Текст книги "Любимая девушка знахаря"

Автор книги: Елена Арсеньева

Что рассказала бы Маруся Павлова, если бы захотела

Маруся и не заметила, как заблудилась. Узкая тропка, по которой она бежала так споро, как если бы впереди катился волшебный сказочный клубочек, петляла по лесу весьма прихотливо, и девушка не единожды похвалила себя за предусмотрительность, за то, что оделась по-походному. Иначе порвала бы свое платье до сущей лапотины. Ободренная солнечным днем и тем, что все так удачно получается, она бежала и бежала в глубь чащи, слишком занятая своими мечтами, чтобы примечать дорогу.

А мечты были смелы, мечты были опасны, Маруся это понимала, потому порой оглядывалась через плечо – мерещилось ей, будто кто-то идет следом... Но, конечно, шла по пятам одна только нечистая ее совесть, отягощенная грузом неистовых желаний и искушений. Золото, золото... А вдруг да посчастливится его отыскать? Здесь, в чаще, вдали от всяких могущих быть людских укоряющих глаз, она могла признаться себе, как смутила и совратила ее мысль о призрачном богатстве. О нет, даже смешно было подумать о победе какого-то там мирового пролетариата, о помощи несчастным голодающим неграм... Разве так уж сытно русским живется? У всех измученные лица, каждый над копейкою дрожит... Но и желания помогать ближним, соотечественникам не было у Маруси. Впрочем, даже незрелым умом своим она понимала, что в большой деревне под названием Нижний Новгород с золотом делать нечего, нужно подаваться куда-то в столицы, где есть возможность затеряться в огромной толпе не знающих тебя людей, начать иную жизнь, которая внешне не слишком будет отличаться от жизни прочих серых обывателей, но зато тайно...

Стоп. А что проку в тайне, размышляла с горечью Маруся. Что проку иметь двадцать пар фильдеперсовых чулок, если знаешь, что носить ты можешь только одни – нитяные? Что проку есть серебряными вилками со старинных фарфоровых тарелок, если знаешь, что тебя в любую минуту могут сослать на Соловки, как всех бывших нэпманов? Эх, жаль, опоздали Вассиан Хмуров и какой-то его неизвестный приятель, которому он верил, найти клад! Кабы лет на пять пораньше, когда еще оставалась хоть небольшая свобода дышать людям имущим! Теперь НЭПу конец... Впервые Маруся почувствовала, что жалеет о закрытии всех таких лакомых и дразнящих магазинов, игорных домов, ресторанчиков, которые раньше вызывали только зависть, и раздражение, и желание видеть их закрытыми. Оказывается, потому она так сильно злобствовала, что была подобна лисице из басни Крылова. У Маруси всегда была хорошая память, и ее ничуть не затруднило вспомнить сейчас искушения и мучения лисы:

 
Голодная кума Лиса залезла в сад;
В нем винограду кисти рделись.
У кумушки глаза и зубы разгорелись;
А кисти сочные, как яхонты горят;
Лишь то беда, висят они высоко:
Отколь и как она к ним ни зайдет,
Хоть видит око,
Да зуб неймет.
Пробившись попусту час целой,
Пошла и говорит с досадою: «Ну, что ж!
На взгляд-то он хорош,
Да зелен – ягодки нет зрелой:
Тотчас оскомину набьешь».
 

Да, глупо деньги иметь – но не быть в силах их потратить. То ли дело в буржуазных странах... Конечно, они загнивают и очень скоро вовсе загниют, но вот если бы там на какое-то время оказаться... пока хватит золота... можно было бы насладиться их красивой... пусть отвратительной и недостойной советского человека, но все же красивой, яркой, роскошной жизнью...

Ну да, а потом что? Потом возвращаться домой, к прежнему унылому существованию? Нет уж, если уехать, то чтобы не возвращаться. Кто знает, может, золота так много, что и на всю жизнь хватит...

Тут Маруся споткнулась о выворотень, протянувший свои иссохшие корни поперек пути, и очнулась от туманных, будоражащих мечтаний.

«Если бы в ячейке знали, что я так думаю, нипочем бы меня в комсомол не приняли, даже близко не подпустили бы», – подумала она, и впервые подобная мысль ее никак не раздражила, не напугала, а заставила просто пожать плечами. Да ну, подумаешь, комсомол, кому он вообще нужен, докука одна!

И все же она снова оглянулась с опаскою, как если бы кто-то мог подслушать ее немыслимые мечтания. Само собой, никого не обнаружила, зато увидела кое-что другое, например, то, что тропинка сзади куда-то подевалась. Посмотрела вперед – но ее не оказалось и там. Маруся стояла по колено в густой траве, нимало нигде не притоптанной, за исключением ее собственного, мятежно блуждающего, неуверенного следа. Девушка метнулась назад, какое-то время шла по своему следу, вне себя от страха, но скоро остановилась в нерешительности, озираясь и совершенно не представляя, куда идти. Вроде бы трава там, где она шла, должна быть примята, но она примята и в том направлении, и в другом... Куда идти? Солнце... солнце должно было передвинуться за это время с востока на запад, но Маруся никак не могла вспомнить, где оно находилось, когда она вошла в лес. Изо всех сил напряглась, представив деревенскую околицу, окраину леса, проклятущий аз, под который она так ошалело кинулась... Вдруг ей померещилось, будто что-то золотится впереди. И так приманчив, так загадочен и чудесен был тот блеск, что Маруся кинулась вперед, путаясь в траве, отшвыривая с пути сплетающиеся ветви... да и замерла, увидев невдалеке озеро, до краев полное расплавленного золота.

Рванулась вперед, готовая броситься туда, – и едва удержалась на краю лощины, затянутой золотистым туманом. Край резко уходил вниз, сквозь туман можно было различить вылезшие из земли корневища, кусты, потом туман сгущался и казался уже не золотым, а просто белесым.

Маруся постояла немножко, схватившись за сердце, которое чуть не выскочило из груди. Вот она, значит, какая, Золотая падь... вот они, обещанные мороки! Золото, золото... А на самом деле нет ничего, кроме обрыва да белесого марева.

«И что? И все?! – думала Маруся, чуть не плача. – Обманка, какая злая обманка!!!»

Нет, не все, поразмыслив, решила девушка через минуту. Вряд ли Вассиан Хмуров ушел бы, чтобы постоять на краю обрыва и посмотреть на призрачный блеск. За те годы, что он прожил тут, в Падежине, небось стаивал тут не раз, как и все прочие сельчане. Наверняка спускались они и в глубину оврага. Спускались, чтобы вернуться с пустыми руками и разнести по соседям легенду о мороках Золотой пади. Но ведь в последний раз Вассиан ушел и не вернулся. Ушел не один, а с каким-то человеком, которому верил. Может быть, тот знал о Золотой пади что-то другое, большее, чем знали прочие?

Может быть. Но как это узнать, как выяснить?

Да только одним путем – спуститься в овраг.

Маруся понимала – она зашла уже так далеко, что вернуться ни с чем будет сущей глупостью. Тем паче что она вообще-то не представляла, куда идти...

Для храбрости девушка куснула один раз хлеба и огурцом хрупнула. Запила глоточком воды и, зачем-то перекрестившись (ужасный, глупый предрассудок, конечно, но здесь, среди словно бы зачарованного леса, может, поможет и предрассудок, может, охранит, оградит от бед?), начала тихонько спускаться.

Земля уходила из-под ног, приходилось то и дело хвататься за траву и корни, торчащие из склона там и сям. Иногда, словно зубы какого-то древнего, полуистлевшего зверя, высовывались мшистые камни, на которых скользили грубые подошвы сапог. Маруся еле ползла вниз, с трудом различая путь, но совсем худо стало, когда над головой сгустился туман. Девушка вспомнила, как наблюдала иногда за птицами, летающими меж низких облаков. Порой они ныряли в белые пышные клубы, исчезали из глаз, а затем появлялись и сначала опускались к земле, словно их пригнетала некая тяжесть, и не тотчас потом взмывали в вышину. Теперь Маруся поняла, почему случалось такое: влажность напитывала их перья и отяжеляла. Вот и она вся словно бы погрузилась в облако, наполненное сыростью. Одежда стала тяжелой и влажной. Дышать было нечем, чудилось, легкие набухли водой. Посмотрела вверх, мучимая мыслью – не вернуться ли, но падь словно бы рассердилась на нее за нерешительность и сочла необходимым заманить в свои глубины: земля под ногами как бы потекла, Маруся взмахнула руками, пытаясь удержаться, но не смогла, шлепнулась на спину и несколько саженей прокатилась ногами вперед, задыхаясь от ужаса, – все время чудилось, что вниз ее тащит какое-то волглое чудище и вот-вот поглотит, вот-вот затянет в нутро свое!

Маруся закричала, однако крик ее канул в туман, словно в сырую грязную вату. И вдруг солнце сияющей плетью ударило по глазам... Скольжение остановилось. Маруся разомкнула испуганно прижмуренные веки и обнаружила себя лежащей на низком травянистом, с галечными залысинами, бережку небольшого озерка, аккуратного и приглядного, словно блюдечко. По окоему темнели камыши, но Марусю, словно нарочно, вынесло на открытый берег. Вода была так прозрачна, что видна была кладь галечника на отмелях. Кое-где, лишь изредка, поднимались из камушков ветвистые подводные растения, но в общем-то дно должно было оказаться относительно чистым. Маруся огляделась. Тишина, не души. Вода так манила к себе! Казалось, окунешься – и она смоет не только пот, но и страх, и усталость, и нерешительность, и сомнения, а может быть, не только смоет все это, но и наделит новыми силами и даже подскажет, как дальше быть.

Маруся огляделась. Ну конечно, она здесь одна, ни птичий, ни звериный, ни, само собой разумеется, человеческий глаз за ней не следит. Может, только рыбы смотрят из воды. Да ладно, рыбы никому не скажут, что видели голую Маруську Павлову!

Девушка разделась, разложила на кромке у воды вещи, впитавшие ее ужас и туманную лесную сырость, – пусть просохнут. И вошла в воду. Первые шаги по мелководью заставили засмеяться от веселящей прохлады, но чем глубже входила Маруся, тем холодней становилась вода. Ого, да ее, наверное, питают подземные ключи, так и кажется, что ощущается ледяное прикосновение глубинных струй к ногам. Запросто судорогой прохватить может, и, как ни жаль, придется отказаться от мысли сплавать вон туда, к противоположному берегу, где приманчиво желтеют кувшинки, и нарвать их себе на венок. Ладно, пускай русалки их рвут и плетут мокрые, осклизлые венки, а Маруся решила просто поплескаться на мелководье. Но даже здесь присесть в воду надолго было невтерпеж – мурашками так и пробирало тело! Она то опускалась на корточки, то вскакивала, по очереди поднимая ноги, чтобы немножко согрелись, ладонями зачерпывала воду, плескала ее на себя, рискнула на несколько мгновений согнуться и опустить в воду голову. Ух ты! Дух еще пуще перехватило, и даже уши, кажется, загорелись!

Наконец Маруся не выдержала и решила выходить. Ничего, и так ладно будет, самый злой пот смыт, она чувствует себя гораздо лучше. Девушка еще попила из сложенных ковшиком ладоней – вкус воды был хрустальней колодезного! Конечно, ломило зубы и лоб, но силы, чудилось, прибывали с каждым глотком, – потом повернулась к берегу да так и замерла: как раз между разложенным для проветривания платьишком и бельишком сидел человек и скалился, глядя на Марусю.

Это был Племяш.

* * *

Когда Алёна начинала читать письмо, пришедшее с электронного адреса samorod@mail.ru, у нее еще имело место быть некое чувство неловкости, однако к тому времени, как письмо прочиталось, от неловкости не осталось и следа. Все же послание имело к Алёне некоторое отношение! Речь в нем шла о чокнутых гостях, а она ведь именно в числе гостей. Правда, непонятно было, причем тут Чита. Что за непонятная метафора? Алёна никак не могла допустить, что Чита, обезьяна из фильма «Тарзан», может относиться к ней. Никакая она не обезьяна, а безусловная красавица. Что касается чокнутости, то тут вообще все чокнутые в этой деревне. Возьмем хотя бы упомянутую в письме Зиновию. Несомненно, имеется в виду та самая мымра, которая отшила их с Лешим при попытке проникнуть в монастырь. Зиновий Лакушин, написавший письмо, видимо, ее братец. Те самые, с дерева генеалогического упавшие! Ну и выбор имен... Вот уж воистину по натуре вышло, что брат и сестра – два сапога пара. Может, они близнецы? Хотя нет, судя по так называемому древу, Зиновия двумя годами старше. А о какой рукописи идет речь? Наверное, раз Феич так рвется ею завладеть, она очень ценная. Может, старинная? Раритет? Если по имени автора – Вассиан – судить, запросто может быть связана с какими-то церковными древностями. Кажется, был такой Вассиан Топорков – церковный деятель времен Ивана Грозного...

Алёна напрягла память и припомнила, что Вассиан Топорков был не просто церковным, но и государственным деятелем времен отца Грозного – великого князя Василия Иоанновича III. Но хоть при сыне государственной роли не играл, потому что глубоким стариком доживал век свой в монастыре, а все же в иных важных делах царь Иван Васильевич обращался к нему за помощью – вроде бы нарочно ездил к Вассиану за советом, когда Избранная рада стала предлагать ему ограничить самодержавную власть в стране. Ну, Вассиан выразился на сей счет весьма определенно – в том смысле, что в стаде пастух один и в доме один хозяин. Так что Иван на провокации Курбского и Адашева не повелся, за что они и мстили ему долго и гнусно, особенно переживший Адашева Курбский, первый, так сказать, русский диссидент. Алёна в своих исторических антипатиях ставила его чуть ли не на первое место, гнусного предателя, и с трудом удержала разгоравшийся в душе пожар возмущения, заставив себя вспомнить, что думать сейчас нужно не об Андрее Курбском, а о Вассиане. Правда, ей слабо верилось, будто в каком-то там Падежине могла заваляться оригинальная рукопись писем Вассиана Топоркова к великому князю Василию III. И, кстати, не факт, что в «мыле» Зиновия Лакушина говорится именно о Вассиане Топоркове. Мало ли Вассианов на свете!

На самом деле, наверное, мало. Имя все же редкое. Машинально – просто потому, что Алёна привыкла постоянно находить ответы на очень многие вопросы в Интернете, – она открыла «Google» и набрала слово Вассиан. Искалка без малейшего напряга выдала на гора целую кучу ответов. Большинство их было, конечно, посвящено все тому же Вассиану Топоркову, однако отыскались среди носителей имени, которое, оказывается, означало «простой», также и преподобный Вассиан Константинопольский, и Вассиан Тиксненский-Тотемский, не менее преподобный, и святой Вассиан Лавдийский, и опять же преподобный Вассиан, который в компании с неким Ионой носил прозванье Пертоминского, и епископ Тверской, и Вассиан Патрикеев-Косой, и некоторые прочие Вассианы, все больше великие праведники, схимники и постники. Читать про них Алёне оказалось жутко скучно, к тому же, невозможно было угадать, который из них привлекал внимание Феича и его родственников. Становилось ясно, что Зиновий, Зиновия и молчел на дороге, новоявленный Сусанин (наверняка у него диковинное имя Понтий), – те самые родственники Феича, которые вроде бы тоже занимаются знахарством, но которые находятся с хозяином дома-сарая в сложных отношениях. «Родственничек приблудный», – говорилось о нем в письме. И еще эта совершенно необыкновенная пара слов – «сукин внук»...

Алёна снова посмотрела на Феичево генеалогическое рукомесло. Ага, значит, у первого Тимофея имели место быть серьезные отношения с некоей Александрой, возможно, они даже были женаты... Но тут появилась Мария – и... и Тимофей номер один загулял весьма круто, даже сына на стороне родил. Конечно, потомки Александры сохранили о разлучнице недобрую память, то-то Зиновий назвал ее «Маруськой поганой». Хотя, может, и не ее – слишком уж долгоиграющая неприязнь. Ну, дети еще могут всю жизнь до старости ненавидеть вторую жену отца, но чтобы внуки унаследовали столь воинствующую неприязнь к разлучнице – смешно. А не кроется ли здесь нечто большее, чем незабываемый адюльтер Тимофея Первого? Судя по письму, означенная Маруська всем очень удачно головы морочила. Но по какому поводу? Вся семейка – знахари. Может быть, речь идет о каких-то знахарских тайнах?

Алёна еще раз перечитала письмо, никакого наводящего следа не обнаружила, но сочла, что самый интересный момент в нем – про сундук.

«Часиков так в девять вечера загляни в сундук. Как видишь, мы все знаем, балда ты!»

Что бы сие значило? Какие тайны скрыты в сундуке – тайны, которые вызнали Зиновий с Зиновией?

Алёна оглядела эту, с позволения сказать, достопримечательность Феичевой жилухи. Сундук как сундук, старый, потертый, ничего в нем нет особенного, кроме каких-то чрезмерно грубых углов, о которые Алёна изрядно побилась, и сметенного к нему мусора, свидетельствовавшего о том, что сундук не передвигали как минимум год. А может, и дольше. Почему Феич не переставит его в другое, более удобное место?!

Алёна задумчиво потрогала тяжелую, окованную железом крышку сундука – и не смогла удержаться, чтобы его не открыть. Вообще-то он был заперт на висячий замок... Заперт, но не замкнут, если кому-то что-то говорят такие тонкости значений двух этих синонимов. Дужки замка были просунуты в скобы засова, но на ключ не закрыты. И стоило Алёне коснуться замка, как дужка вывалилась и замок, как говорила бабушка писательницы, раззявился.

Тут, само собой, наша героиня воровато оглянулась – некоторые поведенческие штампы ужасно живучи в стандартных ситуациях! – а потом вытащила замок из скоб и распахнула крышку. И чуть не упала в злосчастный сундук, обнаружив не груду каких-то таинственных вещей, а... зияющую пустоту.

Из записок Вассиана Хмурова
Что рассказал дядька Софрон

«Белый тигр появился среди ночи под тихий звон колокольцев и перестук бубна. Увидал его часовой из-под стен острога – поднял тревогу. Кандальные смотрели сквозь щели бревенчатого частокола, крестились, грохоча цепями.

В доме, где жили бессемейные офицеры, пробудились все, прильнули к окнам. Стрекалов перекрестился, потом, словно стыдясь сам себя, покосился в угол комнаты, где стоял топчан, нарочно сколоченный для Акимки: тот накануне отъезда – сопроводительные бумаги из Хабаровки должны были прийти со дня на день – жил уже в гарнизоне, Стрекалов своего самородка ни на шаг от себя не отпускал. Топчан был пуст, Акимка сидел на корточках подле, смотрел исподлобья:

– Амба за мной приходил, да?

– Да показалось это, – неуверенно сказал Стрекалов. – Нету там никакого амбы. – И загородил окно спиной.

– Амба из рода Актанка, он не простит, что я хотел женщину Актанка за себя взять, – обреченно возразил Акимка. – Он за нее заступился, он хотел меня задрать, за Тати отомстить. Теперь он за мной будет до тех пор приходить, пока из дому не выманит и не задерет.

– Ты рассуждаешь так глупо, что мне даже спорить тошно, – раздраженно бросил Стрекалов. – С суеверами спорить – сам дураком станешь. За тобой, видишь ли, амба с того света явился... Больно много о себе воображаешь! Да и что, тигр с того света явился? Разве для тигров тот свет есть? Вот еще не хватало! Там небось людьми все занято и без тигров плюнуть некуда!

Стрекалов ворчал, ворчал, не заботясь о том, слышит его Акимка или нет, не понимая толком, себя он успокаивает или мальчишку.

– Амба, амба, уходи, амба! – донесся до него дрожащий голос Акимки, и Стрекалов, не выдержав, вдруг закричал, сильно высунувшись в окно:

– Амба, амба, уходи, амба!

Со двора кандальников донесся дребезжащий смех. Стрекалов пригляделся. Стражник Чуваев, держа в руке факел, стоял внизу, отгоняя каторжан от изгороди, и угодливо хохотал, твердя вслед за Стрекаловым:

– Амба, амба, уходи, амба!

Ни смеху, ни словам его никто не вторил: изгои, какими были каторжные, в своих тягостных попытках выживания быстро проникаются суевериями того места, где протекает их нерадостное бытие, цепляясь за тот проблеск надежды и успокоения, какие могут даровать им свое ли божество, чужие ли кумиры, привыкают трепетать тем же трепетом, каким трепещет окружающий их мир, а потому никто не спешил смеяться вместе с Чуваевым. Люди угрюмо крестились, расползаясь по своим углам и шалашам, которые ладили для ночлега, потому что внутри острога в душные летние ночи было невыносимо спать скопом.

Стрекалову из окна было видно, что почти все кандальные разошлись – около ограды осталась одна лишь фигура. Он узнал широкие, худые, сог-бенные плечи Максима Волкова.

– А ну! – прикрикнул на того Чуваев. – Чего припал к ограде, будто к родной бабе? Отцепись да иди на место!

Максим не шелохнулся. Тогда Чуваев подскочил к нему и пнул что было силы:

– Пошел, ну!

– Отставить! – закричал Стрекалов. – Волков, отойди от ограды! Отправляйся спать!

Максим, сбитый на землю, медленно поднимался на ноги. Звон его цепей сливался с заунывным звоном колокольчиков, доносившихся с острова, и Стрекалов с облегчением увидел, что тигр удаляется, тает в ночном тумане.

– Он уходит! – радостно закричал капитан, а каторжник внизу поднял к нему лицо, показавшееся бледным пятном:

– Сегодня ушел, завтра опять придет. За мной придет.

Стрекалов даже плюнул с досады:

– Ну вот, и этот туда же, еще один сумасшедший... А ну, иди на место, Волков! Спать иди!»

* * *

Нет, не в том смысле, что сундук был пуст. Черная пустота, которая была его содержимым, казалась бесконечной, но когда Алёна взяла фонарь, лежащий рядом с «береттой», столь же красивый, навороченный и неожиданно прогрессивный среди всего деревенского безобразия, и посветила в эту темную пустоту, оказалось, что сундук ведет в обычный деревенский подпол: то есть он исполнял роль очень своеобразной крышки подвала.

Надо сказать, что писательница Алёна Дмитриева не только любовные детективы мастерски валяла, но и считалась неплохим знатоком истории, а также была весьма искушена в русской демонологии, то есть в фольклорных байках о всевозможной нечисти. В безумные постперестроечные годы, когда каждый выживал, как мог, причем порою самым причудливым образом, Алёна и ее муж (ну да, наша феминистка-экстремалка и фуриозная эмансипатка тоже, как все нормальные женщины, сходила замуж, причем аж дважды) Михаил Ярушкин завели маленькое издательство и маленькую же книготорговую фирму. Все это, разумеется, благополучно скончалось, когда нахлынул, как цунами, знаменитый дефолт 1998 года, однако несколько весьма любопытных книг издательство «Русские купцы» (наша героиня обладала очень развитыми имперскими амбициями и не скрывала этого!) все же успело выпустить. Среди них была книжка под забавным названием «Как мужик ведьму подкараулил». Кстати, иллюстрировал ее Леший, и, если Алёна ничего не позабыла за давностию лет, именно по этому поводу они с молодым и тогда совершенно неизвестным художником познакомились и подружились.

Так вот о книжке. Она представляла собой невыразимо захватывающий сборничек коротеньких баек про всевозможную нечистую силу. Составила сборник сама Алёна, и не только его. Она вообще одно время очень серьезно занималась славянской мифологией и демонологией, запросто могла бы защитить диссертацию на данную тему, однако всякие ученые звания, чины и регалии ее никогда и ничуть не интересовали. Но, честно, трудно было бы найти человека, который знал большее количество страшилок из жизни банников, овинников, домовых, дворовых, водяных et cetera, et cetera. Поэтому неудивительно, что сейчас в голове Алёны мигом возникла парочка страшноватых сюжетов о так называемых подполянниках – то есть существах, живущих в погребах и подполах.

Некоторые исследователи русской демонологии относят их к семейству домовых, но очень многие выделяют как отдельный подвид. Подполянник никогда не показывается из своего обиталища – так же, впрочем, как амбарник, который практически не покидает амбара, или банник, приверженный исключительно бане. Зато на своей территории подполянник обладает полной и нерушимой властью. Нравом он весьма причудлив и очень любит щекотать под юбкой и рубахой баб, которые спускаются в подпол в темноте, ну а порою откровенно утаскивает юных красоток и живет с ними блудно, а иногда играет свадьбу. Предпочитает он девок, матушками своими нелюбимых и проклинаемых.

Увидев лаз в подполье, Алёна вспомнила одну историю про то, как некая девица получила письмо от своей сестры, неведомо куда сгинувшей после крепкого материнского: «Чтоб тебя черти взяли!» Эта пропавшая приглашала сестру на... свою свадьбу с подполянником. И девушка, вообразите, в назначенный час откинула крышку подпола, спустилась по лесенке, встала, как положено обрядно, расставив ноги, поглядела промеж них – и тотчас попала на преизрядную пирушку, во время которой за ней, к вящей ревности нескольких молоденьких кикимор, напропалую ухаживали самые привлекательные банники-овинники-сарайники– амбарники-дворовые-домовые-гуменники-поле– вые-стоговые-подорожные-перекрестные-лешие и разные прочие демоны обитаемых и необитаемых мест. Рассказывали, что приглашены были также водяные, омутники и болотники с русалками, омутницами и болотницами, но те прислали вежливые отказы: опасались развести своим присутствием избыточную сырость. Сестру невесты вышеперечисленные галантные кавалеры всячески завлекали остаться в подполе, однако она была помолвлена с самым обычным человеком и слова нарушить не могла да и, весьма может статься, не хотела. Ее отпустили восвояси, осыпав дорогими подарками, которые, лишь только она выбралась из подпола, оказались сухим назьмом и были с обидою выброшены в печку.

Вспомнив эту, очень может быть, совершенно правдивую историю, Алёна засмеялась и с новым вниманием принялась разглядывать сундук. Теперь ей стало понятно, почему он так странно стоял, – он просто прикрывал крышку подпола (видимо, у Феича имелись основания так поступать). Что же за тайна крылась в подполе? Из последних слов письма, впрочем, явствовало, что это был если и не секрет полишинеля, то некое его подобие. Во всяком случае, родственнички Феича тайну сию знали.

Стоп... А что, если человек, которого видела Алёна, пока висела вниз головой на массажном кресле, как раз и был одним из родственников Феича? Тем самым Зиновием, который прислал хозяину сараюхи прочитанное любопытной писательницей «мыло»? Теперь понятно, как он мог проникнуть в дом незамеченным Феичем. И никакой он, значит, не глюк – Алёна его и самом деле видела!

Видела, когда висела на кресле, а он стоял на руках. Ну конечно! Именно потому волосы его как бы стояли дыбом. Теперь понятно, почему он сравнил гостью Феича с Читой, с обезьяной. Потому что она висела! Ну и тип... Чувство юмора у него, конечно, патологическое. То, значит, красавица сексуальная и всякое такое, а то – обезьяна?! Понятно, ему не понравилось, что Алёна его узнала, то-то он торопился от нее избавиться, то-то советовал Феичу спровадить Читу в первую очередь! Что же все это может значить? И что значили его слова о каком-то Тимкином кладе?

Ответить на сей вопрос можно было только одним способом: залезть в сундук.

Алёна в который раз перечла письмо. Можно не сомневаться, что свой подпол Феич знает как свои пять пальцев. И что-то там ищет, причем очень старательно, пользуется для сего каждой свободной минутой (теперь ясно, что именно туда он нырнул, едва гости ушли от него днем, то-то Алёна его не обнаружила, вернувшись почти тотчас!), но уже почти отчаялся найти. Но все же там есть нечто, о чем он не знает. Очевидно, место, через которое в подвал проник Зиновий. Возможно, именно его Зиновий и покажет Феичу, когда тот, спровадив «чокнутых гостей», и в первую очередь Читу, спустится в девять вечера в подвал.

Так... Алёна посмотрела на часы. Время у нее еще есть. До девяти часов его вообще вагон, а до возвращения Феича и Лешего минимум полчаса. Ничего страшного не произойдет, если она быстренько влезет в подвал, бегло оглядится и немедленно вернется. Ни-че-го!

Успокоенная радикальным набором наречий, означающих ускоренный бег событий, Алёна закрыла Outlook, оставив открытым только документ с «генеалогическим древом», и, посмеиваясь над собой, взяла со стола «беретту». Видимо, наша героиня была не слишком обычной женщиной, потому что прикосновение к оружию ее не пугало, а ободряло, вселяло уверенность в себе. Наверное, это мужская черта... ну что ж, значит, в ее характере имелась мужская черта, которая только подтверждала Алёнину причудливую женственность – как исключение, которое всегда подтверждает правило.

«Беретта» была засунута за ремень джинсов. Она врезалась в живот, и Алёна в очередной раз подумала, что надо похудеть, чтобы «береттам», в случае чего, не во что было врезаться. Потом она вновь осветила подпол и увидела сбоку лесенку, весьма удобную для того, чтобы спуститься, а потом подняться. Крышка сундука, к сожалению, ничем не закреплялась, сразу прикрывалась, но фонарик светил очень хорошо. Клаустрофобией Алёна не страдала, да и не собиралась гостить в обиталище подполянников слишком долго.

Она хотела надеть шубку – снизу отчетливо нес– ло холодом, но тотчас передумала: в шубе станешь неповоротливой, да и пачкать ее о стены жалко. Алёна сняла со стула овчинную жилетку Феича – нагольную, мехом внутрь, истертую и поношенную, может быть, тоже принадлежавшую к числу фамильных Феичевых ценностей, так же, как сундук, и фундамент дома, и сам подпол, – надела ее и перелезла через борт сундука.