Текст книги "Театр тающих теней. Словами гения"

Автор книги: Елена Афанасьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Монтейру Казимиру

23.10.1958 года. Гоа

Из приложения № 2 «Технологии пыток, применяемых сержантом Монтейру К.» (записано с его слов):

В технологии пыток ничего нового я не придумал, старое и проверенное хорошо работает и дает результат.

Парашют – подозреваемого поднимают за руки и ноги и плашмя кидают на пол. Следов на теле нет, а ощущения, что душу из него вынули.

Слоник – допрашиваемому надевают на голову противогаз и зажимают трубку, у того глаза лезут на лоб, когда до полного отруба остается всего ничего, отпускают трубку, дают отдышаться – и по новой… Недостаток: кто сердцем слаб – может задохнуться, трудно контролировать время.

Попугай – сковывают руки наручниками, просовывают голову между колен и сковывают ноги наручниками, образовавшееся таким образом своеобразное «колесо» вешают на палку, положенную на два стола или стула, и начинают крутить и бить.

Просто побои, без затей . В пах, по почкам, в солнечное сплетение, под ребро, по суставам, по пяткам… Пятки – идеальное место для ударов, на них не остается следов, но они очень чувствительны, там, типа, нервные окончания. После ударов по пяткам языки развязываются за милую душу.

К старикам, женщинам, малолеткам, ослабленным применяются методы попроще. Зажать между двух пальцев карандаш и крепко стиснуть или шарахнуть по голове толстой книжкой. Внешне – никаких следов, но действует практически безотказно.

С женщинами работаем реже, но и на них свои методы есть. В объемный бюст толстой книжкой можно со всей силы влепить и большие и маленькие сиськи прижигать окурком или сжимать соски пассатижами.

Рекомендуется привлечь Монтейру Казимиру к сотрудничеству с ПИДЕ в качестве секретного агента и использовать для физического уничтожения противников.

Просто Мария

Антониу Салазар

Португалия. Лиссабон. Ноябрь 1958 года

Откладывает тайное донесение в сторону.

– Все работаете! – бурчит Мария, вытирая пыль со стопок документов на рабочем столе. Объяснить Марии, что не надо убирать в кабинете, пока он работает, не получается. У его постоянной домоправительницы свой собственный график.

– Чай давно остыл. Хоть бы на один день отложили эти бумаги. Раньше хоть в оперу ходили. А теперь только дела, дела…

– Все тебе не так. Когда ходил в оперу, ты бурчала, что девушек много рядом, что все девушки не те…

Мария всегда такая. Все тридцать лет, что ведет его дом, – от приходящей кухарки до домоправительницы. Строгая блуза. Волосы, стянутые в пучок и обернутые то ли платком, то шарфом, подколотым невидимками. Нарисованные жирным черным карандашом брови – в заказе канцелярских товаров для премьер-министра всегда значится черный карандаш 6В максимальной жирности, его Мария для своих бровей заказывает. Мощная грудь…

Когда она впервые пришла в его профессорскую квартиру в Коимбре по рекомендации жены коллеги, профессора экономики, сколько лет ей было? Что-то около тридцати?

– И что, не права я, что ль?! Никогда не умели бабий пол выбирать. Одна, прости господи, шалава, понесла неизвестно от кого. Другая с преступником связалась, с коммунистом – где нашла его только!

Всегда хотел узнать, что у Марии там, где у других женщин бюстгальтер. То, что под ее блузами, на женское белье, каким он сам это белье помнит, не похоже. Скорее на бронежилет. Но ему, всесильному премьеру, и в голову не придет задать такой вопрос своей прислуге.

– Ладно тебе, завела любимую шарманку. Ты мне лучше вот что скажи…

Вечная домоправительница, неграмотная крестьянка, прожившая рядом с ним всю жизнь, для него всегда глас народа.

– Скажи, если кто-то совершает неправедные деяния ради большого и правого дела, что с таким человеком прикажешь делать?

– Ради правого дела, так не нам судить. Господь рассудит.

– Даже если этот человек убивает?

– Если убивает тех, кто против вас, Бог простит. Отошли б вы от стола! Мне пылюку на ваших доку́ментах стереть нужно. Чаю покуда попейте.

– Да не хочу я твой чай, Мария! Вечно он у тебя соломой пахнет.

– Будя так про мой чай говорить! Обсердюсь! Меня мама вчила чай заваривать. И вы столько лет пили, и на́ тебе – соломой!

– Хорошо-хорошо. Не пахнет. Но все равно унеси свой чай и дотирай быстрее. И штору опусти. Кто сегодня в охране?

– Роза Казаку.

– Когда уходить будешь, скажи, чтобы Кардозу впустили.

– Кардозу – это у которого перхоть на пинджаке?

В этом вся Мария Жезус. Для всех вокруг Кардозу – второй человек в тайной полиции, способный карать и миловать, ломать жизни и возвышать, а для Марии – перхоть на пиджаке.

Что-то около тридцати ей было, когда работать к нему пришла. Неужто его ревновала?! Чтобы ревновать, нужно на что-то надеяться. Неужто его вечная Мария в вечном платке, закрученном вокруг волос, и в броне вместо лифчика, Мария с ее бровями, нарисованными как ретушью на плохой фотографии в газете, Мария, которая просыпается в то время, когда он только собирается лечь спать, а засыпает засветло, – за всю жизнь он так и не встретил второго человека, который бы ложился спать так рано, как она, Мария с тремя классами образования, едва законченными в приходской школе только для получения паспорта, чтобы ездить к брату в Мозамбик, неужели эта Мария рассчитывала на его постель?! Его – профессора. Его – премьера-министра. Его – диктатора.

Тридцать лет в его доме, а он не знает о ней почти ничего. Родители отправляли помогать брату в Мозамбик. Потеряла ребенка, потом мужа…

– Мария. Ты никогда не рассказывала, а как ты потеряла ребенка?

– Какого ребенка?

– Ты когда нанималась на работу, сказала, что потеряла ребенка, следом умер муж…

– Вспомнила старушка, как девушкой была… Когда было…

– Мария!

– Убирать мне надо… Дался вам тот ребенок теперь… Мой то был ребенок. Девочка. Надо было на работу выходить. Дома с другими детьми оставила. Жена брата под мужа моего подбивала клинья. И дочку мою отравила.

– Что такое ты говоришь, Мария. Сознание у тебя к старости путается. Кто ребенка травить станет!

– Все так говорили – кто ребенка травить станет! Утром на работу ушла, девочка здоровая, румяная. Пришла – без сил лежит, ни кровиночки. Уморила ее злодейка! На семью всю порчу навела. Девочка три дня пролежала и Богу душу отдала. Муж на другое лето утонул в реке, в которой и захлебнуться трудно. Брат, тот от малярии в Мозамбике помер… Что вдруг вам это все сдалось?

Зашторила окна. Ушла. Сверху донеслись звуки старого проигрывателя, единственного, который за все годы научилась включать Мария.

Прежде по большим праздникам на Рождество и именины в день святой Марии Магдалины, приняв в подарок новый шифоновый платок из тех, что потом будет закалывать с волосами в пучок на голову, в качестве высшего поощрения просила включить ей пластинку с фаду из ее фрегезии Санта-Эуфемия округа Коимбра. Заунывные песни родной стороны – единственная музыка, которую его домоправительница признает. Со временем проигрыватель переехал в ее комнату наверху, Мария сама научилась трем простым действиям – пластинку поставить, лапку с иголкой опустить, кнопку «вкл.» нажать, и слушает теперь свои любимые фаду перед сном, когда он сам только начинает работать.

А у Кардозу и правда перхоть на пиджаке. Наблюдательная она, Мария Жезус. Глаз – алмаз. Вся как народ – консервативная, здравомыслящая, знающая свое место. И преданная начальству.

– Ты же Марию явно проверял, и не один раз, – спрашивает диктатор вошедшего после Марии замглавы спецслужбы и рукой останавливает попытки того возразить. – И не пытайся лукавить! Не мог не проверять!

– До меня еще проверяли. Добавить за эти годы нечего.

– Кто же отравил ее ребенка? Действительно жена брата?

– Ребенка? Не было у нее никакого ребенка… По всем отчетам не было.

– Как это не было?!

– И замужем она никогда не была. Так сказать, девица. В Коимбре при приеме на работу приврала.

– Зачем?

– Не могу знать. Может, думала, что к вдове, потерявшей ребенка, больше доверия, чем к перезрелой девице. Ребенок был у ее старшей сестры. Девочка. Люсия. Мария ее нянькой была. Этот ребенок действительно умер. И муж сестры потом утонул.

Как ступни зудят. Сил нет. Надо было попросить Марию сделать ванночку для ног.

– Что у тебя?

– Вынуждены были применить план В.

– Все так плохо?

– По данным всех наших источников, если выборы президента пройдут завтра, Умберту Делгаду опережает Америку Томаша процентов на пятнадцать-семнадцать.

– Делгаду… Когда я его просмотрел? Был же святее папы римского, правее правого. Клялся в верности. Ненавидел коммунистов… И на́ тебе! «Я его уволю!»

Диктатор цитирует недавнее интервью главного нынешнего оппозиционера Умберту Делгаду, который так ответил на вопрос о будущем самого Салазара в случае его победы на президентских выборах.

– «Уволю»! Власть учуял…

– На вчерашнем митинге в Эворе Делгаду заявил об альянсе с компартией. Но мы работаем. Алвиш уже…

– Коммунист? Что с ним?

– Он больше не с нами. Покинул этот мир. Вышел…

– Без подробностей! А Куньял?

– Алваро Куньял, как вы знаете, в тюрьме Пениши. Оттуда убежать невозможно.

– Но ты контроль все же усиль!

Как чешутся ступни.

– Что еще по Делгаду?

– По совокупности обстоятельств предлагается перейти к плану С.

Кардозу протягивает папку с грифом «Совершенно секретно».

«…аннигилировать оппозиционного кандидата, вне зависимости от того, какие средства придется применить».

– …и устроить революцию! Вы в своем уме?

Салазар приподнимает левую бровь, что само по себе уже внушает всем окружающим священный трепет. Диктатор никогда не кричит, но и одной поднятой вверх брови достаточно.

– Думать головой надо! А не только следить и сажать. Что еще не отработанного по варианту В?

– Работа на выборах. Подконтрольные избирательные комиссии, особенно на севере.

– Вот и работайте по плану В. Океан возможностей! Какие-то пятнадцать процентов.

– Так точно!

Кивок головы Кардозу в сторону другой папки, лежащей на столе премьера, в свете заходящего солнца хорошо видно, как перхоть с его головы снова сыплется на его серый пиджак.

– Что прикажете делать с Монтейру? Его перевезли в Лиссабон. Дальше или в Пениши лет на пятнадцать, жаль, Таррафал закрыли! Или…

– Или! – обрывает диктатор. – Такие люди в самый нужный момент пригодятся! Позаботься.

– Есть позаботиться!

И уже вслед уходящему Кардозу задает вопрос:

– Так у самой Марии кто-то был?

– Никогда и никого… Сколько искали ее связи, ничего не нашли. Так и осталась, так сказать, в девицах.

В девицах?! То-то Мария по молодости девушек вокруг него разгоняла. Все не те, все не так…

Что она там сегодня бурчала? Кто из его сотрудниц «понес», а кто с коммунистом связался? Что-то память уже отказывать стала. Быстро девушки вокруг него менялись. Слишком быстро. То ли охрана слишком старалась, то ли Мария.

Одну хорошо помнит, как же ее звали?.. На «Аиду» в оперу с ним ходила. У нее еще в тот день день рождения оказался. Подарил ей кольцо со своего пальца. Которое ему самому в Мадриде Франко подарил, какое-то старинное кольцо еще от Габсбургов.

Повезло той девице. Сидела тогда в ложе вся перепуганная. А страх всегда возбуждает… Возбуждал…

Вспомнить бы, как звали… И у Марии не спросишь. Не скажет. Не любила ее Мария. Всех не любила, а эту особенно. Как же звали… Каталина?

Только черному коту и не везет

Сценаристка

Португалия. Алгарве

Прихожу в себя оттого, что кто-то протирает мне глаза, которые я никак не могу открыть.

Приоткрываю с трудом, но никого не вижу. Темнота сплошная.

– Кто здесь?

Никто не отвечает.

Стоит только прикрыть глаза, как их снова протирают чем-то влажным. Открываю глаза – никого. Все так же темно, и никого. И так несколько раз. Пока не нащупываю около головы что-то пушистое и теплое.

Маркус! Черный кот, которого не видно в этой темноте, приводит меня в чувство, лижет лицо и прикрытые веки.

Черный кот с белыми подушечками лапок.

Всего лишь кот? И ничего страшного? Всего лишь кот упал на мою голову? Сидел на трубе под потолком и решил меня проверить на стойкость, а со стойкостью незадача вышла и я упала?

И никаких неопознанных светлых пятен в темноте подвала – всего лишь белые лапки черного кота Маркуса? Белые лапки черного кота в черноте подвала?

И никакого удара по голове таинственного злоумышленника? Но кот все же не такой тяжелый и, как бы это точнее определить, пружинистый. Так сильно ударить по моей голове не мог…

Кот мяучит. Громко, почти истошно.

Что не так, приятель? Или ты так на помощь зовешь?

Испугался, парень, что я теперь третий труп? Но я все же пока в категории «не труп», на мой случай «другую полицию» вызывать надо.

Кот вопит! Успокаивать его, чтобы не орал, вдруг злоумышленник услышит? Или напротив, пусть громче орет, зовет на помощь?

Кот отбегает от меня. Предатель!

Надо встать. Но голова кружится хуже, чем на американских горках, когда сыновья уговорили меня с ними на аттракционы в Диснейленде пойти – чтоб я еще хоть раз… Это с дочкой еще легко все эти горки переносила, сама на самые крутые ее тянула, а с парнями уже никак, дальше отец с ними катался, у него с вестибуляркой все в порядке.

Встать не получается. Кошачий крик все ближе, и звуки чьих-то шагов ближе.

На всякий случай прикрываю глаза.

– Мама! Как ты здесь очутилась? Мы тебя обыскались.

Дочка вместе с Мануэлой пришли на крики кота Маркуса.

– Упала!

– Сама? – Дочка уже что-то подозревает.

– Разве что кот на голову свалился. Или не кот…

– Только этого не хватало! Одна! В темном подвале! И без телефона.

– Ваш телефон в моей комнате остался! Мы вам звонили-звонили, а он там. И не знали, где вас и искать, уже весь комплекс обошли! – лопочет на своем португальском английском Мануэла. – Осторожнее надо! Разве можно одной в бэйсмент спускаться, когда у нас такое творится!

– И доска какая-то рядом с тобой валяется, – находит дочка. – Может, доской тебя ударили?

Сколько, интересно, я в такой отключке пролежала – минуту, десять, час?

А коту Маркусу нужно вкусностей за мое спасение принести.

Пока поднимаемся наверх, Мануэла рассказывает, что старичка «Мистера Бина» Тиензу увезли в больницу. Голландку и госпитализировать не пришлось, отделалась ушибами, хоть ее муж и всячески настаивал, чтобы проверили, нет ли внутренних повреждений, но местная скорая забирать ее не стала, сказали, чтобы те сами в больницу ехали, но полицейские из «Барракуды» их не выпустили, ограничение на передвижения с них же не сняли.

– А сеньор Тиензу даже пришел в сознание, но бормотал что-то нечленораздельное.

– Еще бы! Такие пируэты в его-то возрасте!

– И опросить его полицейские не смогли. Врачи велели все следственные действия отложить до вечера, пока его в чувство не приведут.

– А профессор? Нашли Профессора Жозе?

– Так и не нашли, – разводит руками Мануэла, а дочка усмехается.

– Где уж им найти! Полицию и скорую впустили, и ворота нараспашку – закрыть они, видите ли, забыли! – говорит по-русски дочка, чтобы не обидеть консьержку. – Когда заметила, что около бассейна что-то творится, пошла вниз и, спускаясь по лестнице, заметила, что ворота открыты.

– И как долго ворота были открыты? – спрашиваю уже по-английски.

Мануэла пожимает плечами.

– Как долго скорая и полиция здесь пробыли?

– Минут пятнадцать уж точно!

– И все это время ворота были открыты?

За это время не то что беглый профессор, а все принудительно запертые в «Барракуде» постояльцы могли испариться.

– А записи смотрели?

– Не успели. Кот Маркус прибежал и начал орать, звать на помощь.

Спасибо, кот! Сама бы я не поднялась. Голова все еще кружится. Мануэла и дочка с двух сторон поддерживают.

Снова заходим в комнату консьержки, перематываем запись камеры около главного въезда. Видно, как серый «Форд» срывается с места, на большой скорости проскакивает распахнутые ворота и исчезает за поворотом. Кто за рулем, на записи не видно.

Кто уехал? Ограничения на передвижение введены для всех, кто находился в «Барракуде» в момент преступления. Первого преступления. А уж если и второго сегодняшнего, то и подавно.

Но кто-то выехал за ворота. Значит, сбежал. Нужно пересмотреть запись камеры центрального холла за то время, пока я была внизу.

Перематываем. Еще чуть! Да, отсюда!

Видно, как я выхожу из этой комнаты и иду к левой лестнице, ведущей в подвал. И буквально через минуту с правой лестницы из подвала появляется Профессор Жозе. Значит, правильно я догадалась, искать его нужно было в подвале. Но…

За минуту разницы между моим спуском вниз по левой лестнице и тем, как он вышел из правой, я все нижнее помещение обойти не могла и получить от профессора по голове не успела бы. Он вышел до того, как меня ударили. Значит, ударил меня не он. Или все же кот задел прислоненную к стене доску?

Проматываем запись дальше. Вот Профессор Жозе идет от правой лестницы к лифту своего блока, но, не дойдя, возвращается, подходит к панорамному окну и… быстро идет к выходу из здания.

– Заметил, что ворота открыты!

Профессор Жозе не готовился к побегу, в руках ничего нет, и вдруг увидел открытые ворота. А милые полицейские «Общей полиции», которую положено вызывать «не на труп», профукали, все дружно подались к «не трупу», а ворота оставили открытыми. И вот результат. Главный подозреваемый исчез. И где они теперь его искать будут?!

– Полицейские номера его машины знают? В розыск объявили? – вслух задаюсь я вопросами, но, похоже, в пустоту. Мануэла разводит руками, а дочка, убедившись, что я цела, уже исчезла из комнаты консьержки и вернулась к своим делам.

– Надо полиции номер и марку машины профессора сообщить! – настаиваю я. – Они же эту запись не видели.

Мануэла уходит, чтобы сообщить, но что-то мне подсказывает, что при оперативности здешней полиции в розыск машина профессора объявлена будет не скоро. Следовательно, не скоро найдут подозреваемого, установят его вину и нас всех выпустят из заточения.

Возвращаюсь в свои апартаменты, где дочка продолжает ругаться с кем-то в зуме – у нее свои страсти. Сажусь к ноутбуку с незаконченной заявкой на сценарий, но… Вспоминаю – Профессор Жозе зонтиком записывал что-то на влажном от полива песке около апельсиновой аллеи. Что он там писал?

Спускаюсь вниз – раскаленное полуденное солнце, похоже, светило именно в эту сторону. Песок высох, следы записанного не видны. Обидно. Вдруг вся секретная информация в этом высохшем от раскаленного солнца песке?

Снова возвращаюсь к компьютеру. Дочь закончила свои онлайн-препирательства, настроение у нее явно не лучшее, сейчас не стоит расспрашивать, что за неприятности, не расскажет, только еще больше закроется. Чтобы отвлечь, рассказываю про исчезнувшие записи на песке.

Дочка слушает невнимательно, явно в своих мыслях. Невпопад отвечает:

– Распылитель попробуй.

– Так я гладить не собиралась.

– На высохший песок распылителем побрызгать. Струей воды все собьешь, а распылителем нет.

– Профессор записал и потом ногой затер.

– Если следы от зонта были глубокие, он затер только верхний слой, который и успел просохнуть, он от воды осядет, и более глубокие следы проступят.

Ей и самой интересно, получится ли. В шкафу рядом с утюгом и гладильной доской находим распылитель, наливаем воду, спускаемся вниз.

Осторожно, чтобы не сбить слой подсохшего песка, опрыскиваем то место, где зонтом чертил Профессор Жозе. Вода попадает на сухой песок, впитывается, песок становится темным и влажным и проседает… открывая какие-то знаки. Еще и еще немного. Проступают цифры.

37’00’23 (или это 8?) / 8’56’…

И дальше не проступает, глубже стерто, очевидно, Профессор Жозе стирал справа налево и в этом месте нажим ноги был сильнее.

Из главного входа выходит британский адмирал Кинг, странно на нас косится. Отвернется от нас и поворачивается вновь, не может понять, чем это мы заняты. Вышедшая следом за ним Мануэла что-то быстро говорит по-португальски, спохватывается, переходит на свой английский, вместе с адмиралом приближаясь к нам.

По мере их приближения разбираю имя «Жозе» – явно консьержка рассказывает о сбежавшем профессоре и ведет своего собеседника дальше к воротам. Но тот на мгновение останавливается около нас с дочкой, гадающих, что за набор цифр это может быть.

– Широта и долгота, – говорит адмирал Кинг как нечто само собой разумеющееся. – Только часть записи затерта.

И продолжает свое следование дальше по апельсиновой аллее.

– Точно, мам! Как сами не догадались? Геолокация, – кивает головой дочь и фотографирует проступившую на промокшем песке надпись. И я фотографирую, нужно поискать по картам, где все это.

Мануэла, отставшая от адмирала, взволнована.

– Как это неожиданно! Профессор Жозе Кампуш преступник! А с виду такой приятный человек.

Еще Мануэле кажется, что она видела движение на балконе пентхауса, где быть никого не должно.

Конечно же русский oligarkh тайно пробрался в свой пустующий пентхаус! Какое же убийство на краю континента без русского следа! Разумеется, олигарх из России специально тайно прилетел, чтобы сбросить с крыши прямо рядом со своим пентхаусом тихого португальского пенсионера!

Это примерный смысл скоропалительной тирады, которую выдает моя дочь на смеси русского и хорошего английского, который не успевает понять Мануэла. Но последнюю фразу она, кажется, разобрала.

– Не такой уж он тихий пенсионер! – многозначительно произносит консьержка. – Он из ПИДЕ…

– Гэбэшник то есть, – переводит португальские смыслы на наши понятия дочь.

– Откуда вы знаете, что пострадавший старичок из спецслужб? – уточняю я. – Обычно свою причастность работники спецслужб во всем мире не афишируют.

– Он моего мужа когда-то вербовал, – вздыхает Мануэла. – В те времена у нас всех вербовали. – И спохватывается: – Меня – нет!

Завербовал ли пострадавший старичок Тиензу ее мужа, не уточняет, но вздыхает, будто решается, сказать или нет.

– И потом… – Еще раз вздыхает. – И потом, здесь много отставников ПИДЕ живет.

В ответ на наши с дочкой удивленные взгляды поясняет:

– Строительство частного жилья в прибрежной океанской зоне запрещено. Чтобы разрешили «Барракуду» из отеля, под видом которого она строилась, в жилой комплекс превратить, серьезная протекция сверху была нужна. Хозяин нашел «крышу» в спецслужбах и потом часть апартаментов за бесценок отдал «куда надо», а там нужным людям раздали, в том числе и ветеранам, «за былые заслуги».

На вопрос дочери, кто же еще из наших милых соседей здесь заслуженный ветеран местных спецслужб, Мануэла пожимает плечами:

– Да кто угодно может им оказаться! Во времена Салазара, сами знаете…

Про времена Салазара мы не знаем, но генетической памятью собственных предков догадываемся.

Но приятно признать, что чутье автора детективов меня не подвело – сразу мысленно прозвала упавшего старичка «постаревшим спецагентом на отдыхе», который и хотел бы казаться Джеймсом Бондом, но больше чем на постаревшего «Мистера Бина» не тянет.

Хотя странно. Если он действительно ветеран спецслужб и если до пенсии был важным сотрудникам – иначе его былые заслуги элитными апартаментами на океанском побережье не отметили бы, – то такие ассоциации при взгляде на него у меня не должны были возникнуть. Реальные спецагенты на спецагентов в обычной жизни абсолютно не похожи, чаще всего это достаточно безликие люди. Остается только списать это на мою профессиональную проницательность. И понять, как спецслужбы связаны с этим делом. С двумя делами.

Общий лаундж наверху. Слепая зона. Камера момент падения ветерана спецслужб не видит, а кто-то точно знает, что именно эту точку не видит камера. Рядом ни души. Только закрытый пентхаус русского oligarkh. В котором консьержка именно теперь заметила странное шевеление – дочка права, какое же преступление в Европе теперь без русского следа.

Прошу Мануэлу на всякий случай узнать фамилию владельца пентхауса, хотя сомневаюсь, что фамилия что-то мне скажет. Сейчас начнутся всяческие Ltd., офшоры и прочая хрень, в одних названиях утонешь.

Странно записывать координаты, когда есть навигаторы? Или навигатором в своем телефоне профессор пользоваться не хотел? Слежки за телефоном боялся? А как тогда собирался по координатам добраться без навигатора? Хотя раньше, в донавигаторную эру как-то же по координатам добирались. Или он намеревался использовать навигатор в машине. Но должен же был знать, что за его автомобилем будет слежка. Собирался пересесть? И уже тогда в навигатор машины вбить координаты? И куда это профессору так нужно попасть?

Заняться изучением координат, подходящих под проступившие на песке цифры, мешает телефонный звонок.

Проводящий расследование сеньор Комиссариу – полицейский комиссар – рад сообщить, что ограничения на передвижение с меня сняты и в отличие от остальных жильцов я могу выходить за пределы «Барракуды», но не должна покидать провинцию, в любой момент могу понадобиться для дачи показаний. Приносит извинение за своих сотрудников, которые повелись на общие слова и сплетни, не проверили информацию и ложно заподозрили меня в возможной связи с убийством.

И на том спасибо!

– А что Профессор Жозе Кампуш? Задержали?

– Пока не нашли. Его «Форд» замечен на парковке возле торгового центра, дальше отследить его пока не удалось, как в воду канул. Если вам что-то известно о местонахождении… – и дальше прочая положенная по протоколу байда.

В воду канул… В воду – вода… распылитель… координаты.

Из всего потока относительно понятной информации выделяю главное – если ограничение на передвижение с меня снято, то я могу выехать за ворота. И лучше сделать это побыстрее, пока полицейские не передумали. Но…

Успеваю спросить сеньора Комиссариу, почему вдруг меня признали непричастной к убийству, ну, раз ограничения сняли.

– Документально подтверждено, что на момент убийства бывшая герлфренд вашего мужа Мария-Луиза Торр португальскую границу не пересекала.

Как не пересекала?! Как можно быть задушенной и утонуть в бассейне в португальской Алгарве, при этом не пересекая границу?

Надо уточнить. И сказать про координаты, начертанные профессором на песке. Но сеньор Комиссариу уже отключился. У него так много дел, так много дел.

Возвращаюсь к координатам, записанным главным ныне подозреваемым Профессором Жозе на песке. Где находится локация, координаты которой он записал? Похоже, это где-то рядом. Если предположить, что стершаяся часть широты и долготы указывает точку не в океане, а на побережье, то самое логичное – представить, что это где-то на мысе Сагреш.

– Раз тебя оправдали и мы до всего этого трэша собирались на мыс проехаться, – через мое плечо заглядывает в карту дочка, – почему бы не сейчас! Там новый арт-объект со звуковой инсталляцией недавно открыли, Voz do Mar – «Голос моря». Хотя точнее было бы назвать «Голос океана».

– Океан разговаривает? – не понимаю я.

– Звук океана через геологические разломы выходит на поверхность, и прямо на этом месте построили лабиринт.

Действительно, почему бы не поехать. Там и Навигацкая школа рядом, в которой Магеллан учился, вернее, что от школы Инфанта Энрике осталось. И маяк, и форт. Последний раз я лет пять назад там была, когда про Магеллана писала, и самое время дочке эту красоту показать.

Мы отправляемся изучать достопримечательности, собирать материал для будущей книги… А что по пути торговый центр, около которого нашли пустую машину Профессора Жозе, главного подозреваемого в убийстве и покушении на убийство, об этом умолчим.

– А отпустили тебя почему? – интересуется дочка. – Нашли убийцу?

– Убийцу? Вроде бы нет. Но, раз отпустили, едем, пока они не передумали.

Уехать вместе не получается. Пока возвращаюсь в апартаменты за ключами от машины, дочка уже идет навстречу.

– Не поеду, мам! По работе просто жесть… – не договаривает и машет рукой дочь и, взвинченная, почти кричит на кого-то по телефону.

Что ж, все было бы слишком прекрасно – дочь забирает меня из полицейского участка, беспокоится и ищет в подвале, помогает расшифровать записи на песке, да еще и едет со мной на Сагреш! Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Ничего-ничего! Ничего плохого не случилось. Поеду сама. На обратном пути заеду в супермаркет, куплю все нужное, чтобы сделать шоколадные брауни, которые она так любила в детстве.

– Работай. Люблю тебя!

– А ты еще раз куда-нибудь не угоди!

«Люблю» не добавляет. А чего я хотела…