Текст книги "Любовь и долг Александра III"

Автор книги: Елена Арсеньева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Как бы не пошли слухи, – с опаской произнес Вово, делая знак лакею, который подал ему вторую чашку чаю. – Как бы Вильгельм не начал болтать!

– Вильгельм не станет болтать, – возразил Строганов. – Напротив, он попытается сделать вид, будто ничего не происходило, что никакой пирушки не было. Вы разве не знаете, Владимир Петрович? Одна из… э-э… девушек, которые были приглашены для развлечения гостей, утром бросилась в море.

– Какой ужас! – воскликнул Мещерский. – Она жива?

– Нет, – вздохнул Строганов и перекрестился. – Это увидел один из слуг принца Оранского, он бросился спасать несчастную, но было поздно – она утонула. Ее вытащили мертвой.

Мещерский тоже перекрестился.

– Неужели не выдержала бесчестья?

– Ну, не будьте таким наивным, князь, – позволил себе легкую улыбку Строганов. – Ни одна невинная девушка не могла бы оказаться среди этих нимф Вильгельма. Насколько мне известно, он выписывал… девиц особого поведения даже из Парижа. Но та, которая утопилась, была из Германии, не то из Вестфалии, не то из Бадена.

– Ходят слухи, принц Оранский дружен с претендентом на баденский престол, с этим, как его, Адольфом-Людвигом? – безразлично проговорил Вово Мещерский, переходя к тартинкам с сыром и ветчиной, к которым пристрастился в Голландии, как и к малосольной сельди.

– Рыбак рыбака видит издалека, – пожал плечами Строганов, приступая к картофельному пюре и размышляя о том, что в России еще мало обиходна эта вкуснейшая еда – картофель.

Более к скользкой теме не возвращались.

– Уж не жду от жизни ничего я, и не жаль мне прошлого ни… нисколько? Нет, кажется, ничуть… правильно, ничуть. Я ищу… О mon Dieu, чего он там ищет, этот глупец?! – Мари сердито распахнула книжку, пробежала пальцем по строкам, нашла, прочла: – Я ищу свободы и покоя! Я б хотел забыться и заснуть! – Захлопнула книжку и сердито стукнула по ней кулаком.

Какая чепуха! Это невозможно выучить, потому что бестолково и написано ужасно! Как это может кому-то нравиться? Почему не читать стихи Andrè de Chènier, Alphonse de Lamartine, Victor Hugo, Alfred de Musset… Да мало ли прекрасных поэтов, которые пишут понятным, прекрасным французским языком! Да хотя бы Marceline Desbordes-Valmore, стихами которой Мари зачитывалась в Париже:

Когда он побледнел в тот вечер и затих, Взволнованную речь прервав на полузвуке; Когда его глаза из-под ресниц густых Мне душу ранили стрелой обманной муки; Когда его черты, как негасимый свет, Живая нежность озарила, Чтоб в сердце у меня оставить вечный след, – Он не любил, а я любила! [14]14
    Перевод М. Лозинского.


[Закрыть]

Стихотворение называлось «Память», и ах, mon Dieu, как же все ярко вспомнилось, ожило и засияло в памяти, затмив на мгновение действительность! За окном сеялся унылый гатчинский дождик, серое небо низко нависало над вымокшим парком, но Мари не видела этого – она всей душой, всем существом своим была тем ранним утром в малой библиотеке дома своей бабушки, княгини Мещерской, в Париже, роняла сладкие слезы над книжкой Марселины Деборд-Вальмор и мечтала о невозможном. Вдруг распахнулась дверь, и на пороге появился Жюль… как сбывшийся сон! Жюль Фурнье, виконт де Ламар, с которым она танцевала вчера на балу у графа де Ламар, куда была приглашена княгиня Мещерская, решившая – с чего бы это вдруг?! – сделать хоть что-то приятное нелюбимой внучке. Нелюбовь к матери Мари, бедной, нетитулованной дворянке, на которой против воли родителей женился сын княгини Мещерской, Элим, перешла на Мари. После смерти родителей та росла в доме Мещерских в Париже. На ее счастье, с годами она все больше походила на отца, и суровость княгини при виде синих глаз и точеных черт лица смягчалась. Тогда Мари покупались обновки и дозволялись радости жизни. Бал этот оказался такой же радостью. Нет, счастьем! Которое потом обернулось… ах, чем только оно не обернулось…

– Ничего не понимаю, – бормотала княгиня Мещерская на обратном пути, повинуясь привычке разговаривать сама с собой.

Мари, забившись в уголок кареты, витала в радужных облаках, почти не слушая ее, но слово «виконт» заставило ее встрепенуться.

– Виконт будто бы голову из-за девчонки потерял, – шептала себе под нос княгиня. – Все приличия нарушены! Танцевал только с ней! Я своими глазами видела несколько carnets de bal, в которые было вписано его имя, и я видела, как барышни вычеркивали это имя, потому что виконт забыл про приглашения и танцевал только с Мари!

Теперь девушка сидела насторожившись и слушала в оба уха, вся дрожа от восторга и в то же время опасаясь, что княгиня вспомнит о ее присутствии и умолкнет.

– Конечно, говорят, он отъявленный бабник, но все когда-нибудь берутся за ум, даже бабники, – продолжала бормотать княгиня. – А что, если он сделает предложение Мари? Это было бы великолепно, я бы наконец избавилась от забот о ней. Но нет, Мари слишком глупа, чтобы удержать такого мужчину. Робкая, скучная тихоня. Танцует прекрасно, стала по-настоящему хорошенькой, но этого мало, мало… ведь таких скромненьких и нерешительных красоток в Париже полно! Таких мужчин, как виконт, нужно хватать обеими руками и намертво пришивать к своей юбке. Но разве она способна на это?

Княгиня вздохнула и замолчала, а тут и карета остановилась. Бабушка не сказала Мари ни единого слова о прошедшем бале, и, если бы не подслушанный монолог, девушка так и продолжала бы предаваться розовым мечтам, однако теперь все эти воздушные грезы словно наполнились плотью и кровью, словно ожили.

– Что с вами, мадемуазель? – спросила ее горничная Клара. – Вы не заболели? У вас холодные руки и горячий лоб. Вас бьет дрожь! Ложитесь скорее в постель, а я попрошу Франца согреть вам молока. Ах, я совершенно забыла, что Франца сегодня нет и завтра не будет, он женится на этой хитрюге Мюзетте…

– Франц женится на Мюзетте? – воскликнула Мари, выплывая из своей блаженной задумчивости. – На младшей горничной? Ничего себе! Такой представительный, важный мужчина…

– Важный! – фыркнула Клара. – Когда мужчина видит хорошенькую девушку, он теряет всякую важность. Так произошло и с Францем. Он забыл о ней, когда соблазнил Мюзеттту. Но это было мимолетное увлечение. Для него не впервой сбивать с пути истинного глупеньких горничных, он думал, ему все сойдет с рук и на сей раз, но вот беда – Мюзетта после того, как отдалась ему, спохватилась, набралась храбрости и пожаловалась Мадлен, своей крестной.

– Мадлен? Камеристке моей бабушки? Мадлен ее крестная? И что же было потом?

– Мадлен приказала позвать Франца и заявила: или он женится на Мюзетте, как и подобает поступить мужчине, который похитил невинность юной девицы, или обо всем будет доложено ее светлости княгине, и та выгонит его вон без рекомендаций. Если же Франц женится на Мюзетте, он получит за ней прекрасное приданое и сохранит место в доме княгини. Разумеется, Франц согласился. И сегодня все слуги гуляли на их свадьбе.

– Как интересно! Но ведь он не влюблен в Мюзетту!

– Какое отношение любовь имеет к супружеству, мадемуазель? – усмехнулась Клара. – Главное – брак, положение, а чувства… К тому же умная женщина всегда сумеет заставить мужа полюбить себя. В конце концов, деваться ему уже некуда. Ох, мадемуазель, я болтаю, болтаю, а ведь вам давно пора спать. Прошу меня простить, спокойной ночи.

И, схватив свечу, она выбежала из комнаты, а Мари решила, что Клара так спешит, потому что надеется успеть на свадебную пирушку. Впрочем, это ее мало интересовало. Она снова уплыла мыслями к минувшему балу и долго не могла уснуть, а когда наконец уснула, снилось ей все то же: набегающие и утихающие волны вальса, по которым она плыла вместе с Жюлем де Ламаром, красивейшим из мужчин, виденных ею. И утром Мари не могла отвязаться от этих мыслей и мечтаний, а потому, увидев его ни свет ни заря в дверях библиотеки, она сначала подумала, что видит сон наяву.

– Что вы на меня так смотрите, мадемуазель Мещерская? – произнес Жюль. – Удивляетесь, что вам не доложили о моем приходе? Но я прошел через сад, потому что не мог достучаться. Такое впечатление, что все ваши слуги еще спят мертвым сном. Прошу прощения: я нарушил ваше уединение, но мне хотелось убедиться, что девушка, с которой я вчера танцевал и о которой думал всю ночь, не призрак. Мечтал увидеть вас, снова держать в своих объятиях…

Отбросив легкий плащ, он шагнул к Мари и поднял ее с кресла.

«Что это? – подумала она. – Он хочет со мной танцевать? Здесь, сейчас? Но я не успела одеться, причесаться… на мне только пеньюар… какой ужас… хорошо, что бабушка еще не вставала и не видит, в каком виде я принимаю гостя! Она вечно бранит меня за то, что я по полдня хожу неодетая!»

Но объятие Жюля мало походило на танцевальное. Он стиснул Мари так, что она не могла шевельнуться, а в следующий миг его губы прижались к ее губам.

«Боже! Я целую мужчину? Меня целует мужчина? Меня целует Жюль! Я целую Жюля!»

И она словно бы лишилась чувств… Наверняка лишилась, потому что, когда очнулась, обнаружила, что вновь полулежит в кресле, а Жюль наклонился над ней и с интересом рассматривает ее обнаженную грудь. Ленты пеньюара были развязаны, ночная рубашка спущена с плеч.

– Что вы… что это… – пролепетала Мари.

– Любимая моя, – страстно воскликнул Жюль, – да вы еще прекраснее, чем мне казалось вчера! Клянусь, вы просто чудо! Именно о такой девушке я мечтал всю жизнь, я искал вас… думал, что никогда не найду, и вдруг… Почему я не художник? Я написал бы ваш портрет! Ваша грудь достойна кисти Греза, ваши ножки – кисти Фрагонара, а складки вашей рубашки привели бы в восторг самого Ватто, который обожал писать одеяния прекрасных дам и особенно всевозможные складки. Впрочем, Ватто, пожалуй, решил бы, что складок как раз маловато… – И он резко смял рубашку Мари, да так, что обнажились ее ноги и низ живота.

Мари взвизгнула.

– Тише, – пробормотал Жюль. – Вы же не хотите, чтобы нам помешали?

Его губы снова впились в покорные губы Мари. И в это время рука его проникла между ее ногами и начала гладить то место, которое почему-то называют стыдным. Но Мари не чувствовала стыда, стыд потонул в невероятном блаженстве, заполнившем ее тело.

– Жюль, Жюль, – стонала она, хватая его за руку и думая только о том, чтобы его пальцы не прекращали ласкать ее.

– Моя милая, – нежно шепнул Жюль, – вам это нравится? Но я бы хотел, чтобы вы разделили наслаждение со мной. А ну-ка, пустите меня.

Он опять поднял Мари с кресла и сам уселся туда. Повозился со своей одеждой и притянул девушку к себе на колени, но так, что она вынуждена была усесться верхом. Она засмущалась, заупрямилась…

«Да ведь он соблазняет меня! Хочет, чтобы я ему отдалась! Но как же быть? Если я его отвергну, он уйдет, а если я ему отдамся, он станет смотреть на меня как на доступную женщину. А впрочем, это неважно, ведь он непременно женится на мне. Клара говорила, что всякий мужчина, который похитит невинность девушки, должен на ней непременно жениться. Пусть делает, что хочет, я готова на все, лишь бы он стал моим мужем. Бабушка говорила, что я глупа, робка и нерешительна? Что таких мужчин, как Жюль, надо хватать обеими руками и держать? Ну так я сделаю это!»

И она кое-как взобралась Жюлю на колени, раздвинув ноги и обнимая его как можно крепче.

– Не смущайтесь, любовь моя, представьте, что вы собираетесь пуститься вскачь, ну! – Жюль с силой потянул ее вниз, Мари ахнула, опустилась на что-то твердое и испустила пронзительный вопль боли. Жюль успел зажать ей рот, и крик Мари словно ударился в его ладонь. И в то же мгновение он сам застонал, рванулся, впился губами в шею Мари…

Нежность и любовь переполняли ее, она поняла, что сейчас Жюль испытывает то самое наслаждение, о котором ей доводилось читать в романах, однако там никогда не описывалось, от каких именно действий мужчины это испытывают. Теперь Мари знала: от слияния тел, от странной позы, от быстрых движений и от боли, какую они причиняют девушкам.

Вдруг Жюль резким движением сдвинул ее со своих колен. Мари кое-как прикрылась пеньюаром, чувствуя, как теплая жидкость течет по ее ногам. Она торопливо обтерла ноги полами. Жюль поднялся, поправил одежду, накинул плащ, надел шляпу…

– Мне пора идти, любимая. Умоляю молчать о нашем свидании… Я сам расскажу всем, кому следует об этом знать.

Поцелуй… затем Жюль сильно сжал ее грудь – и исчез так же внезапно, как появился. Мари, честное слово, могла бы считать случившееся продолжением все того же блаженного сна, который начался еще вчера, когда бы не боль между ног и не распухшие от поцелуев губы.

Что было потом… ну, она не слишком-то любила вспоминать то, что было потом.

Вдруг открылась дверь, и вошла княгиня: как всегда, даже дома, она выглядела так, словно в любую минуту готова была отправиться на бал: полностью одета, причесана и напудрена.

– Что такое, Мари? – недовольно спросила она. – Сколько раз я говорила вам, чтобы вы не бродили до полудня неодетой! Немедленно… А это что такое?

Она с ужасом смотрела на пеньюар внучки. Мари опустила голову. В самом деле, что это? Что за красные пятна раскрасили бледно-розовый шелк?!

– У вас настали… ваши женские дни? – возмущенно вскричала княгиня. – И вы осмелились выйти в таком виде из комнаты? Да вы рехнулись! А куда смотрела Клара, хотела бы я знать?

Мари хотела сказать, что Клары она сегодня еще не видела, как дверь библиотеки распахнулась и на пороге появилась ее камеристка.

– Мадам, прошу простить… говорят, в доме был виконт де Ламар, но неужели вам не доложили об этом?

– Виконт де Ламар?! – переспросила княгиня Мещерская. – Но…

Клара посмотрела на Мари и всплеснула руками. Затем взгляд ее обратился на княгиню… А потом они оба посмотрела на Мари с выражением такого ужаса, что девушка не выдержала и рухнула без чувств в то самое кресло, где только что лишилась невинности.

Миновал не один день, прежде чем она пришла в себя. Потрясение оказалось слишком сильным. В беспамятстве она звала Жюля, говорила с ним, просила снова поцеловать ее, и таким образом то тайное, о котором княгиня и Клара могла лишь догадываться, стало явным.

Конечно, Мари была убеждена, что Жюль придет просить ее руки, но вскоре княгиня сообщила: виконт де Ламар спешно уехал в свое имение в Бургундии, чтобы спастись от страшного скандала. Оказывается, в Париже образовалось некое тайное общество «Долой девственниц!». Состояло оно из первейших развратников, представителей «золотой молодежи», а главенствовал над ним Жюль Фурнье, виконт де Ламар… Приятели собирались у дома девицы, намеченной в жертву, выбрав время, когда она могла находиться одна, и один из распутников должен был спешно соблазнить ее или изнасиловать, чтобы потом, выйдя из дома и добравшись до друзей, с гордостью показать им свои чресла, испачканное невинной кровью. Жюль де Ламар безусловно лидерствовал в этой «забаве», но ему пришлось скрыться, чтобы избежать шума, который грозила поднять княгиня Мещерская, если Жюль не женится на Мари. Но он предпочитал скандал браку и жениться не пожелал. А княгиня сочла за благо поспешно уехать из Парижа в Россию и увезти с собой Мари. В Петербурге девушку оставили на попечение двоюродной бабки, Елизаветы Александровны Барятинской, урожденной княжны Чернышевой, а княгиня Мещерская отправилась путешествовать по Европе, ожидая, пока утихнет в Париже воспоминание о том позоре, которым покрыла ее внучка.

Жилось Мари в доме Барятинских печально, тетка держала ее в черном теле и не уставала попрекать. Так прошел почти год, пока Вово Мещерский не пожалел бедную Мари и не замолвил за нее словечко перед императрицей, благоволившей к этому веселому и велеречивому приятелю своих сыновей. Она велела зачислить его протеже в штат фрейлин.

При дворе Мари мгновенно расцвела, словно диковинная иерихонская роза, которую она видела на выставке цветоводов в Париже. Сначала это было что-то вроде комочка засохших корешков, но стоило положить комочек в воду, как он начинал распускаться и зеленеть. То же произошло и с Мари. Она сама себя не узнавала. Откуда взялось в ней веселье, живость, склонность к легкой и забавной болтовне, к необременительному флирту и порой к серьезным и задушевным беседам, которые так любили великие князья и их друзья? Очень скоро Мари почувствовала себя в своей стихии. Она нравилась здесь всем, она знала это! В мужских глазах она ловила вспышки жадного внимания. Говорят, мужчины чувствуют грех, их влечет к нему. Не потому ли она считалась такой привлекательной?.. Ни одна живая душа, кроме Вово Мещерского, не знала о грехопадении Мари. А он был не так глуп, чтобы проболтаться об этом. Он ведь и сам был отъявленный грешник, скрывавший свои противоестественные наклонности.

Мари безумно нравилось дурачить всех этих невинных юношей и девиц, которым она нравилась, которые восхищались ею. Теперь она не упрекала и не винила Жюля, напротив, с восторгом вспоминала его, потому что он словно выпустил на волю дремавшие в ней тайные силы очарования и смелости. Но вместе с тем Жюль разбудил и беса похоти, который порою изнурял Мари так, что она готова была отдаться первому встречному мужчине. Нет, желательно все же, чтобы этот первый встречный являлся высокопоставленной персоной и смог вознести ее на подобающее ей положение в обществе!

Одно время голова у Мари от собственной привлекательности настолько закружилась, что она начала строить глазки цесаревичу, но в его глазах встречала лишь холод. Чудилось, он видит Мари с ее хитрыми потаенными расчетами насквозь! И вообще, в нем было что-то такое отстраненное… как бы неживое… что Мари даже трудно было притворяться влюбленной.

Вскоре наследник уехал за границу, и внимание Мари переключилось на великого князя Александра Николаевича. Этот был проще, доступнее, но предпочитал говорить по-русски, был помешан на русской литературе, которая казалась Мари невыносимо убогой и нудной, а особенно на стихах Лермонтова. Мари ненавидела их всей душой.

Не то что стихи Марселины Деборд-Вальмор, которые она никогда не забывала:

Когда его черты, как негасимый свет, Живая нежность озарила, Чтоб в сердце у меня оставить вечный след, – Он не любил, а я любила!

Князь Мещерский писал в дневнике:

После трехнедельного пребывания в Схевенингене наступила пора с ним расстаться. Цесаревичу предстояло уехать для продолжения своего путешествия, меня же ожидала поездка в Англию.

Тяжелым камнем лег мне на душу последний день моего пребывания в Схевенингене. Во-первых, я расстался с великим князем, видя, как за эти три недели здоровье его несомненно ухудшилось. Во-вторых, за три недели мы сблизились в этой простой обстановке, как никогда нельзя было бы сблизиться годами в обстановке петербургской: проявилась потребность ежедневной задушевной беседы. А в-третьих, – и это было самое мучительное впечатление, – на душе осталось воспоминание нашего последнего вечера, нашей последней беседы перед разлукою.

Как всегда, вечером мы вышли гулять. Вечер был холодный, и море шумело страшно и уныло. Мы беседовали с цесаревичем более часа, и каждое его слово звучит в душе невыразимою болью. Несомненно, что в нем скрыта какая-то болезнь, которую доктора не видят. Он ее чувствует, но не показывает свои страдания.

Никогда так нежно и ласково не говорил со мною цесаревич:

– Вы не поверите, как я вам благодарен за то, что вы приехали с нами скучать в такое захолустье.

А когда я сказал, что благодарить ему меня не за что, ибо я ничего не испытал, кроме приятного для души, то цесаревич сказал мне:

– Если бы вы могли знать, что у меня делается на душе, вы бы поняли мою благодарность. Мне становилось легче, когда я с вами говорил откровенно.

Взволнованный этими словами, я спросил цесаревича, что он испытывает, чем страдает. На это он мне ответил:

– Трудно передать. Бывают минуты, когда гложет, не знаешь, куда деваться, выступает холодный пот, бред какой-то начинается в голове, и когда это проходит, является предчувствие смерти…

– Отчего же вы ничего не говорите доктору? Ведь тут есть хорошие доктора.

– Они скажут, что это нервы, действие морских купаний.

– Так позвольте, я поговорю с Шестовым.

– Нет, ни в каком случае. Ваш долг быть конфидентом только моей души… Может, это все и пройдет, и я опять молодцом стану… Одно мне тяжело в такие минуты – быть без Саши; его чистая и спокойная душа так на меня хорошо действует.

Я совершенно невольно стал ободрять цесаревича теми мыслями, которые мне приходили в голову, приписывая это мрачное настроение просто действию моря, тем более что и сам его испытывал.

– Может быть, и так, – произнес цесаревич. – Как воет ветер… Словно какие-то зловещие существа поют хором. Я слышал местные легенды: это поют русалки, которые давно не топили ни одного корабля. Вероятно, их голоса меня гнетут, но все-таки я ощущаю что-то нехорошее. Не браните меня за это: я говорю, что чувствую… А теперь поговорим о другом: у меня есть в Англии поручения…

Беседа стала как будто веселой. О боже, как в душе было далеко от веселья и как томительны были эти последние четверть часа прогулки, когда приходилось говорить об одном, а думать о другом.

Подойдя к дому, цесаревич остановился, протянул мне руку и крепко пожал ее.

– Все-таки, – сказал он, – спасибо вам за дружбу, за Схевенингенское свидание.

Какую мучительную ночь привелось провести, думая все о том же. И ветер так зловеще выл. Может, и правда пели русалки, мечтающие о загубленных душах моряков. Отчего-то я вспомнил ту девушку, которая погибла…

Утром мы собирались к первому завтраку. Все веселые. На прощание цесаревич еще раз выказал мне прекрасную деликатность своей души. По поводу разговоров о цели моей поездки изучить в городах полицию граф Строганов страшно на меня напустился за то, что я прежде всего не забочусь о своем образовании путем изучения шедевров, чуть ли не назвал меня варваром и т. д.

Затем пришлось прощаться. Скверная была минута. Расставаясь, цесаревич мне назначил приехать к нему в Дармштадт после его поездки в Данию.

Днем я уехал в Брюссель.

Дорогою, один в вагоне, я отдался размышлениям и воспоминаниям. Тогда я ничего не понимал в состоянии цесаревича: меня давили болезненные впечатления от предчувствия, что он нездоров и состояние его должно внушить тревогу; воспоминание о его душе, все это было тревожно, мучительно, но в то же время неясно, неопределенно, а потому мысль о грозящей опасности для его жизни не заходила в душу. Я именно думал, что это нервное действие воздуха, и предавался надежде, что, когда завершится его пребывание на берегу моря, цесаревич поправится.

– Нет, я не могу в это поверить! – Анхен фон Флутч смахнула слезы, которые так и лились из глаз, и с ужасом уставилась на кузена. – Какой кошмар!

– Да перестань, Анхен, – буркнул Адольф-Людвиг, откидываясь в кресле и уныло разглядывая стоптанные каблуки своих сапог. – Ну, велика беда! Не стоит так убиваться. Найдешь другую камеристку.

– Камеристку?! – сквозь рыдания вскричала Анхен. – Да она была мне как сестра! У меня не было лучшей подруги с тех пор, как я ее увидела! Не было человека ближе! И ты говоришь – не стоит убиваться?!

– Ну что делать, все мы когда-нибудь умрем, – пожал плечами Адольф-Людвиг. – Она сделала это первой. Жаль, что мы так ничего и не узнаем о планах русского принца. Получается, я зря послал ее в Схевенинген.

– Ты зря послал ее на смерть! – отчаянно закричала Анхен.

– Хватит орать! Неужели ты не помнишь? Она сама вызвалась помочь мне и проследить за русским принцем. И я отправил ее к Вильгельму Оранскому, который как раз собирался в Схевенинген, где находился принц. И если она по глупости утонула…

– По глупости? – ахнула Анхен. – Да ведь ходили слухи, что она утопилась!

– Ну вот, – развел руками Адольф-Людвиг. – Она утопилась. Сама. Она этого хотела!

– Но почему, почему она утопилась? – не успокаивалась Анхен.

– Да не знаю я! – раздраженно воскликнул Адольф-Людвиг. – И принц Оранский в своем письме написал, что он тоже не знает ничего.

– С ней там что-то произошло, – сокрушенно прошептала Анхен. – Я слышала о забавах принца Оранского. Может, она подверглась насилию, была обесчещена и не перенесла позора?

– Чепуха, – возразил Адольф-Людвиг. – Думаешь, твоя Флора была невинной девицей?

– Конечно!

– Да брось, я могу держать пари, что она давно утратила девственность. Поверь моему опыту: невинные девушки выглядят и говорят совсем иначе. Вот я, например, совершенно уверен, что мой приятель барон фон дер Шталле до сих пор не дал воли своей страсти к тебе. У тебя такой же глуповато-невинный вид, как и пять лет назад, когда я впервые тебя увидел. А твоя Флора была совсем другая…

– Да? – растерянно протянула Анхен. – Но мы постоянно находились вместе, моя матушка следила за ней так же, как за мной…

– Да брось, – дружелюбно махнул рукой Адольф-Людвиг. – Нехитрое дело – быстренько бросить палку и сделать из девицы женщину.

– Что ты говоришь?! – взвизгнула оскорбленная до глубины души Анхен.

– Да ничего особенного, – зевнул Адольф-Людвиг. – Перестань лить слезы, вот и все. Было бы по кому! Какая-то русская деревенская девка, ты ей слишком много позволяла, вот из нее и получилась потаскуха и истеричка, которая даже поручения моего выполнить не могла.

– Твоего поручения? – с ненавистью процедила сквозь зубы Анхен. – Ты хотел, чтобы она шпионила за русским принцем? Чтобы она выяснила его намерения относительно женитьбы на датской принцессе, о которой ты мечтаешь? И что теперь, когда нет Флоры? Кого из нас ты теперь попросишь разведать его планы? Вот я что тебе скажу: ни я, ни моя матушка не станем больше тебе помогать! И я буду счастлива, если русский наследник женится на этой Дагмар. Может, он будет с ней добр и сделает ее счастливой. А ты не умеешь быть добрым, не способен дать женщине счастья. Если ты не жалеешь даже мертвых, то не пожалеешь и живых.

– Кругом одни истерички, – раздраженно буркнул Адольф-Людвиг, вскочил с кресла и бросился вон из залы.

Анхен закрыла лицо руками и заплакала, не сдерживая себя. Смерть Флоры стала для нее большим горем. Зачем, зачем она поехала в Схевенинген? И Анхен, и баронесса пытались отговорить ее, но она твердила, будто хочет помочь Адольфу-Людвигу. Право, можно было подумать, что она вдруг отчаянно влюбилась в скандального претендента на баденский трон, однако Анхен отлично знала, что это не так. Она подозревала тайну сердца своей подруги… Однажды Анхен нашла под подушкой Флоры потертый литографированный портрет русского наследника… И когда Анхен принялась расспрашивать Флору о том, что это значит, та начала плакать, и слезы ее были так горьки, что Анхен отступила. Так и не узнала, почему Флора хранила под подушкой портрет цесаревича Николая. Вероятно, она вовсе не из преданности Адольфу-Людвигу решилась проследить за царевичем в Схевенингене. Что, если она не одолела искушения увидеть человека, которого любила?

Нет, этого не может быть, подумала Анхен. Ну с чего бы Флоре влюбиться в царевича Николая? Она и не видела его никогда в жизни, вот разве что позапрошлым летом, когда они все вместе ездили к дядюшке Анхен, курскому губернатору, и Флора была среди тех девушек, которые преподносили цветы наследнику престола. Ну и что? Это же мимолетная встреча…

Нет, печально покачала головой Анхен, она никогда ничего не узнает. Ни о любви Флоры, ни о тайне ее смерти. Никогда…

И она продолжала плакать, усевшись в то кресло, где недавно сидел Адольф-Людвиг. Наконец огонь в камине погас, догорели свечи, в комнате стало сумрачно. В окна бил дождь, налетевший откуда-то с севера, с тех морей, где окончила свою жизнь Флора. Анхен, всхлипывая, поднялась с кресла и подошла к окну. Дождевые потоки лились по стеклу, словно потоки слез. Она прильнула щекой к холодному, словно бы мертвому стеклу.

– Флора, – прошептала она. – Прощай, Флора…

Порыв ветра сотряс оконные рамы, пригнул к земле деревья, окружающие замок, взбунтовал волны Рейна, разметал тучи – и на миг слабый лунный луч проглянул в небесах, будто чей-то прощальный взгляд. А потом снова началась буря.

Девушка стояла на ступеньках и смотрела на приближающуюся карету. Рядом стоял король Кристиан. Этот день в конце августа выдался теплым, обычно в Дании в эту пору ветрено, холодно, и король был в одном мундире и треуголке, а девушка – в простом, легком белом платье с черным передником. Прическа тоже простая: тяжелая темная коса уложена в сетку.

Первым из кареты вышел граф Строганов, отвесил поклон, но девушка на него даже не взглянула, а продолжала смотреть на карету.

Но вот появился Никса – и лицо ее засияло такой счастливой улыбкой, что он не мог не улыбнуться в ответ. И несколько мгновений так и стоял, одной ногой на подножке, чуть пригнувшись, исподлобья глядя на датскую принцессу и блаженно улыбаясь.

«Это ты, – словно прошептал кто-то у него в голове. – Ты спасла мне жизнь, когда я полумертвый лежал на берегу моря».

Это была строка из «Русалочки», которую Никса часто читал в последнее время. Неудивительно, что именно эти слова вдруг всплыли в его сознании. Та постыдная ночь в Kurhaus произвела на него сильное впечатление, очистив плоть от томительных воспоминаний и тоски по русалке. А теперь принцессе Дагмар – он знал, он чувствовал это! – предстоит вылечить его душу, спасти его окончательно. Какая чудесная сказка, как гениально Андерсен рассудил: принцесса, живая и теплая, непременно должна одержать верх над призраком, посланницей потусторонних сил.

Эта мысль мгновенно промелькнула в голове, и Никса вышел наконец из кареты со счастливой улыбкой. Со стороны казалось, будто они с Дагмар отражают друг друга, потому что на их лицах сияло одинаковое выражение. И люди опытные сразу поняли, что присутствуют при рождении любви с первого взгляда.

Нет… Никса точно знал, что полюбил Дагмар гораздо раньше, чем посмотрел на нее, прежде, чем разглядел, что у нее карие глаза с необыкновенным выражением ласки и кротости, но вместе с тем очень проницательные, что она выглядит моложе своих семнадцати лет, маленького роста, необычайно грациозна и пропорционально сложена.

– Ваше высочество, – пробормотал Никса, едва сдерживая желание сказать: «Я вас люблю».

– Ваше высочество… – выдохнула в ответ принцесса, удивляясь, как ей удалось сдержаться и не воскликнуть: «Я люблю вас!»

– Мою дорогую дочь мы все зовем Минни, – сказал король, словно был самым обыкновенным человеком и это был не международный визит, а он встретился с Никсой – тоже самым обыкновенным человеком – где-нибудь в городском парке, после чего решил представить ему свою дочь… Хорошенькую и умненькую девушку, не более.