Текст книги "Царственная блудница"
Автор книги: Елена Арсеньева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Да, вы угадали. Я полька, – вспомнила свою легенду Лия, понимая, что сейчас последует неизбежный вопрос: «Что вы здесь делаете и как сюда попали?» Потому она решила перейти в наступление: – А мне кажется, вы не любите своего жениха...
– Да, вы тоже угадали, – сдавленно выговорила девушка – и вдруг разрыдалась так, что даже покачнулась и упала бы, если бы Лия с сестринской нежностью не обняла ее. Девушка была чуть выше Лии, и ей пришлось пригнуться, чтобы уткнуться в плечико шпионки французского короля.
Лия поглаживала пышные русые волосы и размышляла, что женщина, даже если она переодета в мужское платье, всегда остается женщиной, ибо чуть что – ударяется в слезы, ну а мужчина, к примеру, даже если он окажется переодет в женское платье (это трудно представить, конечно, однако всякое в жизни бывает... ну мало ли зачем мужчине вдруг понадобится переодеться в женское платье!), всегда будет стараться ее утешить.
Конечно, Лия была очень склонна к философским размышлениям, однако они оказались прерваны новыми словами ее спасительницы.
– Я его терпеть не могу, я другого люблю! – прорыдала Афоня отчаянно. – Но он для меня так же недоступен, как звезда на небе! А ужасней всего, что он и сам влюблен в такую же далекую, недоступную звезду!
– Милое дитя, – сочувственно вздохнула Лия, сердце которой тоже не раз бывало поражено безнадежной любовью, – мы не властны в своих страстях!
– И очень плохо! – строптиво выкрикнула девушка. – И очень глупо. Ничего не придумаешь глупее, чем сто лет любить женщину, которая причинила ему одно только зло!
– Сто лет?! – ужаснулась Лия.
– Ну пять, какая разница?! – всхлипнула Афоня. – Все равно глупо – отказываться от своего счастья и делать несчастной меня! Ох, как я ее ненавижу! Если бы могла ей навредить, я сделала бы это! Душу дьяволу продала бы!
– Кто же она? – прошептала Лия, пораженная ненавистью, которой был проникнут голос девушки, но та угрюмо качнула головой:
– Я этого никому не скажу, даже вам, хотя чувствую, что могла бы вам совершенно доверять!
– Мне приятно это слышать, – ласково сказала Лия, – тем паче что я и сама чувствую к вам огромное расположение. Но пора, пожалуй, уходить. Как бы ваш жених не вернулся!
– Да, – отерла глаза Афоня. – Вы правы. Этот его ужасный Брекфест... на самом деле я очень люблю собак, но только не таких безволосых бледных уродов, как английские доги!
– Согласна с вами, – прочувствованно поддержала Лия.
– Спуститесь с галереи и идите вон туда, налево, – указала невеста Гарольда Гембори. – В заборе есть калитка для садовника...
– Я знаю, – улыбнулась Лия. – Именно через эту калитку я и попала сюда. Но... – Она предостерегающе подняла палец. – Но умоляю вас, не спрашивайте зачем. А я не стану спрашивать вас, что означает тайна вашей помолвки с молодым Гембори и кто та дама, которую вы так ненавидите. Но даю вам слово: если бы я могла разрушить вашу ненавистную помолвку и повредить той даме, я бы сделала это без раздумий!
Девушка только вздохнула в ответ – так вздыхают о несбыточном счастье...
Взгляд в прошлое
Возлюбленного, которого Елизавета потеряла на сей раз, звали Алексей Шубин. Встретился он на пути рыжей красавицы именно тогда, когда она вела себя тише воды, ниже травы. После воцарения Анны Иоанновны тем, кто остался в живых и не разделил участь Долгоруких, пришлось притихнуть – так притихают шаловливые птички, когда на ночную охоту вылетает из гнезда огромная, свирепая, громко ухающая сова с неподвижным взором больших желтых глаз.
Правда, глаза у новой императрицы были не желтые, а карие – маленькие, исподлобья. Но сути дела это не меняло.
Притихла и Елисавет. Конечно, она была очень легкомысленна, однако не настолько, чтобы не понять: малейшая оплошность, малейшее подозрение в том, что она лелеет какие-то честолюбивые замыслы, что помнит о своем происхождении и праве на престол, – и все! Либо клобук, либо виселица. Наилучшим выходом представлялось замужество, однако Елизавета заранее содрогалась, воображая, какого супруга ей, цветущей, легконогой, изящной, прельстительно-полноватой, голубоглазой и рыжеволосой хохотушке, сможет сыскать неуклюжая, громоздкая, мрачная, с тяжелым подбородком и нечистой кожею кузина Анна.
Поэтому Елисавет всячески уверяла, что замуж не хочет, что вообще никуда не желает уезжать из России, а вполне счастлива той жизнью, которую ведет: жизнью веселой девицы.
Благодаря неунывающему нраву, унаследованному от матушки Екатерины, точнее говоря, Марты Скавронской, ничто Елисавет (в кругу императрицы ее пренебрежительно кликали Елисаветкой) и в самом деле особо не заботило.
Нет денег на туалеты – ладно, станет круглый год ходить в легком белом платьице с подкладкой из темненькой, немаркой тафты («Чтоб не делать долгов, – объясняла она, – потому что, если бы я делала долги, я могла бы погубить свою душу: если бы умерла, никто не заплатил бы моих долгов, и я попала бы в ад, а я этого не хотела!»).
Нет у нее дворца, в котором можно жить, – ну что ж, поселится либо в Александровской слободе, под Москвой, либо, когда Анна Иоанновна велела переехать в Петербург, в маленьком домике на далекой окраине. Все равно она лучше всех танцевала на придворных балах, особенно менуэт, и благословляла при этом свою матушку Екатерину, по настоянию которой выучилась исполнять его с блеском. Ну а уж если надобно было рядиться на модных маскерадах, то Елисавет всех с ума сводила своей великолепной фигурой, когда одевалась в мужское платье.
Но фигура фигурой, а все же всерьез ее никто не принимал. Придворные, искавшие милостей у императрицы, с ее легкой руки презирали Елисавет: и за «незаконное» происхождение, и за образ жизни.
А как же ей следовало жить на те скудные средства, которые отпускались? И не могла же царевна всегда хранить на лице ту постную мину, которой желала от нее Анна Иоанновна и которая свидетельствовала бы, что Елисавет совершенно отреклась от своих прав и ни на что больше не претендует.
Коли она не могла позволить себе заморские лакомства и вина, от которых ломился стол императрицы, ну так и ела орехи и маковники, пила домашние наливочки, качалась на качелях с деревенскими девушками в Александровской слободе, плясала с ними, ну а чтоб не было недостатка в мужском внимании, хаживала в гвардейские казармы.
Гвардия обожала Елисавет. Для них ничто не значила «незаконность» ее происхождения – она была дочь Петра... хотя и вела себя больше как дочь своей матери, прошедшей множество солдатских постелей (порою ими служили охапки соломы, а то и простая трава-мурава), прежде чем попасть в постель государеву. Елисавет отвечала любовью на любовь. Она крестила солдатских и офицерских детей (за что ее почтительно называли «матушкой»), она строила глазки статным воинам, она танцевала с ними и кружила им головы, она выбирала из их среды любовников...
Вот так был выбран однажды Алексей Шубин, при одном взгляде на которого Елисавет как-то раз ощутила то самое трепыханье сердечное, которое вещало: где-то близко любовь!
Сын бедного владимирского помещика из окрестностей Александрова, Шубин в 1721 году начал службу четырнадцатилетним солдатом лейб-гвардии Семеновского полка, где произведен был в унтер-офицеры, а потом в прапорщики. Веселый, точно как и очаровавшая его царевна, неутомимый плясун и еще более неутомимый любовник, он был истинным чудом. Елисавет удалось добиться, чтобы возлюбленного дали ей в ординарцы, – и теперь они стали неразлучны.
Однако лейб-гвардейский прапорщик браво сражался не только на постельном фронте. Он был достаточно честолюбив, чтобы поддерживать и разжигать честолюбие, почти угасшее в его возлюбленной. Он не уставал напоминать Елисавет о ее происхождении и праве на престол. Возможно, он чаял и сам обрести там место, ведь память о солдатской прачке, ставшей императрицей, могла вдохновить какие угодно честолюбивые мечты.
Однако Алексей Шубин даже не подозревал, на какой тоненький ледок он ступил, когда сделал первый шаг навстречу пылкой и очаровательной Елисавет. Взор Анны Иоанновны, неотступно наблюдавшей за двоюродной сестрицей, был обострен двумя чувствами: подозрительностью и женской ревностью. Почти с теми же ощущениями следил за царевной фаворит императрицы Бирон, только ревность его была иного характера – это была тяжелая мужская ревность, не имеющая никакого права на существование, ибо Елисавет в жизни не додумалась бы поощрять страсть Бирона, – ревность тайная, однако погибельная. Именно соединение ревности императрицы и ее фаворита постепенно сделало невыносимой жизнь всех тех, кто служил Елисавет.
Тучи над ее головой сгущались, но она и Алексей Шубин были слишком упоены своей любовью, чтобы хоть что-то заметить. Тем внезапнее грянул гром.
Шубин был перехвачен – не в казармах, где это могло вызвать неудовольствие и даже бунт, а по пути к Елисавет, – арестован, разжалован из гвардии за участие в каком-то неведомом заговоре против императрицы – и немедленно препровожден под конвоем в Ревель. Там он какое-то время пребывал под домашним арестом, а потом был снова взят под стражу и возвращен в подвалы Тайной канцелярии. Ему предъявили обвинение в государственной измене, пытали, били кнутом, а затем отправили в вечную каторгу... невесть куда.
На Дальний Восток, такой дальний-дальний...
Только генерал-фельдмаршал Миних знал то место на карте, которое он небрежно отчеркнул ногтем, да за множеством забот сие очень скоро выветрилось из памяти даже у него. Сопровождающим бывшего лейб-прапорщика в ссылку был дан строжайший приказ нигде, ни в каких пересылках, не отмечать его имени, а по приезде в место назначения немедля женить его на какой-нибудь туземке.
Шубин был обречен на забвение.
Однако Елисавет не забыла его. Когда попытки выяснить судьбу нежданно пропавшего возлюбленного поставили ее на край бездны и оставалось совсем немножко до того, чтобы самой сорваться в эту тьму, угодив либо в тюрьму, либо в монастырь, она вновь притихла. Плакала, но по ночам. Горе таила в глубине сердца. Носила черное – якобы в целях экономии, а на самом деле сие обозначало ее траур. Чтобы не вызывать подозрения, внезапно ударившись в затворничество (да и не была она способна к телесному постничеству!), утешалась с другими мужчинами. И даже пламенно влюбилась в Алексея Разумовского! Однако частенько, оставив своего малоросса спящим на смятых простынях, царевна присаживалась к столу и, неуклюже водя пером по бумаге (каллиграфия не входила в число ее несомненных достоинств), смахивая с глаз слезы, слагала стихи в стиле писаний того времени, хоть немного облегчающие ее страдания:
Я не в своей мочи огнь утушить
Сердцем болею – да чем пособить,
Что всегда разлучно
И без тебя скучно.
Лучше бы не знати,
Нежли так страдати
Всегда по тебе!
Эти стихи были сложены для Шубина. Может быть, в одну из тех ночей Елисавет и дала себе клятву разыскать его во что бы то ни стало – когда взойдет-таки на престол. Может быть, именно эта клятва, а не только страх, отчаяние, неотступные увещевания придворного врача Лестока, французского посланника Шетарди, не только безоглядная поддержка гвардии и помогли ей в ночь на 25 ноября 1741 года на штыках преображенцев ворваться в палаты Зимнего дворца и совершить тот государственный переворот, который сделал ее из безобидной, веселой, шалой Елисавет императрицей Елизаветой Петровной.
Приказ о поисках и возвращении Алексея Шубина был одним из первых в череде изданных после переворота. Прошло десять лет со дня ссылки – но Елисавет не забыла его!
Поручик Семеновского полка Булгаков был отправлен на поиски... можно сказать, туда – не знаю куда. После двух лет бесплодных расспросов по всем российским острогам он прибыл в землю Камчатку. И тут понял, что с должностью поручика и со всеми радостями, которыми манила жизнь, пора проститься.
Нет, голову ему на плахе не снесут, ибо императрица Елизавета, вступая на престол, поклялась никого головы не лишать и слово свое покуда держала, но ведь с человеком можно расправиться и иным способом, не обязательно топором палача. Можно, к примеру, сослать его на вечное поселение вот в этакую глушь, куда не только Макар телят не гонял, но где про телят и вовсе не слыхали.
Булгаков смотрел – и ужасался. Коров на Камчатке нет, одни только олени. Младенцы их зовутся, конечно, оленята. Гору здесь именуют не горой, а сопкою. Небось потому, что она дымом сопит. А впрочем, черт его знает почему! Домов человеческих раз-два и обчелся, только те, что солдатики для себя построили. А прочий народишко, даже и ссыльный, живет на манер тутошних обитателей, туземцев, – в неких сооружениях из оленьих шкур, набросанных на шесты. Жилище сие именовалось «чум», и подпоручик Булгаков вдруг задумался, нет ли в сем слове общности со словом «чума»? Ей-богу, что то, что другое равно страшно для обыкновенного человека, не рожденного в сей невообразимо далекой земле, называемой Камчатка, а сосланного сюда – пусть даже и за преступления действительные.
А каково пострадавшему безвинно?.. Можно ли вообще тут выжить? И кто знает, жив ли тот человек, коего он, подпоручик Семеновского полка Булгаков, вот уж третий год пытается разыскать по всем острогам земли русской? Поиски его безуспешны, и все чаще приходит в голову, что нет больше на свете той бедовой головушки, на кою свалилось сначала счастье великое, а потом столь же великое страдание?..
Ни одного упоминания имени и участи Шубина в бумагах всех острогов, где побывал в его поисках Булгаков. Ни одного отклика на призыв:
– Кто здесь бывший лейб-прапорщик Алексей Шубин?
Полная тишина и безвестность! На это обрекла его бывшая императрица Анна Иоанновна, пусть ее черти дерут в аду, прости господи!
Булгаков при упоминании черта даже не перекрестился – за время своих затянувшихся поисков столько раз поминал нечистого, что рука отвалилась бы, если непрестанно крестами обмахиваться.
Главное, имя Шубина было неизвестно даже в канцелярии сибирского губернатора. Кое– как удалось выяснить, что ордер об аресте и ссылке выписывал генерал-фельдмаршал Бурхард-Христоф Миних, сам уже несколько лет отбывающий ссылку в Пелыме. К нему был спешно отправлен курьер, и Миних, выговорив себе некоторые послабления и увеличение содержания, указал-таки место, куда он (по приказу самой императрицы Анны Иоанновны) заслал бедного прапорщика. Где-то на Камчатке.
Но где именно, об этом не ведал даже Мининх.
«Шубин, Шубин... – мысленно твердил Булгаков, словно заклинание. – Где ж ты, Алексей Шубин?! Конечно, тебя разжаловали, тебе было запрещено называться собственным именем, ты путешествовал от острога к острогу, от пересылки к пересылки под немыслимыми кличками, но почему не отзываешься, когда тебя выкликают на всю Россию?! Не значит ли это, что тебя и впрямь можно отыскать не на этом свете, а уже на том?»
Булгаков отвернулся от прекрасной долины, на зеленой глади которой отдыхал его взор, словно на просторной глади моря, и с тоской посмотрел на толпу народа, стоявшего в некоем подобии строя.
Мать честная, ну и рожи... И ведь каждый из них когда-то был человеком!
Чуть поодаль столпились узкоглазые бабы с таковыми же ребятишками. Кошмарная картина! А впрочем, нет, у малышни проглядывает в лицах нечто русское. Ведь эти болдыри [11]11
В старину так называли людей от смешанных браков русского человека и представителя какого-либо туземного азиатского племени.
[Закрыть] порождены ссыльными в сожительстве с камчадалками.
Бр-р!.. Булгаков содрогнулся. Только в самом страшном сне решился бы спать с такой узкоглазою!..
А разве жизнь здесь не похожа на самый страшный сон? Нет, еще неведомо, как ты сам повел бы себя, подпоручик Семеновского полка, когда бы этой вот далекой землей был положен предел всем твоим мечтаниям и надеждам, предел самой жизни и всему человеческому, что еще оставалось в тебе.
Неведомо, каким стал бы ты. А потому – погоди судить! Не за этим тебя сюда прислали.
Булгаков мрачно кивнул сам себе.
Все, дальше ехать некуда. И в самом деле – некуда! Если и здесь, в земле Камчатке, не сыскать Шубина, придется возвращаться несолоно хлебавши. Ох, не пожалует его своей милостью матушка-императрица. А самой-то ей каково будет проститься с последней надеждою разыскать былую любовь? Ведь когда они повстречались с Алексеем Шубиным, она была всеми забытой, прозябавшей в безвестности царевной Елисавет, и представить ее взошедшей на престол казалось немыслимо!..
Что?
Булгакова даже шатнуло от внезапно поразившей его догадки. Немыслимо, немыслимо... а и впрямь! Шубин и помыслить не может, что его давняя возлюбленная теперь самодержица-императрица! Здесь и острожное начальство о смене власти не ведало – что ж говорить о ссыльных поселенцах? А ну, коли Шубин молчит и не отзывается лишь потому, что не хочет навлекать на свою многострадальную головушку новых гонений?
Надо попробовать... Попытка-то ведь не пытка!
Подпоручик Семеновского полка Булгаков выпрямился во весь свой немалый рост, развернул плечи – и гаркнул во всю глотку, как на параде:
– Виват, наша новая императрица Елизавета Петровна! Многая ей лета-а!
Тихо стало – ну ей-богу, слышно, как ветерок, что налетел с моря, гладил шелковую траву.
Потом раздалась разноголосица приветствий и криков «ура». Каждый из этих несчастных чаял облегчения своей участи с восхождением на престол новой государыни, тем паче – не какой-то там курляндской выскочки, а природной дочери самого Петра. Законной русской императрицы!
Булгаков вслушивался в нестройные выкрики и вглядывался в задубевшие от ветра и солнца лица. Сказывали, Шубин был некогда отчаянно красив, но сколько ж воды с тех пор утекло!.. Разве узнаешь его?
И, перекрывая разноголосицу, Булгаков опять гаркнул:
– Виват, Елисавет! Именем императрицы Елизаветы Петровны – отзовись, лейб-прапорщик Алексей Шубин!
Люди заволновались, принялись переглядываться недоверчиво. Неужто нет среди них такого?
Булгаков смотрел, затаив дыхание. Наконец не выдержал, снова воззвал:
– Виват, Елисавет!..
И осекся. Раздвинув впереди стоявших, из задних рядов вышел седой человек. Распрямил согнутые плечи, и сразу стало видно, что некогда пролегала меж ними та самая косая сажень, которая делает человека статным и неколебимым богатырем.
– Я Алексей Шубин.
Подпоручик Семеновского полка Булгаков провел рукой по глазам.
Да, сказывали, Шубин был некогда отчаянно красив...
И вот так же провела рукой по глазам императрица, когда, спустя три месяца, промчавшись сменными тройками десять тысяч верст, загоняя насмерть лошадей, Булгаков привез Шубина в Санкт-Петербург.
Бог весть, чего ждали былые любовники от этой встречи! Однако если Елизавета Петровна, сделавшись императрицею, осталась прекраснейшею из женщин, то перед нею встал преждевременно постаревший, изможденный человек с обезображенным оспою лицом...
Прошедшее вернуть оказалось невозможно. Тем более что в сердце Елизаветы Петровны давно царил другой – Алексей Разумовский, ее тайный супруг. Но почести человеку, пострадавшему лишь за свою любовь, воздали сполна. Алексея Яковлевича Шубина, вновь зачислив в Семеновский полк, произвели в генерал-поручики; наградили орденом Святого Александра Невского; пожаловали поместье – любимое императрицею богатое нижегородское село Работки, когда-то подаренное ей отцом при рождении, с прилегающими к нему деревнями; определили пенсию. Поскольку здоровье Алексея Яковлевича было окончательно подорвано каторгою, то службе и пребыванию при дворе он предпочел участь провинциального помещика.
Сюда, в Работки, он вызвал свою камчатскую жену, на которой был когда-то женат насильно, но к которой успел привязаться. С ней прибыла целая компания молоденьких и хорошеньких камчадалок, которые некоторое время после смерти супруги составляли гарем стареющего помещика, но потом были им выданы за парней соседней деревни Чечениной. Старожилы-нижегородцы рассказывали, что потом долгие годы жителей Чеченина дразнили камчадалами и у половины из них были раскосые, узкие глаза.
В Санкт-Петербург Шубин наведывался лишь несколько раз за все годы, и то инкогнито. Не хотел государыне о себе напоминать и жил вообще очень тихо... Но каждый год, в день тезоименитства императрицы, гремели пушки, нарочно для этого поставленные у ворот работкинского имения, а старый хозяин, выйдя на крыльцо, салютовал шпагою и трижды выкликал во весь голос:
– Виват, Елисавет!
Санкт-Петербург, дом английского посла Гембори,
1755 год
Дом, в котором находилось английское посольство, не видел еще приемов, равных по пышности тому, который сэр Уильям Гембори задал в честь помолвки своего племянника. Слухи об ужине, ожидавшем гостей, ходили баснословные, и русские, которые всегда не прочь пышно поесть, а также посланники других стран (строившие из себя утонченные натуры, но отличавшиеся не меньшим чревоугодием) с нетерпением ждали прибытия императрицы. После этого должны состояться танцы, а затем всех пригласят наконец-то к столу.
Атенаис Сторман – проще говоря, Афоня – ждала появления ее величества с особым чувством. Выражение плохо скрытого волнения и нетерпения на лице Никиты Афанасьевича доводило девушку до истинного исступления. Ревность кружила голову. Она то и дело нервически стискивала руки, пытаясь таким странным способом сдержать дрожь губ. Глаза ежеминутно готовы были наполниться слезами, и удерживалась от них Афоня лишь потому, что не желала привлекать к себе общее внимание. Ах, сколько раз она готова была разрыдаться, когда приседала в реверансе перед каким-нибудь русским вельможей и выслушивала, как ее рекомендует Гембори! Сначала он называл ее английское имя, потом упоминал о русских корнях – и, словно между делом, упоминал о родстве с Никитой Афанасьевичем Бекетовым. Тут глаза у его собеседников вытаращивались, словно они видели перед собой не самую обыкновенную, пусть и разряженную в пух девицу (две недели лучшие петербургские модистки трудились над бледно-зеленым – шелк цвета травяной нежности, так называлась ткань – роброном с чуть более темной нижней юбкою и оторочкою по вороту и рукавам валансьенским тускло-белым кружевом), а по меньшей мере чудо морское. Однако Афоня прекрасно понимала, что изумление сие к ней не имеет никого отношения, что изумлены гости именем Бекетова. Бегло улыбнувшись (а многие даже и на это не расщедривались!), они немедля забывали про жениха и невесту и принимались шнырять глазами по огромной посольской гостиной, выискивая Никиту Афанасьевича.
Тот держался стойко под обстрелом немыслимого количества любопытных взглядов и словно не слышал шепотка, который так и реял над головами собравшихся:
– Тот самый... тот самый Бекетов... красавец... наглец... храбрец... дерзец...
Вид у него был совершенно невозмутимый, бледное лицо напоминало маску, однако Афоня, привыкшая различать малейшие оттенки настроений человека, которого любила, видела, какого труда стоит ему невозмутимость. Конечно, несправедливая судьба приучила его к сдержанности, однако Афоня порой физически ощущала, как тяжело ему удержаться, чтобы не отвесить оплеуху какой-нибудь особо любопытной роже, которая замирала пред ним и принималась беззастенчиво разглядывать, словно он был не живым человеком со своими страстями и болями, а каким-то экспонатом петровской Кунсткамеры, вроде отрубленной головы Виллима Монса, помещенной в спирт ради вечного хранения, – мертвой, безжизненной, отстрадавшей и глубоко равнодушной к происходящему вокруг. Именно такое равнодушие тщился изобразить и Никита Афанасьевич, да только если ему и удавалось провести любопытных гостей, Афоню-то он обмануть не мог. Весь он словно бы вибрировал, как туго натянутая струна, от нетерпения, однако лишь только прозвучало известие:
– Прибыла императрица! – лицо его не дрогнуло ни единой чертой, но в то же время словно бы... ожило.
Краски жизни вернулись в эту бледную маску, и Афоня увидела перед собой совсем другого Никиту Бекетова. Он помолодел лет на пять, он сделался не просто красив – он сделался ослепителен... вот таким он был, наверное, в ту пору, когда рыжая Венера пленилась этим Адонисом и возвела его на ложе свое.
Афоне казалось, будто ей дали выпить яду, так страшно болело ее сердце. Муки ревности были ей знакомы и раньше, они всегда оживали при мысли о Елизавете, но прежние не шли ни в какое сравнение с тем, что девушка испытывала сейчас, при виде Елизаветы подлинной, а не воображаемой.
Афоня бросила на императрицу только один беглый взгляд перед тем, как склониться в реверансе, однако это бело-румяное лицо продолжало маячить перед ее опущенными глазами. Афоню раздирали два самых противоречивых чувства: восхищение и отвращение. Ей хотелось воскликнуть: «Какая она красивая!» – и одновременно: «Какая она старая!»
Елизавете Петровне было в ту пору сорок пять с небольшим, и семнадцатилетней Афоне, само собой, эта цифра казалась приметой глубокой, сокрушительной старости. Сияющая юность совершенно не способна смотреть в будущее, и многие молоденькие красотки, насмехавшиеся над внешностью и образом жизни императрицы, дотянув с годами до ее возраста, оказывались сущими развалинами, лишенными живых желаний и обремененными хворями, а также лютой ненавистью и завистью к молодежи. Этот трагикомический круговорот постоянно совершается в природе: юность насмехается над старостью и презирает ее, а старость ненавидит юность... оба конца этой вечной палки начисто забывают свое прошлое и не видят будущего...
Афоня смотрела на подол платья государыни, а видела ее улыбчивое лицо, ее синие глаза, ее изящный, маленький ротик, чуть приоткрытый в улыбке... Шея у Елизаветы была такая гладкая, и грудь пышно, дерзко поднималась над корсетом... Афоня ощутила себя плоской доской и чуть ли не впервые в жизни подумала, что обнимать ее тощие кости мужчине вряд ли окажется приятно. То-то причитала на примерке модистка, изо всех сил стягивая на ней шнуровку лифа: «Ваша фигура портит изысканный фасон моего платья, мисс! Здесь нужна грудь, ах, неужели нам придется сделать для вас подкладочки? Боюсь, этого не избежать!» В самом деле, Афоня знала, что ее груди приподняты двумя мягкими валиками, подложенными в лиф, именно поэтому они приобрели такие мягкие, округлые очертания, а без этого-то... Она ощутила, как предательские, столь долго сдерживаемые слезы наконец-то подкатили к глазам и... о боже мой! – одна из них капнула на широченный подол императрицы...
Афоня смотрела на темное пятно на бледно– зеленом шелке. Этот цвет ей что-то ужасно напоминал! Кажется, он называется «травяной нежности»? Ой, да ведь ее собственное платье точно такого же цвета!
Афоня, забыв о протоколе, не дозволявшем выпрямиться до тех пор, пока государыня не пройдет мимо или не заговорит с ней, подняла голову и узрела прямо перед глазами лиф императрицы, переходящий в нижнюю юбку более темного зеленого оттенка... Боже, да ведь точно такое сочетание цветов, как у нее! Разве что кружева вокруг выреза и под рукавам не тускло-белые, а вовсе нежнейшей, едва заметной зелени, словно цветочные бутоны.
Девушка вовсе не была искушена в тонкостях придворной жизни, но она принадлежала к женскому полу, а потому некоторые вещи знала и понимала просто потому, что с их знанием и пониманием представительницы этого пола появляются на свет. Даже не с материнским молоком впитывают – знают с того мгновения, как издали свой первый крик. Так вот – нет, ну просто не существует женщины, которая была бы в восторге, увидев точную копию своего наряда на другой. Чувство, которое их в это мгновение начинает обуревать, может быть названо яростью. И больше никак.
Именно ярость испытала Афоня в это мгновение – но тотчас на смену ей пришел ужас. До нее доходили слухи, мол, страсть к нарядам и к уходу за своей красотой у русской императрицы граничила с манией. Как говорится, всяким модам свойственно подвергаться преувеличению, переступая границы. У Елизаветы в позапрошлом году, при пожаре одного из ее московских дворцов, сгорело четыре тысячи платьев. Впрочем, их еще оставалось десятка полтора тысяч, да плюс полные сундуки туфель, шелковых чулок, сотни кусков французских тканей. Многие платья она не надела ни разу в жизни, потому что более всего любила светлые или белые материи, затканные золотыми или серебряными цветами, а темные так и оставались в шкафах. Впрочем, чтобы, господи помилуй, мимо нее не прошло ничто новое, прибывшее из королевства мод, она приказывала своим поверенным немедленно посещать все прибывающие в Санкт-Петербург корабли и покупать все новинки, привозимые ими: прежде, чем кто другой увидит, говорила Елизавета Петровна... И надо же, чтобы из всего изобилия нарядов для сегодняшнего бала императрица избрала именно этот! Бывают в жизни неприятные совпадения, но такого не могло измыслить самое пылкое воображение!
Афоня слышала некий рассказ, изобличающий причудливый (скажем так) нрав государыни. Как-то раз она вдела в прическу розу, идя на бал, но запретила всем своим придворным дамам украшать себя цветами, дабы никто не мог с ней сравниться. И вдруг видит прекрасную розу в волосах статс-дамы Натальи Федоровны Лопухиной! Эту даму Елизавета ненавидела – за близость к прежним правительницам, Анне Иоанновне и Анне Леопольдовне, за высокомерие, с которым та и ее любовник Левенвольде относились к заброшенной Елисаветке... Памятуя, что Степан Лопухин, муж Натальи Федоровны, дальний родственник самой Елизаветы по линии отца, она, войдя на престол, его всего лишь оставила сидеть в Москве. Левенвольде отправился в сибирскую ссылку, а Лопухины отделались небольшим испугом. Так зачем же будить лихо, когда оно тихо?! Зачем этак выставляться?!
Императрица сочла подобную браваду Лопухиной оскорбительной. Трепеща равным образом от лютого гнева и от предвкушения предстоящего отмщения, она большими шагами подошла к Наталье Федоровне и вдруг рявкнула, перекрывая музыку:
– На колени!
В зале настала мгновенная тишина. Лопухина стояла неподвижно: то ли не сочла нужным повиноваться, то ли не поверила ушам, услышав этот почти гвардейский окрик, вполне достойный самого Петра, который, когда надо, умел так возгласить, что стеклянные кубки раскалывались вдребезги. Тут Елизавета нетерпеливо, зло ударила Наталью Федоровну по плечу, и та невольно рухнула на колени. Продолжая удерживать ее и не давая подняться, императрица крикнула:
– Ножницы мне подать!
Настало секундное замешательство, после коего ножницы были извлечены бог весть откуда, быть может, даже из-под земли, и поданы на серебряном подносике. Дрожа от ярости и наслаждения, Елизавета схватила их правой рукой, в то же время левой вцепившись в прядь светлых волос, украшенную розою.
