестал охать-ахать да руки заламывать, словно купчиха, утопившая в луже один из башмаков и принужденная далее идти необутою, – бочком, бочком, воровато, начал подбираться к зарезанному грабителю.
– Эва! – протянул, морща нос и топыря нижнюю губищу, и без того отвисшую. – Эк его хватанули...
И вдруг схватил окровавленный косарь, развернулся к Алексею, пошел, пошел на него с неумолимым лицом, выкатывая белые, безумные глаза:
– Читай отходную, тварь! Брата моего порешил – ну, теперь и тебе край придет!
– Илюшка, стой! – взвизгнула баба Агаша. – Неужто греха не боишься?
– Все мы грешные, что ни ступили, то согрешили, – отмахнулся тот косарем и снова занес его над Алексеем.
Наш герой, не в силах оторваться от его жуткого, парализующего взора, только и мог, что вяло посунулся вправо, загораживая княжну и подставляя себя под удар кучера...
