Текст книги "Еще одна из дома Романовых"

Автор книги: Елена Арсеньева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

* * *

Леля и в самом деле едва сдерживала смех, когда слушала Владимира Александровича. Нет, она смеялась не над великим князем – напротив, его обстоятельность показалась ей умилительной, трогательной и очень милой! – она смеялась над своим желанием воскресить прошлое. На самом деле Владимир Александрович был похож на него только ростом – ну и голосом, так что наставшая в первый миг оторопь тотчас и миновала. И потом, Владимир Александрович – великий князь, а тот был просто какой-то штатский мужчина, в объятиях которого Леля провела самую необыкновенную ночь на свете – и это при том, что они просто сидели на набережной, крепко обнявшись, и Леля плакала и плакала, говорила и говорила… Он не назвал ни имени своего, ни чина, она тоже не назвала себя. Когда начал брезжить рассвет, он немного проводил Лелю по Гороховой (довести себя до дому она не позволила), вежливо простился, повернулся и ушел. С тех пор прошло уже несколько лет, а она все не теряет надежды найти его, узнать… поблагодарить, ведь он спас ей жизнь, которую Леля считала конченой… А с минуты их встречи все в этой жизни переменилось самым волшебным образом! И прежде всего переменились их отношения с Эриком.

…Тогда она вернулась домой совершенно обессиленная, выплакавшая все слезы и принесшая все пени небесам. Он, спаситель ее, только молча слушал, изредка столь печально вздыхая, что можно было легко догадаться – у него тоже в жизни далеко не все гладко. Но даже если так, он взвалил на свои плечи еще и Лелин груз.

Подходя к дому, она была невероятно спокойна. А между тем ей следовало бы поволноваться. Если черный ход, которым она вышла, окажется заперт (а его всегда запирали на ночь, чтобы в дом не мог проникнуть никакой лихой человек!), придется звонить с парадного, будить швейцара… Господи, можно вообразить, что сделается с этим почтенным человеком, когда он увидит госпожу Пистолькорс из второго номера на улице ночью, растрепанной, в одном только капоте и ночных туфлях без задников, без чулок, без корсета… без мужа или любого приличного сопровождения! Как бы с перепугу не вызвал полицию, ведь не станешь ему объяснять, почему решила выйти из дома?!

Хотя можно сказать, например, что она сомнамбула. Да-да, лунатичка! Ну вот и нынче ночью выбралась на карниз, чтобы прогуляться, – ну и свалилась, оттого так вся растрепалась.

Тут Лелю начал разбирать нервный смех, который она нипочем не могла унять. Не присмирела, даже когда обнаружила, что дверь черного хода и впрямь изнутри заперта. Странным образом она ничуть не разволновалась, спокойно вернулась к парадной – и тут увидела, что дверь приоткрыта!

У коновязи нервно перебирал ногами усталый, взмыленный конь.

О том, чего Леля больше всего боялась – о возвращении Эрика! – она почему-то даже не подумала. Подумала, что кто-то прибыл с известием… к кому? Возможно, к штабному генералу Ивакину, жившему в третьем этаже?.. Вот швейцар и отпер дверь в неурочное время, а закрыть забыл!

Это, конечно, было чудо и Божий промысел, за который следовало поблагодарить судьбу, но Леле сейчас было не до того, чтобы бить благодарственные поклоны.

Она мигом скользнула внутрь и, как на крыльях, взлетела во второй этаж, который занимала квартира Пистолькорсов. Теперь предстояло войти туда… Но Леля не успела придумать, что будет говорить перепуганной прислуге (ладно, если откроет Анюта, ей вообще ничего не нужно объяснять, а если дура-кухарка, которая встает раньше всех?!), потому что обнаружила, что отворена и квартирная дверь.

Чудеса просто-таки громоздились одно на другое!

Она, не трогая двери (та скрипела, а лакей, он же – истопник, никак не мог удосужиться смазать петли!), протиснулась в прихожую и, заслышав где-то в глубине комнат взбудораженные голоса слуг, испугалась в первый раз за эту ночь, потому что слышны были и голоса няньки старших детей, и кормилицы младшей девочки. Неужели что-то с детьми?! И двери открыты потому, что к ним вызывали врача.

Она так и полетела по коридору на голоса – и наткнулась на полуодетую Анюту со свечой в руке. Та окинула изумленным взором Лелю в измятом капоте, растрепанную, – и даже рот зажала себе свободной рукой, чтобы не вскрикнуть, но тут же овладела собой и проговорила:

– Ах, барыня Ольга Валерьяновна, наконец-то вы изволили проснуться! Я уж не знала, как вас добудиться, стучу, стучу в вашу спальню, а вы не отворяете…

– Да что случилось? – спросила Леля, на лету принимая подсказку и зевая. Изображать ей ничего не приходилось, потому что спать вдруг захотелось ужасно, несмотря на вспыхнувшую тревогу. – Что за шум? Что случилось?! Дети здоровы ли?..

– Курьер прибыл из Красного Села, – сказала Анюта, сочувственно глядя на барыню. – С его благородием беда…

Леля только и успела всплеснуть руками, как из освещенной гостиной показался человек в конногвардейской форме:

– Сударыня, я прислан из Красного Села сообщить вам, что супруг ваш тяжело пострадал и находится сейчас под наблюдением врачей. Говорят, желательно было бы, чтобы вы прибыли незамедлительно. В город перевозить его боятся, поскольку состояние тяжелое…

Курьер говорил быстро, сочувственно, а Леля как стояла, прижав руки к горлу, так и двинуться не могла. Как же ей еще на улице в голову не пришло, что курьер мог прибыть не к Ивакину, а к ней? Да просто потому, что она вообще забыла в эту ночь о существовании в ее жизни мужа. Вот и сейчас… Она должна была испытывать страх за жизнь Эрика, да и страх за себя – а если с ним и в самом деле все плохо, как же она останется – вдовой с тремя детьми?! Как будет их поднимать?! Легко ли?!

Но тревога мигом улеглась. Как если бы кто-то всеведущий посулил ей, что все будет хорошо, и не просто посулил, а клятвенно пообещал, да еще печатью заверил!

Леля пролепетала, что нынче же отправится в Красное Село, и приказала кухарке напоить курьера чаем и накормить завтраком на кухне. Та отправилась спешно раздувать самовар, истопник поспешил к плите. Потом Леля спросила у нянек, как дети. Все трое малышей спокойно спали. Да и неудивительно: на часах едва пробило пять.

Леля отогнула штору, посмотрела в окно: рассвет уже разгорелся вовсю, пышный июльский рассвет…

– Анюта, мне надо прийти в себя, – чуть слышно пробормотала Леля, помня о том, что ее могут услышать обе няньки и вторая горничная. – Это известие меня… подкосило. Начните собирать мне вещи в дорогу, пусть наймут карету… хотя нет, я поеду поездом. Анюта, погляди, во сколько можно выехать?

Анюта ринулась в прихожую, где в столике под зеркалом лежали расписания Балтийского и Московского путей сообщения.

Железную дорогу до Красного Села открыли уже больше десяти лет назад, однако Леля не любила поезд. Но если посылать за извозчиком (собственного выезда у Пистолькорсов не было, слишком дорогое удовольствие, довольно того, что три коня стоят в гвардейской конюшне, к тому же в Петербурге так много извозчиков, что легко нанять в любую минуту!), то можно выехать хоть через полчаса. Поезд же отправляется по расписанию, и не раньше восьми утра…

– В половине девятого отправление, – выглянула из прихожей Анюта. – А следующий – в одиннадцать часов пойдет.

– Извозчик пусть к половине восьмого тут будет, – велела Леля. – Слышите? Анюта, собирай и свои вещи, поедешь со мной. А мне надо… мне надо немного полежать, это известие меня подкосило… – Она пошатнулась, хватаясь за стену, потом слабым голосом велела сказать ей, когда пробьет семь, и побрела в кабинет Эрика. Упала на жесткий волосяной диван, на который даже не садилась никогда, настолько на нем было неудобно, и, натянув на себя плед, которым никто прежде не покрывался, до того он был колюч и груб, уснула без всякой подушки, уснула так крепко и сладко, будто спала в самой мягкой, самой удобной на свете постели.

Кое-как Анюта добудилась ее в назначенное время и помогла собраться. Ушлая субретка ни о чем не спрашивала, хотя любопытство ее так и разбирало. Однако Леля даже с ней не собиралась делиться тайнами своих ночных приключений! На извозчике она клевала носом, в вагоне дремала, и даже когда ей сообщили в красносельском лазарете, что конь штабс-ротмистра Пистолькорса на полном скаку споткнулся, упал вместе с седоком, да так, что всей тяжестью своей по седоку еще и перекатился, а лука седла пришлась как раз в низ живота, причинив сильные внутренние повреждения, – даже в эту минуту Леля едва сдерживала зевоту.

…Судьба, впрочем, оказалась к Эрику достаточно благосклонна. Он не умер от внутреннего кровоизлияния, чего опасались врачи, а довольно скоро начал поправляться, наотрез отказавшись выходить в отставку и взяв только непродолжительный отпуск для лечения. Организм у него оказался поистине богатырским! Вскоре он вернулся к службе; казалось, ничто не напоминало о падении, кроме… кроме того, что мужские функции его организма оказались подорваны. Отныне Леля могла не опасаться новых беременностей.

Сначала она была этому так рада, что едва могла изображать жалость к мужу. Потом почувствовала, что ей Эрика и в самом деле жаль. Потом она поняла, что жалеет, скорее, себя, а не его… Потом поняла, что ей все же многого недостает в жизни.

А впрочем… А впрочем, ведь и раньше от супружеской жизни у нее было ощущение, что она встает из-за пиршественного стола голодной! Но тогда хоть и была – пусть призрачная – надежда хоть когда-нибудь насытиться. А теперь такой надежды не осталось. Эрик навсегда останется импотентом.

Разумеется, Леля никому ничего не рассказывала. Предполагалось, что доктора тоже соблюдают врачебную тайну. Оставалось только диву даваться, каким образом об ущербности штабс-ротмистра Пистолькорса стало известно всем в полку и даже за его пределами, если судить по шуточкам великой княгини Марии Павловны!

А между прочим, Эрик Пистолькорс даже мысли такой не допускал – что над ним могут посмеиваться. Он был крепко прикрыт броней своей важности и самоуверенности! Каким-то неведомым образом ему удалось внушить себе мысль, что супружеские обязанности его больше не влекут потому, что служба всецело занимает его существо, что она подчинила себе всю его жизнь до такой степени, что ничему больше там нет места.

А между тем это ощущение физического голода, эта неутоленная чувственность придавали Леле особое, почти неодолимое очарование в глазах мужчин. Она ощущала их желание постоянно, тем более что теперь, освободившись от изматывающих беременностей, восстановив здоровье, она буквально нырнула в светскую жизнь – разумеется, не в жизнь шпаков, а жизнь полка. Теперь вокруг всегда были мужчины, смотревшие на нее жадными глазами. Все было почти как прежде, когда она, девушкой, могла вскружить голову любому кавалеру. Но тогда от нее требовалось только находиться рядом с мужчиной. Теперь, однако, Леля отлично понимала, чего ждут от нее многочисленные поклонники! Тем не менее пока ни один из них не возбудил в ней такого желания, чтобы она решилась забыть об осторожности. Кроме того, она безотчетно надеялась, что та волшебная встреча может повториться…

Миновало несколько лет. Вскоре пошли разговоры о том, что великому князю Владимиру Александровичу понадобился новый адъютант, а потому он внимательней присматривается к офицерам. Затем, когда Леля была ему представлена на рождественском балу, она поймала несколько раз его игривый взгляд и почувствовала, что сама оживляется.

Конечно, это опять был не он. Но чем-то похож… И кроме того, если уж вступать в эту игру, то сразу – сорвав банк.

Не то чтобы Леля хотела заплатить самую высокую цену за новое назначение мужа, хотя должность адъютанта командующего поднимала на очень большую высоту не только Эрика, но и его жену… Сильнее всего Леля хотела приключений, риска, полного своего перерождения!

Роман с великим князем, к тому же – командующим округом мог открыть Леле именно такую возможность. Хотя доводить дело до адюльтера она пока не собиралась.

* * *

...

«Александра мне очень нравится. Я вам уже писала, дорогая бабушка, что она двоюродная племянница Сергея. Она такая милая девушка, просто прелесть! Ее ум весьма оригинален. Мы с Сергеем всячески стараемся выразить ей свою любовь. Мы оба надеемся, что они с Павлом будут очень счастливы! К тому есть все условия, как известно!

Если бы вы только знали, что за прелестные стихи написал знаменитый русский поэт Афанасий Фет ко дню бракосочетания этих двух самых дорогих нам людей! Я перепишу их по-русски, однако постараюсь и перевести для вас. Конечно, мой перевод будет очень далек от совершенства, однако можете не сомневаться, что стихи в самом деле превосходны и, как мы с Сергеем думаем, вполне отдают должное и красоте этой милой девочки, и тому счастью, которое она принесет нашему дорогому Павлу, а также, надеюсь, и сама обретет в России. Вот эти стихи…

Поведай первую любовь

И возвести струнами лиры:

Кто сердце девы молодой

Впервые трепетать заставил?

Не ты ли, витязь удалой,

Красавец, царский конник, Павел?

Созданий сказочных мечту

Твоя избранница затмила,

Трех поколений красоту

Дочь королевы совместила.

Суля чете блаженства дни,

Пред ней уста немеют наши, —

Цветов, влюбленных, как они,

Двух в мире не найдется краше…»

Элла задумчиво рассматривала письмо, которое предстояло отправить в Англию. Королева Виктория очень хотела знать, как идет жизнь ее внучек, которые уже все вышли замуж! Она требовала, чтобы и Элла, и ее сестры сообщали ей обо всем – и о событиях, которые с ними происходят, и о своих мечтах, о мыслях, о тайных желаниях… Старшие сестры старательно исполняли волю бабушки. А вот у Эллы всегда было что скрывать. Перечитывая свои послания перед тем, как их отправить, она словно бы видела эти недописанные, тайные слова, фразы, которые совершенно меняли и строй письма, и его содержание.

Например, ее отзыв об этих стихах… Стихи, по мнению Эллы, были отвратительные! Напыщенные, выспренние, фальшивые, ходульные, к тому же написанные в подражание тому старинному наречию, которым изъяснялись русские, пока еще не цивилизовались благодаря Европе вообще, а в частности – благодаря бракам с германскими принцессами. Возможно, господин Фет выбрал этот стиль потому, что принцесса Александра – из Греции? А впрочем, она лишь родилась в Греции, а в ее крови нет ни капли греческой крови. Ее отец – датский принц Кристиан-Вильгельм-Фердинанд-Адольф-Георг Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбургский, который был избран на греческий престол, когда ему едва исполнилось семнадцать. Ее мать – дочь русского великого князя Константина Николаевича, королева эллинов Ольга Константиновна [14]14
  Об истории греческой королевы Ольги можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Русская лилия», издательство «Эксмо».


[Закрыть] .

Это были очаровательные люди, и они, и вся их семья очень понравились Элле с первой минуты знакомства.

Произошло это знакомство вскоре после свадьбы Сергея и Эллы, когда они втроем – молодожены и сопровождающий их Павел – путешествовали в Святую землю, потом разъезжали по Европе, а потом направились в Грецию. Причина туда поохать была – больные легкие Павла, так что сухой, жаркий воздух Греции ему рекомендовали врачи. Особенно целебным считался воздух острова Корфу.

Сергей, обожавший младшего брата, опасался отпустить его одного, но поехать без жены он тоже не мог.

В Афинах Павел вновь встретился с восемнадцатилетней Александрой, которую раньше видел только маленькой девочкой, да и то мельком. Теперь она стала светловолосой красавицей и, конечно, сразу же влюбилась в очаровательного русского принца.

Оный принц сначала всего лишь снисходительно поглядывал на девушку, которая была на десять лет младше и порой вела себя точно дикарка – особенно на взгляд утонченной, изысканной Эллы (девочка ужасно смешила Эллу своими повадками, подобно тому, как смешили ее в Афинах эвзоны – солдаты королевской гвардии, которые носили плиссированные юбочки, белые чулки и тяжеленные башмаки с помпонами!), но Александра источала такой нескрываемый восторг при одном только появлении Павла… Можно было подумать, что сам Аполлон явился смертной! К тому же Сергей уже не раз говорил, что брату пора подыскивать себе жену, а чем не хороша Александра?

Вообще не существовало ни единой причины, чтобы не сделать ей предложение, и, когда Павел отправился в Россию за разрешением к императору Александру, можно было не сомневаться, что он получит не только это разрешение, но и самое горячее одобрение.

Так оно и случилось, и вскоре Александра с отцом, материю и всеми своими восемью братьями и сестрами (Христофор был еще грудным младенцем!) прибыла в Санкт-Петербург, где предстояло сыграть свадьбу.

Наверное, столь торжественно еще никогда не встречали невест великих князей! Кортеж императорской семьи в сверкающих каретах двигался с Английской набережной (туда все прибыли из Петергофа, где августейшее семейство проводило лето) мимо Сената и Исаакиевского собора, затем по Невскому проспекту – к Казанскому собору и в Зимний дворец. Вдоль дорог стояли войска, толпился народ, все громкими криками приветствовали сказочно красивую принцессу Александру.

На другой день – это было 4 июня – состоялось венчание. Первую ночь новобрачные провели в Зимнем дворце – как, впрочем, и Сергей Александрович с Эллой в свое время, – а через день въехали в свой напоминающий итальянское палаццо Ново-Павловский дворец на Английской набережной (внутренний двор этого дворца выходил на Галерную улицу), приобретенный за миллион шестьсот тысяч рублей у Надежды Александровны Половцевой (по слухам, она была незаконной дочерью великого князя Михаила Павловича!), наследницы барона Штиглица, основателя Санкт-Петербургского торгового дома, – купленный вместе с грандиозной коллекцией живописи и переоборудованный под жилье для Павла Александровича и Александры Георгиевны.

Великий князь Сергей, который, конечно, очень хорошо знал столицу, рассказал жене, что этот уголок Санкт-Петербурга называется Коломна.

«Наш очаровательный дружеский треугольник превратился в четырехугольник!» – храбро шутила в письмах Элла, пытаясь и этой храбростью, и шуткой скрыть, сколь много значили эти слова.

Сначала она говорила: треугольник превратился в квадрат, но потом перестала употреблять это слово. Оказывается, квадратами называли убежденных противников тех, кого немцы насмешливо именовали Schwule. Конечно, в присутствии Сергея это могло показаться оскорбительным намеком, поэтому Элла упоминала теперь именно о четырехугольнике.

…Среди ее любимых фотографий была одна, сделанная в Париже, где они с мужем и Павлом заказали новые дорожные туалеты, а потом отправились в ателье, чтобы сфотографироваться в них. Один снимок был сделан сзади: они, Сергей, Павел и Элла, стоят спиной к камере, держась под руки – Элла между двумя братьями. Самый настоящий треугольник! И не странно ли, что Сергей отстранился от Эллы, а Павел стоит совсем рядом, почти прижавшись?!

О нет, внешне все так прилично – создается впечатление, что они с Павлом вдвоем рассматривают Сергея чуть издали… Кому придет в голову вдуматься, что чувствуют в это время Элла и Павел, наконец-то получившие возможность прижаться друг к другу?!

Эта фотография… Она точно так же правдива и так же лжива, как то письмо, которое Элла готовится отправить в Лондон.

Ее всегда удивляло, что ее слова могут выражать одни чувства – и в то же время таить другие. Как если бы после каждой фразы стоит запятая, а потом – хитрое, лукавое «но»!

Если бы Элла могла позволить себе быть правдивой, то дорогая бабушка была бы потрясена тем, что на самом деле думает, о чем мечтает и чего желает ее милая, послушная, скромная внучка! Так вот если бы Элла могла позволить себе быть правдивой, ее письмо выглядело бы так:

...

«Александра мне очень нравится (но я была бы счастлива никогда ее больше не видеть). Я вам уже писала, дорогая бабушка, что она двоюродная племянница Сергея (но не только его, а также и Павла). Она такая милая девушка, просто прелесть (но, во-первых, ее красота ужасно груба, в ней нет утонченности и одухотворенности, а во-вторых, она скоро увянет, ведь Александра совершенно не умеет за собой следить)! Ее ум весьма оригинален (но ведь так всегда выражаются воспитанные люди, если не хотят прямо назвать человека глупцом). Мы с Сергеем всячески стараемся выразить ей свою любовь (но на самом деле мы ее терпеть не можем, ведь мы оба страшно ревнуем к ней Павла, однако понимаем, что показать это нельзя даже друг другу). Мы оба надеемся, что они с Павлом будут очень счастливы (но это только слова, а каждый из нас думает только, чтобы Александра куда-нибудь исчезла из нашей жизни)! К тому есть все условия, как известно (но как нам было хорошо втроем, без нее, я отдала бы все на свете, чтобы вернуть прошлое)!»

Ах Боже мой… ну до чего нелепо все выходит в жизни! У французов есть выражение objet d’amour – предмет любви. Это тот, кого ты любишь. Но если он – предмет, почему нельзя запереть его, как любой предмет, на замок, спрятать в шкатулку, чтобы охранить от чужих взоров, а главное, самому ему не дать видеть окружающий мир?! Почему мужчина так нелепо создан, почему ему нужно физическое обладание любимой женщиной?! Почему он не ценит только любование цветком красоты, для чего нужно непременно сорвать его и вобрать в себя его аромат? Ведь цветок после этого завянет и не сможет уже радовать!

Элла не замечала, что противоречит сама себе. Objet d’amour, который она мечтала спрятать от всего мира, и мужчина, который жаждет сорвать цветок ее любви, – они были одним и тем же существом. И ужас этого противоречия как раз и заключался в том, что они с Павлом не имели никакого права любить друг друга – но едва дышали от любви и желания любви.

Брат Сергея, ее мужа, а значит, все равно что ее брат, Павел – был так красив! Это была иная красота, чем у Сергея, не красота никогда не тающего льда, а красота живого огня. Как чудесно было поначалу играть с огнем, всегда зная, что в любую минуту можно отдернуть руку и охладить ожог льдом. Но все чаще наступали мгновения, когда не хотелось руку отдергивать, а хотелось… сгореть!

И, конечно, это не осталось незамеченным мужем, который любил Эллу – так, как умел любить только он. Сергей испытывал страсть к красивым вещам и ненавидел, когда посторонние – даже брат! – брали в руки его любимые вещицы: статуэтки, украшения, книги. Он не был жаден – это можно назвать обостренным чувством собственности. Точно так же он не вынес бы, если бы его любимая вещь – жена – оказалась принадлежащей брату. Да и любому другому! Как-то раз в приливе высокомерного великодушия он сказал, что позволяет Элле завести любовника, ибо у него самого любовники есть, однако это были всего лишь слова, чтобы проверить ее, и Элла это прекрасно понимала.

Да даже если и не слова! Ей никто не был нужен, ни один мужчина, кроме ее мужа… и его брата!

Часто бывало, что, стоило Элле подумать о Сергее, как он непременно оказывался поблизости. Вот и теперь за дверью раздались его неторопливые легкие шаги, а потом и он сам появился на пороге – очень высокий, очень стройный, с точеным лицом и холодным взором.

– Сударыня, – сказал Сергей, входя в комнаты жены – великолепные покои бельэтажа, отделанные в стиле рококо, драпированные шелками с цветочными узорами. В мраморном камине мерцало пламя, которое тоже казалось шелковым. – Сударыня, я хотел поговорить с вами.

Элла подняла на мужа глаза, опустила зеркало, которое держала в руках. «Как же ты прелестна!» – снова и снова повторяло зеркало, и Элле никогда не надоедало его слушать. Вообще их покои тут и там были отделаны зеркалами, и однажды Константин, бедный поэт, осыпавший Эллу стихами (о, само собой разумеется, гораздо лучшими, чем те, которые сотворил неуклюжий рифмоплет Фет… возможно, потому, что объект и впрямь был достоин восхищения, а потому вдохновлял на подлинную поэзию, на стихи, которые словно нисходят с небес, а не высасываются с превеликим трудом из пальца?), однажды Константин что-то сказал на тему зеркального изобилия, а Сергей гордо заявил, что красота ее высочества достойна многократного отражения!

– Слушаю вас, друг мой, – ответила Элла, взяв письмо, сложив его и принявшись надписывать конверт.

– Мне чудится или вы стали реже видеться с Александрой? После нашего первого визита в их новый дворец вы там не появлялись уже два месяца! Вы даже не были со мной на освящении их новой домовой церкви!

– Я плохо себя чувствовала, – проговорила Элла, не поднимая глаз.

– Ну положим… – недоверчиво сказал Сергей. – Возможно, это правда, возможно, нет. Однако сейчас будьте честны! Мне кажется или вы в самом деле избегаете нашего брата… или его жену? Мне почудилось или вас чем-то не радует их брак?

– Уверю вас, что вам почудилось, – проговорила Элла, вновь поднимая на мужа свои чистые, удивительно прозрачные глаза.

– Надеюсь, что да, – усмехнулся Сергей. – Иначе я был бы вынужден напомнить вам о том обете, который мы давали с такой радостью, надеясь друг на друга, рассчитывая друг на друга… Могу ли я надеяться, что вы по-прежнему счастливы оттого, что мы принесли сей обет, или мечтали бы нарушить его?

– Не понимаю, отчего вы говорите это, – пробормотала Элла, в ужасе оттого, что готова выкрикнуть: да, мечтаю нарушить! Но не с вами, о мой супруг!

– Мне так показалось еще в Ильинском… Помните, мы ездили к Юсуповым, в Ракитное, там был еще какой-то нелепый праздник, ради которого нас с Павлом заставили нарядиться в ситцевые рубашки, а вас – в платье, вы еще так самозабвенно придумывали фасон, помните? А моя рубашка была из слишком тонкой ткани, и этот несносный мальчишка Феликс, это маленькое исчадие ада, все время норовил прощупать сквозь нее мои ребра!

Элла опустила глаза. Они с Сергеем были воистину достойны друг друга! Она до смерти стеснялась своих родимых пятен, а он – из-за больной спины – был вынужден носить корсет. Впрочем, Сергей был слишком высокомерен, чтобы стыдиться окружающих, полагая, что великому князю и брату императора не пристало смущаться косых взглядов невежественных подданных, однако все же старался быть всегда, даже в жару, в мундире. Когда поверх сорочки надевался чесучовый китель, ничего не было заметно, но порою, в самую ужасную жару, китель снимать все же приходилось, и тогда ребра корсета просвечивали, да к тому же иногда тихонько поскрипывали. Феликс, сын князя и княгини Юсуповых, был редкостно красивый, еще совсем маленький мальчик. К Элле он относился с нескрываемым обожанием, не ложился спать, пока она его не поцелует на ночь, а великого князя недолюбливал: то дичился и прятался, уверяя, что Сергей на него как-то странно смотрит и ему страшно, то, наоборот, украдкой подкрадывался и норовил прощупать корсетные кости. Конечно, Сергей раздражался, а кто не раздражался бы на его месте? Однако у Феликса был чудный, волшебный голос, и стоило ему запеть итальянскую песню «Occhi da lacrime», «Слез полны глаза», как Сергей смягчался. Он готов был слушать эту песню с утра до вечера и без конца просил Феликса повторять ее. В конце концов, Феликс почувствовал к ней великое отвращение и теперь при виде великого князя убегал с криком: «Io odio questa canzone! Я ненавижу эту песню!»

– Так вот, – продолжал Сергей, – я хочу напомнить вам один из домашних спектаклей… Собственно, вы, конечно, догадываетесь, о чем я говорю? Вы помните тот спектакль, сударыня?

– Да, я его отлично помню, – ровным голосом сказала Элла.

– Я тогда полагал, что преподал вам достаточно убедительный урок.

– Да, – после некоторой заминки вымолвила Элла. – Я… многое поняла.

– Тогда я тоже так решил, – кивнул Сергей. – Более того – мне казалось, что и Павел взялся за ум! Его брак – это лучшее, что могло произойти. И вам нельзя забывать о наших планах… Мы пожертвовали Павлом ради будущего. Кстати, он совсем не считает себя жертвой. Сегодня он мне с гордостью сообщил, что Александра беременна! Думаю, нам нужно навестить ее как можно скорее. Собственно, я предупредил, что мы прибудем нынче вечером, поэтому, если вы закончили с письмами, давайте собираться.

Понадобилось не меньше полминуты, прежде чем Элла кивнула и встала из-за стола, но говорить она пока не решалась: боялась зарыдать.

Все кончено, думала она, все кончено…

Но это ей только казалось.