Текст книги "Превращение"

Автор книги: Елена Усачева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Не забывай, Германия в середине девятнадцатого века не была отдельным государством. Мелкие княжества входили в состав то одной, то другой страны, и держались они только на старинных правилах и обычаях. Революции и бунтари рождались либо западнее – в Испании, либо восточнее – в России. У Германии были деньги, но не было пассионариев.

– Ты хотел совершить революцию? – Я смотрела на правильно-красивое лицо любимого, всегда такое спокойное, и не могла представить его с винтовкой на баррикадах.

– Нет, пытался сбежать из дома.

– Далеко?

– Насколько хватало сил терпеть голод. Дня на три. Потом или меня возвращали, или я возвращался сам.

– Герой! – Я растрепала его челку.

– Ja, ein Held! [8]8
  Да, герой! (нем.)


[Закрыть] – грустно произнес Макс. – Пытаюсь вспомнить, почему я тогда выпрыгнул из окна. Мне кажется, из-за того же – из-за желания кому-то что-то доказать. Мать была такой идеально-правильной и погибла только потому, что я совершил ошибку. Любое мое самостоятельное действие вело к неудачам. Я даже умереть не смог. И это мне помешали сделать.

У вампиров весьма специфическое представление о спасении. Для них единственная форма жизни – быть вампиром. Я была с ним не согласна. Как прошло превращение Макса, я знаю только по рассказам. Его мать, сильный берлинский Смотритель, погибла, защищая сына. Поняв это, Макс шагнул из окна, но не умер. Рядом оказался Лео. Макс так же спас Маринку. Она сильно болела, была при смерти, и он сделал ее вампиром, спасая и от болезни, и от смерти.

– Вечно все делают за меня, – прошептал Макс.

– Неправда! – Терять мне уже было нечего. Я откинула одеяло и придвинулась к любимому. – Ты не видишь то, что делаешь сам. Наша с тобой любовь не зависит ни от чьего желания или решения.

Моей щеки коснулись осторожные прохладные губы.

– Я все время жду какого-то подвоха, – прошептал Макс мне на ухо. – Как будто время готовит нам страшную западню. То его много, а то вдруг становится мало. Мы ведь не торопимся в принятии решений?

– Торопимся? – Я чуть отстранилась, чтобы лучше его рассмотреть, но Макс прижал меня к себе.

– В жизни главное – не торопиться. Знаешь, что сгубило Ромео и Джульетту?

– Ссора родителей.

– Нет, они просто поторопились. Очень хотели получить все сразу, спешили избежать трудностей. Время сыграло с ними злую шутку.

Поторопились? Я вспомнила наш с Максом бесконечный бег. Если кто здесь и торопится, то наши преследователи, не мы.

Я поерзала, удобней устраиваясь рядом с любимым.

– Не думаю, что мы спешим. Ты немец. Ты спешить не умеешь. Ромео был итальянцем, а они по жизни бешеные.

– «Две равноуважаемых семьи в Вероне, где встречают нас события, ведут междоусобные бои и не хотят унять кровопролития…» – прикрыв глаза, процитировал Макс Шекспира. – Верона стоит на реке Адидже. Река впадает в Адриатическое море… – Он приподнялся на локте. – Ты права. Знаешь, я впервые не жалею, что шагнул в окно. Это был самый удачный поступок в моей жизни. Который привел меня к тебе.

От поцелуя привычно закружилась голова, и стало неважно, что было и что будет. Холод, комната, старая кровать – все уплыло вдаль и дало два прощальных свистка.

Я открыла глаза, на секунду забыв, где нахожусь. Рядом был только Макс и…

Вдруг вспомнила.

– Дракон! – зашептала я, выбираясь на край кровати.

– Он давно ушел.

Я непонимающе посмотрела на соседнюю кровать. Одеяло свесилось, подушка закинута в ноги. Куда делся Сторожев? Ах да! Сбежал еще в самом начале нашего разговора. Как только мы с Максом начали устраиваться на кровати, недовольно закхмекал, засопел, демонстративно долго искал свои унты и, забрав куртку, ушел на кухню. Там было теплее. И еще там была Маринка. Спокойной ночи, Дима! Приятных кошмаров!

– А мне никогда не хотелось сбежать, – призналась я, вновь устраиваясь на подушке.

– Так бывает, когда не знаешь, куда можешь прийти.

– А ты знаешь?

– Теперь – знаю. Я не могу предсказать, что будет конкретно, но как может быть, представляю.

– Все будет хорошо?

– Если мы будем вместе, то – да.

Я хмыкнула. Его бровь дернулась, пытаясь изобразить удивление, и я засмеялась в ответ. Будет хорошо? Возможно. Я же уверена только в том, что соскучиться нам точно не дадут. И первое января тому подтверждение. После такого начала года оставшиеся дни мы обречены провести в бегах.

– А что было потом? После того как Лео превратил тебя в вампира?

Макс лежал на спине, глядя в потолок. Вспоминал? На быстром режиме просматривал хронику минувших дней? Придумывал подходящий ответ?

– Я учился жить заново.

Из Макса мог получиться замечательный партизан. Он никогда не отвечает на вопросы.

Я недовольно поджала губы. Любимый скосил на меня глаза.

– Лео протащил меня по всем странам Европы. Я бесился, он все терпеливо сносил. Мне было тяжело примириться с тем, что наш мир подчинен правилам. Например, восходам и заходам солнца, смене времен года, циклу человеческой жизни.

– И ты смирился?

– Как видишь, – усмехнулся Макс. – Тебе же Лео рассказывал, что я не принимал участия во Второй мировой войне. Можно было проявлять чудеса героизма и спасать людей, как сам Лео. Можно было бродить по фронтам, пристраиваться к госпиталям, чтобы все время быть сытым, как поступала наша милая подруга Катрин. И это было бы по правилам. Я же соблюдать эти правила не хотел.

– Что же ты делал?

– Жил, читал книги, наблюдал восходы и закаты. В исторических архивах сохранилась информация о деревнях, которых не коснулась война. Их просто не замечали. Это были исключения из правил, жизнь не по законам.

– А разбитое окно как раз подходящее исключение из правил? – жалобно прошептала я. Оказаться во время войны в деревне, в сторону которой не полетело ни одной пули, наверное, замечательно, а жить в постоянном холоде уже не тек здорово.

– Да, с окном получилось не очень хорошо, – Макс встал, оставив после себя холодную пустоту, – Но я придумал, как тебя согреть.

– Холодно, – пожаловалась я, намекая на то, что ему не мешало бы вернуться.

– Сейчас приду.

На прощание он накрыл меня своим пальто. Я сильнее закопалась в одеяла, поджала ноги, в слабой надежде, что смогу создать себе островок относительного тепла. Долгие мгновения ждала, что согреюсь, но тело с моим ожиданием не согласилось. Меня стала бить легкая дрожь. Я клацнула зубами и заставила себя замереть. Дрожь осталась. Шла она почему-то не изнутри, а сверху. И не от меня, а от одеяла.

Кажется, я схожу с ума.

Дрожь от плеча скатилась к шее, ударила по носу. В панике я сбросила одеяла и села. Передо мной вибрировал телефон. Видимо, выпал из пальто. Я так укуталась в одеяла, что карман оказался наклоненным, и заработавшая трубка легко из него выскользнула. Мобильный лежал экраном вниз и, как настойчивая муха бьется головой о прозрачное стекло, стучался об угол подушки. Макс его почему-то не слышал, хотя его дрожание и противный вибрирующий «з-з-з» оглушал.

Надо было позвать Макса, но моя рука помимо воли потянулась к трубке и перевернула ее. Знакомый смартфон, небольшая плоская черная коробочка. На светлом экране что-то написано, судя по всему, на немецком, а снизу бежала строчка номера. Я успела ухватить только последние цифры: двадцать шесть – восемьдесят. Номер выскользнул снова. «Плюс тридцать три, шестьсот одиннадцать…»

Длинной змеей-удавкой цифры проплыли у меня перед глазами, скрылись в невидимые воротца и показались вновь из левых дверей компьютерной памяти. Еще один круг, и я наконец поняла, откуда я знаю высветившийся номер, – звонил Лео.

Телефон последний раз обиженно вякнул и замолчал, выкинув на экран информацию о пропущенном звонке.

Да, я не должна была этого делать. Это было пространство Макса, и я не имела права в него вторгаться. Но желание подтвердить догадку было сильнее. Экран стал обиженно гаснуть, и я, желая его пробудить, коснулась иконки с зеленой трубочкой. Смартфон ожил, показывая мне список звонков. Последний был пропущен, напротив него стоял красный крестик. Но был и еще один, с желтой стрелочкой в сторону номера, значит, звонили с этого телефона.

Плюс тридцать три, шестьсот одиннадцать… Мне Лео прислал эсэмэску, Макса предупредил в устной форме. Папа Король волнуется о своем подопечном.

Макс позвонил Лео, и нам теперь надо ждать гостей? Позвонил и ничего не сказал мне? Почему? Есть нечто, что надо скрыть от меня?

За дверью раздались шаги. Я перекинула телефон из руки в руку, соображая, что с ним делать, словно его недавняя вибрация, обозначившееся желание соединить богом забытую избушку рыбака с внешним миром, была чем-то наказуемым.

Макс вошел в комнату, принеся с собой резковатые запахи приправ. Я сунула телефон под подушку. И только потом сообразила – зачем? Ведь он лежал в кармане пальто!

– Держи, это тебя согреет.

В его руках была моя чашка, из которой поднимался дымок. Пахло корицей и кардамоном.

– Глинтвейн, напиток, бодрящий кровь. Он сейчас не лишний.

Быстро глянула на Макса, опустила глаза. Почему-то мне было страшно сказать, что я знаю о его звонке Лео, страшно задавать такой простой и такой ни к чему не обязывающий вопрос – чего нам теперь ждать?

Отхлебнула рубиново-красной жидкости, обожглась и, терпя боль, прошептала:

– У тебя в пальто что-то скрипело и ухало. Ты из леса принес лешего? Или душа лося пришла за отмщением? – Я приподняла уголок подушки, показывая задремавший смартфон.

– Версия с лосем мне нравится больше.

Макс забрал у меня чашку, сел на кровать и стал остужать глинтвейн, держа в своих ладонях. К телефону он даже не потянулся. Так и хотелось сказать ему: «Ну что же ты? Звонил Лео! Ты наверняка ждал от него известий. Вы о чем-то договаривались. Он сейчас скажет номер рейса, на котором прилетит, и тебе надо не опоздать его встретить!»

– Все, теперь уже не горячо.

Макс передал мне чашку, подвинулся на кровати так, чтобы мне было удобней сесть, не сильно путаясь в одеялах. Мой любимый старался мне угодить, а я не шевелилась. Сидела, чувствуя, как в памяти продолжает противно зудеть телефон.

«Он не хочет говорить. Он что-то опять задумал».

Не ощущая вкуса, сделала глоток. Глинтвейн не столько согрел, сколько родил раздражение. Меня вдруг взбесило, что я уже который день вынуждена жить в этом бардаке, запертая в снежном плену, откуда нельзя выбраться. И при этом не понимать, что происходит вокруг.

– Когда мы отсюда уедем? – Терпкий, с неприятной горчинкой напиток в меня не шел.

– Скоро.

Нет, Макс не будет смотреть, кто ему звонил. Кажется, он и так все понял. Больше того – знает, что ему хотели сказать.

– Когда?

– Когда прекратится метель.

– А она когда-нибудь прекратится?

– Дня через два-три. Все равно в такую погоду до нас никто не доберется.

«Как и мы не выберемся!» – хотелось крикнуть мне, но я сильнее поджала губы. Макс, всегда прекрасно чувствовавший мое настроение, спрыгнул с кровати, завесил разбитое окно одеялом, отчего недовольное гудение ветра стало глуше и грознее.

– Не нравится мне это место. Тревожное.

– Ты что-то видишь?

– Да. Страшные картинки. Словно зовут на помощь. Плачут. Это как-то связано с нами?

– Раз мы здесь, значит, связано.

– Кто же из нас будет плакать?

Риторический вопрос, из нас двоих плакать способна только я.

– Вряд ли повторится то, что уже было, – неубедительно успокоил меня Макс.

– А что было?

Он внимательно посмотрел на меня, и видение мгновенно вернулось ко мне, стирая перед глазами образ любимого. Страшное, перекошенное страхом лицо. Человеческое тело, падающее на дорогу сухой куклой. Ужас, мечущийся между домами.

– Неподалеку здесь была деревня. Ее не стало сорок лет назад. – Голос Макса был глух. Так, наверное, сказитель Баян начинал свои бесконечные песни.

– Почему? – Странно, что меня это раньше не заинтересовало. Счастье мое было безоблачно, ничего другого на ум не шло.

– После войны сюда пришли вампиры во главе с Эдгаром. Темная, всеми забытая поморская деревня. Они рассчитывали здесь неплохо провести время. Так и получилось. Смотрители опоздали. Спасать было уже почти некого.

– Зачем же сюда приехал Лео? Он не знал, что здесь произошло?

– Знал. После всего случившегося сюда не заглядывал ни один вампир. Это самое спокойное место на Земле. До недавних пор. Хотя я бы все равно не торопился отсюда уезжать.

– Вампиры ушли, остались Смотрители.

– Прошло сорок лет! Офис Смотрителей в Мезени утонул и паутине.

Я отставила чашку, сползла на подушку, демонстративно несколько раз подпрыгнула, выражая снос недовольство. Макс сел на соседнюю кровать, вытянул ноги.

В кухне вдруг стало тихо, отчего метель словно приблизилась. Ветер бросал в уцелевшие окна горсти колкого снега, как будто сухого речного песка. Он с шуршанием осыпался. Иногда попадались более крупные «камешки», и тогда стекло тонко сотрясалось. Внезапный сквозняк проносился по комнате, холодом мазал по лицу. Половицы вздыхали, и, как бы откликаясь на их жалобу, начинало тихонько завывать в трубе, печь, по желанию сумасшедшей щуки, трогалась с места и уплывала вдаль. Стон вырывался из трубы на улицу и возвращался к окнам, с шорохом пробегал вдоль стен, проваливался в сугроб и затихал. И потом вновь рождался тонкий, противный, на границе слуха визг. Нарастал, изображая из себя прибытие поезда, пытался прорваться в дверь, отчего створка недовольно вздрагивала. И тогда мне казалось, что те самые гости, о которых говорил Аскольд, уже подходят к дому, стоят под окнами, вздыхают, ждут своего часа. Я так и видела их темные ряды. Вот они сначала кажутся сгустками метели, но затем приближаются, видны их крупные фигуры, слышен их размеренный шаг, уверенная поступь. Гости ждут. Но стоит только шевельнуться, как они ворвутся в дом. А всё из-за того, что бежать надо было сразу, как только появились шведы, а не пережидать непогоду, слушая недовольный вой ветра.

– Это было бы по правилам, – говорит Макс и отворачивается.

Ну да, по правилам – держать карты на столе и каждый свой шаг обговаривать. Но честно никто ничего делать не будет, а потому надо придумать другой ход, который не впишется ни в одно правило!

Я засыпала, понимая, что вырваться из правила не смогу.

А за окном все топало, вздыхало, с шелестом переставляя сугробы с места на место.

Глава VII
СЕАНС ЧЕРНОЙ МАГИИ

Рядом шуршали. Звук был навязчивый, неприятный. Как будто нарочно! Я уже была готова метнуть во вредную Маринку подушкой, когда с грохотом упал стул и Дракон негромко чертыхнулся.

– Что ты потерял?

Хотелось спать. В комнату вернулось долгожданное тепло, под одеялом было хорошо. Но Дракон с настойчивостью маньяка продолжал копаться в чем-то шуршащем.

– Сторожев! Что тебе неймется? – Из меня сыпались жалобы. Где Макс? Пускай бы он уже покусал этого неспокойного любителя тьмы.

– Чего тут спать? Твои опять сбежали! – Дракон вытащил из пакета пару шерстяных носков и успокоился.

Я высвободила руки из-под одеяла и блаженно опустилась на подушку. Дракон здесь всего сутки, поэтому не привык к тому, что вампиры живут своей жизнью.

– Вернутся, – пообещала я.

– А если не вернутся? Ты видела, что на улице?

В комнате было не темно, а как-то сумрачно словно солнце пробивалось сквозь густую завесу облаков. Рамы засыпаны снегом. Подушка из окна исчезла, на ее место встало стекло. Макс подался в плотники?

– Дверь завалило, не открыть, – нервно сообщил Дракон, натягивая носки. – Я вообще не понял, как они вышли. Толкался, толкался, ничего не получилось. Кто придет – а мы тут как в ловушке.

– Кого ты ждешь? – Я глядела на окна и не понимала, откуда может исходить смутная тревога.

– Да хоть кого-нибудь. Чего мы зря торчим здесь?

– Почему сразу торчим? – Я выбралась из кровати, натянула сапоги, попыталась разглядеть что-нибудь сквозь окно, но оно было прочно забрано снегом. – Погода станет получше – уедем.

– По хорошей погоде что угодно можно сделать. Ты знаешь прогноз? Неделя холодов с метелями, а потом резкое потепление. Мы здесь либо замерзнем, либо утонем, когда пойдет вода.

– Не нравится – уезжай!

Макса я не чувствовала. Как и Маринку. Далеко они забрались.

– Щаз! Не дождетесь. Я здесь свое возьму.

Мне представилось, как Дракон, старый и дряхлый, с длинной бородой и кривыми узловатыми пальцами, сидит на пороге развалившегося дома. Крыша съехала набок, задняя стена ушла в землю, по ней ползет мох. А Сторожев все сидит, ждет своего звездного часа. Мимо проходят гоблины, драконы, пикси, зовут его с собой, предлагают помочь. Он отказывается. Ему нужны вампиры. Но их миграционный путь проходит чуть севернее, и Дракон просто не догадывается сдвинуться с места, чтобы их встретить.

– Бери, бери! Хваталки не порань! – буркнула я, надевая свитер. Как же он мне надоел! Всего день здесь, а достал, словно мы год общаемся.

Я отправилась на кухню готовить чай. Сторожев потопал следом. Нет, ну, шуршал бы своими пакетами в комнате!

Так мы и просидели с ним в раздраженном молчании, пока не появились наши милые вампиры. Макс был полон морозной бодрости, подарков и новостей. Для начала сообщил, что морозы продлятся еще несколько дней, а метели усилятся. Сгрузил на стол пакеты с продуктами. Сторожев первым сунул в них нос, и я подумала, что прибью его. Пришлось под внимательным взглядом Макса дышать глубже и натужно улыбаться.

Черт, черт, черт! Дурацкая ситуация.

Еще два дня я сдерживалась. Дракона иногда удавалось выпихнуть на улицу – вместе с Максом он откапывал входную дверь, ездил на снегоходе за топливом для дизеля. Остальное время не отлипал от меня. События со шведами убедили его, что если вампиры придут, то это будут мои гости. Я невольно начала жалеть, что больше никакие вампиры к нам не заявляются. Пришли бы поскорее, избавили меня от назойливой тени.

С каждым проведенным вместе часом Дракон становился все злее. Брюзжал, что его не понимают, что никто не хочет увидеть в нем того человека, каким он на самом деле является. Когда же Сторожев начинал говорить о своих сногсшибательных планах на будущее, я не выдерживала. Кидала в него подушками, требовала, чтобы он немедленно отвалил от меня. Тогда-то я впервые увидела этот взгляд. Дракон повернулся, глянул на меня исподлобья, и в его лице я увидела абсолютное сумасшествие. Его глаза почернели, налившись злобой, румянец сбежал со щек, кожа стала желтоватой, словно невидимый художник мазнул по щекам грязной акварелью.

Я попятилась, и все прошло. Передо мной стоял обыкновенный парень – румяный, круглолицый, слегка раздраженный, с обыкновенными светлыми глазами. Моргнула, прогоняя не то недавнее видение, не то картинку, которая сейчас была передо мной.

Показалось. Или это предупреждение?

– Чего моргаешь, как сова? – буркнул Сторожев.

Наверное, мы здесь все потихонечку сходим с ума Метель, изолированность в одном месте – это делает нас в чем-то ненормальными.

Я в очередной раз метнула в Дракона подушкой. Сторожев привычно выскочил за дверь. На пол брякнулась пухлая тетрадка. Бумажная обложка затрепалась. Листочки загнуты – тетрадку долго носили в скрученном виде.

А не тот ли это заветный манускрипт, куда Дракон записывал откровения Мельника?

– Передача «Очевидное – невероятное» у микрофона… – пробормотала я. – Вы в это не поверите, но увидите…

– Чего ты там лепечешь? – крикнул из своего укрытия Сторожев.

Я не стала трогать тетрадку руками. Присела на корточки, взглянула на приподнятую страницу.

 
Заговор обережный.
На Море-Окияне, на Острове Буяне
Дуб-Стародуб стоит…
 

– Не трогай! – У Дракона просто нюх на дела, направленные против него.

Продолжение заговора я не прочитала. Его словно кто-то нашептал мне:

 
Под тем Дубом Бел-Горюч Камень лежит,
Как того Камня никто не сгрызал,
Так и меня
Никто худым словом не достал.
Гой!
 

– Говорю тебе, не время! – Дракон отобрал тетрадку, скрутил и сунул за пояс.

– Не время, – согласилась я, прислушиваясь к скрипу и шороху, раздававшемуся как будто совсем близко. Кто-то сюда шел. Кто-то хотел мне что-то сказать?

А слышимый только мне голосок уже продолжал петь дальше:

 
Лада-Мати,
Мати воспета!
Помяни моего суженого,
За столом сидящего,
На полатях лежащего
Да во пути ходящего…
 

– Ничего у тебя никогда не получится, – ворчал Сторожев. – Тебе нужно дар передавать дальше. Хорошо попросишь, я возьму.

Его голос превратился в фон. Дракон что-то говорил о мировой несправедливости, о том, что не сразу понял, кого надо было на самом деле убить Я же смотрела в окно. Там стояла «березка». Глаза ее были, как всегда, опущены, рот плотно сжат. Весь облик призрачно колыхался, словно она размышляла, а не уйти ли ей отсюда.

– На Море-окияне, – манила к себе «березка», – на Острове Буяне Лежит Бел-Горюч Камень. На том Алатыре-Камне сидит Лебедь Белая…

Надо было идти к ней. Что-то «березка» хотела мне сказать. Но только без Сторожева.

Ветер постучал в стекло горстью колючего снега, напоминая о том, что хождение по сугробам сейчас не самое лучшее занятие. Но меня тянуло на улицу все сильнее и сильнее. У Дракона тетрадка с обыкновенными заговорами, которых можно в Интернете накопать пучок и три ведерка, за дверью же меня ждала целая энциклопедия…

Наших милых вампиров нет, останавливать меня некому. Хладнокровные рептилии не считаются.

Я села на кровать, сжала голову руками. Сейчас Дракон испугается. Очень сильно испугается вздохов за дверью, паутины в углу, покачнувшегося на столе ножа, сквозняка, мажущего по ногам, вздохов в печной трубе.

Сторожев тревожно оглядел комнату, упал на кровать и накрылся одеялом с головой.

Потом попрошу у него прощения, сейчас мне некогда.

Я вышла на кухню, загремела чайником, делая вид, что собираюсь обедать. Огляделась. Куртка и унты здесь. А комбинезон в комнате. Вернусь за ним – не отвяжусь от Дракона. Хорошо бы найти свой сотовый, позвонить Максу. Он свой мобильник, конечно же, оставил дома (трубка так и лежит под подушкой, куда я ее первого января положила), и поговорить у меня получится только сама с собой.

Я последний раз грохнула чайником и бросила его. Штаны, куртка, шапка, варежки. Мысль о том, что могу заблудиться, витала в моей голове, но была сейчас ненавязчивой бабочкой-однодневкой. Если мне и суждено погибнуть, то явно не в снегу.

Подняла глаза на свое отражение – зеркало висело перед входом.

Все будет хорошо. И не из таких передряг выбирались!

Отражение подтвердило мой решительный настрой. Только глаза с неправильно расширенными на яркий свет зрачками вызывали во мне сомнения.

– Стой! – Дракон выскочил из комнаты, услышав, как я распахиваю дверь.

– Да пошел ты…

Уже в коридоре вспомнила, что не знаю, где находятся ключи от снегохода. Но мне было плевать. С ключами или без, я отсюда выберусь.

Никаких проблем с дверью не было. Она легко открылась. Я выбежала на улицу, где пылился неуверенный день. Он был наполнен снегом, холодом, извечной изморозью, превращающей все вокруг в ледяную корку.

Снегоход стоял под навесом, в сугробе по самые зеркала. Ключ торчал в замке зажигания. «Как специально» – мелькнуло в голове. Я еще успела подумать, что Макс, как всегда, обо всем знал, предвидел мой маленький бунт и подготовил мой побег заранее.

Мотор странно трыкал, не заводясь. Я бестолково смотрела на мертвую информационную панель, стрелки на которой и не думали оживать.

– Давай! Ну давай же! – уговаривала я примерзшего железного коня, не желающего меня слушаться.

Непонятный мне механизм прокручивался впустую и только ухал.

– Куда собралась?

Дракон вышел из-за угла, обрушив маленький сугробик снега с крыши. Он был в свитере и тапочках, отчего казался ненастоящим, призрачным.

Снегоход взревел, выпустив столб вонючего дыма. Сторожев и не думал отходить. В памяти всплыло – тормоз, газ… На что-то тут надо нажимать, что-то потихонечку добавлять… Машина скакнула вперед, явно мечтая о свободе.

– Не дури!

Дракон все еще стоял поперек дороги, убежденный, что я не сдвинусь с места. Снегоход, как застоявшийся конь, сам рвался из рук. Мне надо было его только подбодрить. И я это сделала. Мотор зарычал. Снег вокруг взлетел меховым коконом и тут же распался, как только я из него выскочила. Дракона передо мной не было, и я понеслась вперед, оставляя гулко рокочущее море справа.

В первую секунду снег выл и метался вокруг меня, машина дергалась, недовольная тем, что ей не дали нормально прогреться. Но потом и снег, и чихание мотора мне надоели, и, словно услышав меня, ветер толкнулся в спину, погнав снежинки в одну со мной сторону, снегоход выровнялся, и я понеслась вперед. От мороза снег превратился в наст, машина бежала, не увязая в сугробах, и мне наконец стало весело. Хотелось смеяться. Хотелось убрать руки с руля, раскинуть их и заорать земной громаде что-нибудь глупо-бестолковое.

Как здорово, что я сбежала! Как правильно, что я сбежала! Как мне надоели и этот дом, и это вечное ожидание!

Лес стремительно приблизился. С порога избушки он всегда казался далекой черной полоской. Сейчас же он вставал убедительной громадой. Между нами лежало замерзшее болото, занесенное ровным снежным одеялом. Сюда можно было дойти пешком. Но тогда Дракон бы меня догнал, а на снегоходе я наверняка избавлюсь от его назойливой слежки.

Чем ближе был лес, тем неуместней казался рев техники. Последние метры машина преодолела с явным трудом. Ее не пускали. Мотор умер, и ко мне вернулась спокойная уверенность. Я шагнула под первые елки. Споткнулась о кочку, выставила руки, чтобы не удариться, кувыркнулась. И бор вокруг сразу ожил. Заохали, застонали сосны, заскрипели сучья, завздыхали сугробы. Воздух наполнился шепотом.

«На Море, на Окияне…», «Алатырь-камень…», «сам Сварог в головах, Лада-Мати в ногах…»

От дуба и сосны веяло теплом. Осина стояла холодная, недовольная. Глянула волчья ягода, качнулся куст брусники. От земли пошел жар. Он проходил сквозь снег, не топя его, заставлял перья на мне шевелиться. Я встряхнулась. Движение было странно знакомое. Словно я когда-то, давным-давно сидела так. Крылья, перья, хвост… Скорее, человеческое обличье было для меня сейчас непривычно. Я мотнула головой, теряя последнюю ниточку человеческого воспоминания. Теперь это мой мир, и я погружалась в него.

«Будешь жить, жить вечно, – шептала «березка», – людям помогать».

– Людям помогать… – болезненным эхом отдавалось в голове.

Не утопая в сугробе, мимо дерева, на котором я сидела, прошел старик. Сверху увидела его лохматую, никогда не чесанную шапку волос, встопорщенную бороду, необъятный тулуп. В кулаке старика была зажата плетка.

Глаза закрылись, и лес вступил в мое сознание как полноправный хозяин…

Он был огромен, неповоротлив и гулок, полон шорохов и запахов, испуганных шорканий по веткам, натужных попыток выжить. Сонная энергия перекатывалась с одного его края на другой, теребила перья, вздымала хохолок. Через меня, как через компьютер, просасывались биты информации – кто, куда, зачем, что делать мне.

Встряхнулась, почесала лапкой клюв. Да, я все поняла. Ждите в гости снова…

Навязчивый гул снегохода лез в уши. Я повела плечами. Руль дернулся, и я чуть не вылетела из седла в снег. Машина закопалась в сугробе и встала, заглохнув. Я с удивлением глянула на свои руки. Момент обращения снова в человека не запомнился. Да и то, как была вороной, осталось только в рваных картинках. В теле осталась лишь странная легкость да ощущение, что плечи вывернуты, а вместо рук должно быть что-то другое.

Лес снова был далек. Но теперь он не манил, а разворачивался за спиной мертвой черной лентой. Не пугал – просто был. Сейчас я могла мысленно вернуться туда, постоять под сонными еловыми лапами. И это… здорово.

Я сжала и разжала пальцы. Мне показалось, что в них появилась новая сила. И снег перестал быть холодным. И воздух уже не пронизывал насквозь. И где-то совсем близко находился город. Звал меня к себе. Манил своей энергией, своими мыслями, своей пульсацией жизни. Каким-то отдаленным эхом проплыла мысль, что не мешало бы удивиться, испугаться. Но ничего подобного во мне не возникало. Все правильно. Так и должно быть. Пугаться нечему. Курс обучения проходит успешно.

Я выровняла снегоход, завела его и помчалась дальше. К людям. К новым эмоциям. Ведомая своей силой.

Двадцать, тридцать, сорок километров до города пролетели незаметно. Они снежным полотном бросались под лыжи, съедались цепью. Но вот снег идти перестал, и сквозь надвигающиеся сумерки я четко увидела окраинные постройки. Рев снегохода их пугал, они приседали, натягивая на глаза снеговые шапки. Пришлось заглушить двигатель, чтобы не привлекать к себе внимание.

Волоком я дотащила снегоход до крайнего кособокого сооружения. Когда-то здесь был, вероятно, хлев, который давненько не использовался по назначению. Я пристроила своего коня за сугробом. Все, пора идти к людям.

Немного постояла на пригорке, приглядываясь, прислушиваясь к незнакомой жизни. Она была светлая, продутая ветрами, прочищенная солью. Это место не похоже на то, где раньше жила я. Мой город чаще темен, чем светел. Вечно обиженные за свою безликость дома. Вымирающие деревья, всегда пыльное солнце.

Наверное, от свежего яркого снега или оттого, что мне вокруг все было в новинку, этот город казался чистеньким, приятным. Местная природа, вечно пронизывающий холодный ветер делали все, чтобы прогнать отсюда людей. Но они все равно селились здесь, поэтому каждый кирпичик, каждое бревнышко радовались самому факту своего существования. Такому невозможному. Такому призрачному.

Город развернулся передо мной странной пульсирующей картой. Где-то билась боль, где-то искрила радость, где-то набухала краснотой ссора. Все эмоции легко считывались – город был почти весь одноэтажный, деревянный, с редкими каменными двух-трехэтажными зданиями. За городом пряталась под снег река. Она глухо посапывала во сне, потрескивала толстым слоем льда.

Этот мир был почти чист от чужого влияния. Никто не стремился встать против меня. Местные силы просто принимали факт моего существования, легко вписывая меня в свою систему координат. Мне нужны были люди. Хотелось почувствовать их, испробовать свою силу. Перед встречей с ними я чувствовала странную неловкость. Давно я не общалась с людьми, не разговаривала с ними. Даже не знаю, с чего начать. Последнее время вокруг меня все больше интриги, скандалы, беготня, чьи-то попытки кого-то убить. А сейчас передо мной самая обыкновенная жизнь. Та самая, о которой мне столько говорил Макс и которая была для меня закрыта навсегда.

Странно, но на улице почти никого. Мелькнули две старушки – и сразу исчезли в ближайшем доме. Пропыхтел одинокий автобус и скрылся за поворотом. За ним промчалась легковушка, белесый парок улетел в небо. Мужчина вышел за ворота, постоял на краю тротуара и вернулся в дом.