Текст книги "Театр тающих теней. Словами гения"

Автор книги: Елена Афанасьева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Герой для интервью / интервью для героя

Таня

Москва. 1983 год

В кабинете на двенадцатом этаже телецентра «Останкино», где сидит редакция новой программы, тесно и шумно, не поговорить.

Начальник зовет Таню.

– Пошли на тринадцатый, перекурим.

– Разве есть тринадцатый этаж? В больших лифтах всего двенадцать кнопок.

– Есть! Тайная голубятня.

Вместе с Начальником, который предложил перейти на «ты», а она, воспитанная девочка, никак не может перестать выкать, Таня поднимается на этаж выше. Начальник протягивает сигарету.

– Не курю.

– Редкий случай. Рассказывай. На съемки выезжала?

Кивает.

– Тренировку сняла?

Кивает.

– Увлечение герою придумала?

Пожимает плечами.

– Интервью с героем записала?

Пожимает плечами.

– Где сюжет?!

Пожимает плечами.

– Он с командой в Ленинграде. С местным СКА играют.

– В чем проблема?! Мы Центральное телевидение, а не шарашкина контора. Когда играют? Завтра? Бери съемочную группу и в Ленинград! И чтоб интервью было! Классное интервью! С мясом и кровью! Иначе вместо ЦТ всю жизнь просидишь в многотиражке «Красного пролетария»!

Мама провожает Таню в первую командировку. В обстановке квартиры чувствуется уклад этой маленькой семьи, где нет мужчин. Фотография молодого мужчины в военной форме в какой-то странной обстановке неизвестной жаркой страны висит на стене рядом с фотографией маленькой девочки на коньках, в голубом берете и курточке.

Таня со съемочной группой ждет хоккейную команду около Дворца спорта «Юбилейный» в Ленинграде. Хоккеисты замечают их еще из автобуса.

– О! «Море-море»!

– Лавр, ты журналисточку уже того?

Характерные движения двумя руками.

Олег отводит взгляд в сторону.

– Здравствуй. – В горле сухо. Слова царапают.

– Здравствуй.

– Интервью нужно записать.

– Сейчас игра, потом уезжаем. Тренер не отпустит.

– С тренером поговорю.

– Не выйдет. Тихонов – камень. Правила не нарушает.

Ей уже все равно. Не то что к тренеру, к Андропову бы подошла.

– Виктор Васильевич…

Голос предательски дрожит. Как объяснить грозному тренеру, которого боятся эти стальные парни, что от этого интервью зависит вся ее будущая работа на телевидении. И ее жизнь…

– А я тебя помню.

Суровый Тихонов вдруг улыбается.

– Когда только из рижского «Динамо» в ЦСКА перешел, ты на катке перед нами тренировалась. Упорная.

– Я и сейчас упорная. Очень нужно для новой программы молодежной редакции ЦТ записать интервью Лавра… Лаврентьева…

Аж глаза закрыла. Сейчас улыбка сойдет с лица, и жесткий Тихонов скажет «нельзя»…

– Две шайбы сегодня забьет, тогда посмотрим.

Конечно же Олег забивает.

И не потому, что любовь-морковь и прочие романтические сопли. От сверхзаадач всегда только хуже. Когда хочешь как можно лучше сыграть, интервью сделать, программу откатать, получается только хуже.

Но Олег забивает. Просто потому, что забивает. Просто потому, что пик формы и в этом сезоне он лучший. Просто потому, что сборная страны, которую в то время еще не называют «Красной машиной», за этот олимпийский цикл с весны восьмидесятого не проиграла ни одного матча. Вообще ни одного матча не проиграла.

– Виктор Васильевич! Обещали!

После финального свистка Таня ждет грозного тренера возле раздевалки.

– К следующей игре центрального нападающего вернете?

Головой машет не только она, но и снимающий перебивки оператор, и «светик» – осветитель, и звуковик.

Получилось! Целый вечер, ночь и завтрашнее утро у них в запасе. Как-нибудь интервью да сложится. Главное, чтобы кассет для записи хватило.

Интервью в раздевалке после игры.

– Почему вы играете лучше других?

– Потому что другие едут туда, где шайба сейчас, а я туда, где шайба будет, когда я доеду.

Интервью в поезде.

– Чем-то увлекаетесь, кроме хоккея?

– Музыкой. Современной.

– Какие группы вам нравятся.

– Раньше «Динамик» нравился, теперь… «Аквариум». «Скипси драг…»

– Скипси чего?! – не понимает звуковик.

И ритм тех строк, под которые она качалась на его плечах, совпадающий с ритмом ночного поезда.

Интервью на вокзале, пока идут вдоль поезда. Она с микрофоном и он с огромным баулом с хоккейной формой.

– А девушка у вас есть?

– Есть. Только она еще об этом не знает.

– Танька, тормози. В эфир про девушек не пустят, только про законных жен. Семья – ячейка советского общества. Пленку зря тратим. – Опытный оператор разумно практичен.

С Ленинградского вокзала команда сразу уезжает на спортивную базу в Архангельское. Туда даже улыбнувшийся ей Тихонов не пустит. Следующая игра в Челябинске и только потом в Москве.

Договариваются встретиться в Лужниках рядом с газетным стендом недалеко от служебного входа во Дворец спорта.

Сюжет с интервью Лавра в эфире. В телецентре на экран монитора смотрит довольный Начальник, отвечая по телефону руководителю молодежной редакции Сагалаеву.

– Да, Эдуард Михайлович, девочка талантливая. И упорная. Самого Тихонова уговорила. Нужно девочку брать в штат.

Хоккейная команда смотрит этот сюжет по телевизору в аэропорту – нелетная погода.

– Пятнашки есть?!

Олег около междугороднего телефона-автомата собирает монеты со всех друзей. Набирает домашний номер Тани. Но телефон звонит в пустой квартире Тани. Таня мерзнет у газетного стенда в Лужниках.

Олег снова звонит. По часам на табло в аэропорту и по спящим прямо в креслах хоккеистам понятно, что он звонит уже не один час. Пятнашек, которые автомат исправно глотает, не осталось уже ни у кого. Последняя монетка.

На часах 00:13. Резкий звонок в квартире Тани. Она быстро схватывает трубку и прячет телефон под одеялом – чтобы маму не будить. Мать в другой комнате прислушивается к происходящему, нашептывая:

– Дай-то Бог!

И крестит фотографию девочки на коньках и в голубом беретике. И фотографию рядом на стене мужчины в военной форме, по виду немногим старше Олега…

Монета у Олега всего одна. Быстро договариваются встретиться в Лужниках перед следующим матчем.

Команда приезжает на игру. Таня и Олег целуются у газетного стенда недалеко от служебного входа Дворца спорта в Лужниках. Пора на матч.

У автобуса маячит эффектная несоветского вида девица.

– I’m looking for Lavr! Oleg Lavrentiev [4]4
  «Я ищу Лавра! Олега Лаврентьева». (англ.)


[Закрыть].

Спрашивает у всех по-английски, как найти Олега, объясняя, что она его поклонница. Это Канадка.

– Where is Oleg? I’m from Canada! I came especially for him! Lavr’s fan[5]5
  «Где Олег? Я из Канады! Я приехала ради него! Фанатка Лавра». (англ.)


[Закрыть].

Но в тысяча девятьсот восемьдесят третьем никто в команде не говорит по-английски. На выездах за границу бывают переводчики, но сейчас обычная домашняя игра. А иностранка, прорывающаяся в святая святых армейской команды, – почти ЧП. Веселые обычно хоккеисты, в любой другой ситуации всегда готовые приударить за болельщицами, с каменными лицами заходят внутрь Дворца спорта – любопытно, конечно, но мало ли что! Любой прокол, и прощай загранка! Мужчины в костюмах, руководство команды, напрягаются – контакты с империалистами накануне Олимпиады?! – как бы наверху не узнали.

Татьяна и Олег подходят к служебному входу. Радостная Канадка бросается к Олегу.

– Lavr! Wow! Lavr!

Но и Олег, только недавно переехавший в Москву из далекого уральского города, где все детство и юность провел на хоккейной площадке, по-английски не говорит.

– …from Canada! …fan of you, Lavr!

– Она твоя болельщица, – машинально начинает переводить Таня, на журфаке в специальной продвинутой английской группе ее натренировали.

– You're driving me crazy!

– Ты ее сводишь с ума.

Вдохновленная тем, что кто-то ее понимает и переводит, Канадка лопочет дальше, размахивая руками, на пальце кольцо с крупным красным камнем. Модная ее дубленка распахнута. Сверхкороткое мини вкупе с высокими сапогами-ботфортами и манящий вырез на блузке притягивают взгляды молодых хоккеистов, засидевшихся на сборах вдали от своих жен и девушек.

Тане приходится переводить признания в любви Канадки Олегу.

Уже маячат ребята в серых плащах, явно пасущие иностранную гостью.

– Лаврентьев! Быстро в раздевалку! – командует второй тренер.

Олег не знает, как отделаться от поклонницы. Просит Таню:

– Скажи ей спасибо, до свидания. После игры подождешь?

– Подожду. Sorry! Time!

Таня отходит в сторону входа с надписью «Пресса». Канадка достает из сумки пакет с подарками, сует Олегу в руки. Он отмахивается. Канадка засовывает пакет в баул с хоккейной экипировкой. Оба не замечают, но зритель видит, что вместе с подарками за пакет – нарочно или специально – зацепился ее паспорт с обратным билетом.

В раздевалке человек в армейской форме полковника предупреждает Олега:

– Не играй с огнем, Лаврентьев.

– Так я понятия не имею, кто она и откуда взялась, вы же видели!

– Мое дело предупредить! Еще раз тебя с ней заметят, и прощай Олимпиада. Три года минимум будешь невыездным.

После игры команду отпускают по домам.

Таня и Олег у него дома.

Целуются. Долго-долго целуются. И мира вокруг нет. Не существует другого мира.

– Олег! О-лег! – Таня будто ласкает губами его имя. – А как тебя мама в детстве называла?

– По-детски. Глупо…

– Не глупо. Как?

– Олененок.

– О-лене-нок!

Канадка после матча обнаруживает пропажу документов, ищет Олега в опустевшем Дворце спорта, всем объясняет, что у него остались ее паспорт и билет.

Никто ее не понимает.

– Нет здесь никого! – машет шваброй уборщица. – Все уехали! По домам их отпустили. И ты иди! Подобру-поздорову!

Губы, опухшие от слишком долгих поцелуев. Руки, которые непонятно куда деть, чтобы и любить, и не обидеть.

Она уже не останавливает его руки. Вдыхает поглубже. Решилась.

– Подожди. Подожди, пожалуйста. Я тебе сказать должна… – Зажмуривается. – У меня еще никого не было… Если хочешь, пусть будет. Только…

Почему с этой девушкой все так сложно? Стальная, как тогда в Ленинграде с его грозным тренером, и такая совсем как маленькая теперь.

– Что только?

– Просто так, на один раз я не могу…

Канадку выталкивают из Дворца спорта. Она видит стайку болельщиков, еще обсуждающих подробности игры. Пытается объяснить им. Наконец, кто-то из болельщиков понимает слова Pasport, Address и Lavr и пишет на обрывке «Советского спорта» тайно известный болельщикам домашний адрес Олега.

Губы, руки, ноги… Желание в какой-то абсолютно немыслимой степени. Затмевающее сознание, парализующее. Одно только желание. Сильное до невозможности. До полного ступора. До паралича.

На этот раз отступается он. В последний момент отступается.

И не потому, что презерватива нет. Хотя у советских мачо начала восьмидесятых презервативы были особо не в ходу, но спортсмены из-за границы драгоценные упаковки все же привозили.

Просто не может. Не может. Или не решается.

Таня уходит.

Москва. Начало 2000-х

– У нее психологическая травма после домогательств тренера, это понятно. Но он-то чего?! Нормальный же вроде парень, и она уже готова!

Режиссер Кирилл читает заявку дальше.

– Испугался.

– Чего?

– Промолчи она, и все сложилось бы. Но она сдуру ляпнула про один раз, он и испугался. Что с ней надо на всю жизнь.

Страшное здание

Эва

Лиссабон. Январь 1974 года

Утром первого рабочего дня после новогоднего приема Эву вызывают в здание по адресу, внушающему ужас каждому в этой стране, – улица Антониу Мария Кардозу, 22.

Прощаясь перед ее домом после новогоднего приема, капитан Витор, будто невзначай, обронил, мол, когда ее будут допрашивать в ПИДЕ, о его липком от шампанского кителе можно не говорить. Будто все остальное, что он наговорил на приеме, не тянет лет на десять строгого режима, расскажи она об этом в тайной полиции.

– Почему меня должны в Госбезопасности допрашивать?!

– В какой стране вы живете?!

Утром первого рабочего дня, проходя через строгую пропускную систему в безликое здание самой пугающей организации страны, Эва вспоминает его странную фразу.

Откуда он знал, что ее вызовут?

Вызвали. С утра пораньше дозвонились домой.

– По утрам теперь на свидания бегаешь?

Луиш никуда не ушел. Когда вернулась после приема, он, храпя перегаром, прямо в одежде спал на диване. Видел ли, что до дома ее подвозил незнакомый капитан, или не мог успокоиться с тех самых пор, как его не впустили в телецентр, непонятно, но наутро все началось по новой: подсидела, змея, чужими мужиками от тебя несет, постыдилась бы дочек… Обычный в последнее время репертуар мужа.

– Ты же сказал, что уйдешь!

– С чего это ты так разговорилась?! По ночам неведомо где шляешься! Как шалава!

В голове будто что-то лопнуло.

– Не смей со мной так разговаривать!

– Что! Что сказала?! Много о себе возомнила! Уйду, на коленях будешь!..

– Уходи!

Сказала как выдохнула.

Сказала тому, о ком мечтала, рыдая по ночам в каморке студенческого кампуса в Коимбре, за кем краем глаза подглядывала на лекциях, кому подсказывала на семинарах, от чьей красоты сходила с ума, с кем стояла под венцом, от кого родила дочек, от кого не родила сына…

– Уходи.

– Да кому ты нужна! Просить будешь! На коленях умолять будешь…

Хлопнул дверью так, что едва не вылетели стекла новой квартиры в недавно построенном доме западнее музея Гульбенкяна. Кредит за квартиру она выплачивает со своей зарплаты – у Луиша доходов третий год нет, но в документе о собственности вписано его имя – он же сеньор Торреш! Он же мужчина!

Стекла остались целы, только потрескалась и местами отлетела штукатурка вокруг дверного проема. Новые дома не чета старым – все хрупкое, будто картонное. Дочки, к счастью, ночевали у бабушки в Алфаме, очередной ссоры родителей не слышали, не то расскажут, что папа с мамой кричали, и мать опять начнет свои нотации, что дети не должны такого слышать.

Дети не должны. И она не должна… И жить так не должна. И разводиться не должна – церковь не признает разводов…

И что же теперь делать? Как дышать? Как жить?

Она задыхается.

Выглянула в окно из-за занавески – Луиша не видно. Пустая улица. Только мужчина в серой шляпе топчется около рекламной тумбы – очередной поклонник? Не первый раз стоит под окнами. Темный плащ, шляпа. Лица не разглядеть.

Куда же делся Луиш? Вышел из подъезда и пошел в другую сторону, которую не видно из окна?

На тумбочке в коридоре остался его ключ – теперь будет ее по городу искать, чтобы забрать ее ключ и вернуться в квартиру. Еще к зданию тайной полиции явится, не приведи Господь, устроит скандал в самом не предназначенном для скандалов месте…

Долгий, бессмысленный, затянувшийся до бесконечности разговор. Или это допрос?

– Что вы! Ни в коем случае не допрос! Нет же предмета вас допрашивать! Или есть?!

Безликий сотрудник, звания в штатском не понять, в безликом костюме, в безликой комнате с одним столом, двумя стульями, парными портретами диктаторов – прошлого, но главного, Салазара и нынешнего, но «младшего», Каэтану, с телефоном и пепельницей, полной окурков, – допрос за допросом, очистить не успели?

Кто присутствовал? Какие разговоры велись? Кто из иностранцев был на приеме? О чем говорили?

Не помню. Не знаю. Не слышала. Было так шумно. Слишком устала после прямого эфира. Так давили туфли, что не слышала, кто о чем говорил, хотелось только туфли снять…

Включила дуру-звезду. На месте директора Гонсальвеша сама бы такую ведущую уволила – ничего не видит, ничего не знает.

Упомянуть про стукача Витора, и пусть сам свои недоработки расхлебывает, раз она его вычислила? Ведь если это проверка и Витор сам из этой организации, ее недонесение равносильно обвинению в неблагонадежности. В прямой эфир неблагонадежных не пускают. С телевидения выгонят.

Сказать? Промолчать?

Молчит. Нелепо уставившись на службиста, вдавливающего очередной окурок в пепельницу поверх нескольких наполовину выкуренных сигарет с ободком красной помады на фильтре.

Сколько еще здесь продержат? Запись программы сдвинется. Мать, которая привезет дочек домой, не успеет на последний автобус и останется у нее ночевать, а это значит опять бесконечные нотации про ее неправильную жизнь, про Луиша, который хоть и не семи пядей во лбу, но законный муж…

Законный муж…

Мать – образец нравственности. А сама за спиной Салазара на той старой пленке. И кольцо диктатора у нее откуда? И где ее собственный законный муж? Сколько раз в детстве и позже пыталась спросить, кто ее папа, ответ матери был всегда один:

– Твой отец не с нами.

Фотографии венчания матери, которая в каждом доме всегда на видном месте, у них нет. На фото с ее крестин только мать, бабушка – мать матери, священник и она на руках у крестного отца.

Все.

Кто ее отец?! Неужели сам диктатор?! Тогда почему они с матерью жили в «достойной бедности», пока Эва сама не начала на телевидении прилично зарабатывать. Диктатор не захотел обеспечить внебрачную дочку? Или у нее разыгралась фантазия и мать была просто подходящей массовкой на съемках всенародного божества? Выбрали девушек посимпатичнее, поставить за спиной Салазара, и все.

А кольцо?!

Спросить здесь, в тайной полиции, про мать и Салазара? В этом здании точно знать должны. Но вряд ли все знает этот серый, который ее допрашивает. По виду он мелкая сошка. Разве что донесет, и тогда уже от нее не отстанут.

Не знаю… Не слышала… После новогоднего эфира очень устала… Не разбираю, кто из них иностранец, а кто наш… Не помню, о чем говорили, память плохая (это у нее-то, которая выдает тексты выпуска, почти не заглядывая в эфирную папку!).

Почему она отнекивается? Долг честного гражданина все сообщать спецслужбам. Никогда прежде и в голову не приходило от Госбезопасности что-то скрывать. Почему, вспомнив предупреждение Витора не говорить о его липком кителе, вдруг начала сегодня включать дуру?

Нет, после приема на связь со мною никто не выходил… Да, конечно, понимаю ответственность, эфир, телестанция, враги государства, нежелательные элементы могут искать способы давления на ведущую… Разумеется, немедленно сообщу…

Отпускают. Безликий подписывает пропуск на выход. Быстрее добраться до телестанции, записать программу и доехать до дома так, чтобы мать успела на последний автобус. И только бы Луишу никто не сказал, куда ее вызвали. Только бы на выходе не было Луиша…

Коридоры. Коридоры. Никого нигде. Не у кого спросить, где вход. Коридоры. Налево? Направо? Шаги сзади.

– Не подскажите, как отсюда выйти?

– Отсюда нет выхода! – Пугающие шуточки у шедшего за ней человека. – Заблудитесь. Идемте. Сопровожу. – Смотрит на нее слишком пристально, будто в ее лице хочет что-то отыскать, и показывает указательным пальцем левой руки направо. Пальцем без одной фаланги.

Пропуска. Печати. Время выхода из здания. Охрана.

Вышла.

Несколько шагов… О, нет!

От угла здания к входу идет Луиш! Кто же в телецентре ему проговорился, куда ее вызвали?! Теперь семейной разборки на пороге самого пугающего здания страны не избежать!

Застыла, трусливо ожидая, что сейчас будет. Муж, не глядя в ее сторону, приближается.

Спасение приходит откуда не ждали.

Рядом с ней тормозит «Рено». За рулем… капитан Витор.

Никогда бы не подумала, что можно так обрадоваться соглядатаю. От которого накануне не знала как отделаться.

Эва запрыгивает на заднее сиденье.

– Поехали! Быстро!

Витор, ни слова не говоря, давит на газ. «Рено» срывается с места. Луиш не успевает подойти.

Но что около тайной полиции делает сам Витор?

Тайное донесение Салазару

28 ноября 1958 года

Совершенно секретно

Представляет особый государственный интерес

Отчет о расследовании преступлений и злоупотреблений властью шефа отдела португальской колониальной полиции на Гоа сержанта Монтейру Казимиру.

Сержант Казимиру Энериту Роза Телеш Жордан Монтейру, рождения 28 декабря 1920 года, Португальская Индия, Гоа.

Рост – 179 см.

Вес – 85 кг.

Волосы черные. Глаза карие. Цвет кожи светло-коричневый. Иногда носит усы.

Особые приметы – отсутствует одна фаланга указательного пальца на левой руке.

Отец – Жозе Телеш Жордан Монтейру, лейтенант португальских вооруженных сил на Гоа.

Мать – Мария Алвиш Кастру Монтейру, домохозяйка.

Жена – Джоан Раймунд, белошвейка.

Сын – Артур Раймунд.

Дочь и сын от первого брака Лора Монтейру, Томашиу Монтейру воспитываются матерью Делли, в девичестве Кинг, по второму мужу Почмак.

Сторонник ультраправых взглядов. Убежденный антикоммунист. Приверженец идей лузотропикализма.

В 1938-м наемным солдатом сражался на стороне франкистов в битве при Эбро.

В 1939-м вступил в «Голубую дивизию», принес клятву на верность идеалам фашизма.

В 1940 году был арестован в Барселоне по обвинению в убийстве гражданина Испании Торреса Родриго. Преступление доказано. Об убийстве сообщила проститутка Кармен Саррита. Нож, найденный в комнате Монтейру с его отпечатками, соответствовал орудию убийства. По договоренности между Португалией и Испанией об обмене преступниками экстрадирован в Португалию. В ходе расследования пошел на сделку со следствием и подписал соглашение о тайном сотрудничестве с ПИДЕ.

Использовался в ходе операции «Ветер» по выявлению ненадежных элементов в ближнем окружении премьер-министра. Задания выполнял без замечаний. После внебрачной беременности одной из вверенных ему для проверки сотрудниц аппарата премьера был переброшен в Великобританию.

Задание по устранению «объекта Колокол» на территории Великобритании выполнил аккуратно и точно в срок. Объект был обнаружен мертвым в саду арендованного дома в Брайтоне. Прибывший полицейский наряд установил, что смерть наступила в результате непроизвольного удушения вследствие падения гамака, веревки которого передавили горло пострадавшего, что привело к смертельному исходу. Никаких подозрений в насильственном характере смерти высказано не было.

В дальнейшем Монтейру в качестве агента не использовался.

После ареста в 1952 году в Лондоне по обвинению в ограблении и последовавшего тюремного заключения был освобожден из-под стражи, предположительно пошел на сделку с британской полицией. Проживал в Великобритании по поддельным документам, предположительно предоставленным Скотланд-Ярдом. Участвовал в множественных налетах и ограблениях в составе организованной банды. Во время налета на ювелирную лавку в Челси на глазах нескольких свидетелей совершил убийство сторожа.

Успел уйти от полиции, бежал в Португальскую Индию. На Гоа по своим настоящим документам устроился на работу в полицию.

По сообщениям источников, проявляет себя как неоправданно жестокий полицейский, применяющий по отношению к задержанным недозволенные методы допроса и пытки. Каждый подозреваемый, допрашиваемый Монейрой, к утру сознается в преступлении, даже если его не совершал.

Из показаний сержанта колониальной полиции А. Кортаду:

Сержант колониальной полиции Монтейру многократно применял и применяет недозволенные методы при допросах задержанных. Удушение, избиение с применением кастетов, дубинок и других средств, использование электрических приборов для пытки током, подвешивание на крюке к потолку, растяжка (подозреваемого ставят с широко раздвинутыми ногами, заставляя опускаться все ниже до разрывов в паху) входят в обычный набор средств дознания сержанта Монтейру. В ряде случаев им применяются пытки с использованием шланга, который вставляется в задний проход подозреваемого, и через него под давлением подается холодная вода или вводится колючая проволока, которая после удаления шланга остается внутри.

Неоднократно используемые сержантом Монтейру пытки приводили к смерти подозреваемых, после чего дела закрывали, а через какое-то время находили настоящих преступников. После обращения в суд родственников одного из убитых Монтейру сумел выставить виновным своего подчиненного, который был осужден на длительный срок, а через некоторое время Монтейру жестоко избил подавшего на него в суд гражданина, проломив череп. Пострадавший находится в коме.

Сержант Монтейру многократно делал фотографии пыток с применением физического и сексуального унижения подозреваемых и угрожал разослать фото родственникам и знакомым задержанного.

Подавляющее большинство пыток применяется по отношению к гражданам местного происхождения, коренным гоанцам, что совпадает с открыто высказываемыми сержантом Монтейру откровенно расистскими взглядами. Но присутствуют и эпизоды применения недозволенных методов по отношению к этническим португальцам, в частности к Мигелу Оливейре.

Из показаний Мигела Оливейры:

Около 18 часов в дверь позвонил мужчина в полицейской форме и попросил проехать с ним в отдел. Ранее я давал показания полиции по уголовному делу, возбужденному еще в марте, поэтому просьба меня не удивила.

Полицейский привез меня на своей машине в управление, провел в кабинет, где находились еще несколько сотрудников, и предъявил мне обвинения в избиении до смерти Раби Риану. На что я ответил, что в глаза не видел избитого. Один из них закричал на меня, чтобы я лучше вспоминал. Я возмутился, сказал что-то вроде – что вы себе позволяете, вы же полицейские! И после этой фразы началось… Меня скрутили, заковали в наручники, усадили на стул и принялись бить руками и ногами. Били сильно, больно, по голове, пояснице… Рот и ноздри заклеили изолентой, которую время от времени отдирали, чтобы я мог вдохнуть.

Перед тем как заклеивать рот или нос очередной раз, меня сначала били в солнечное сплетение, заставляя глубоко выдохнуть, чтобы я дольше продержался. Все, что я мог, – кричать как резаный, когда отклеивали рот.

Примерно через полтора часа экзекуции в кабинет вошел тот полицейский, который обвинял меня в избиении какого-то Раби, спросил, признался ли наконец. Услышав, что признание еще не выбито, начал бить меня прицельно в голову. Он распорядился заткнуть мне рот тряпкой: «Чтобы я воплей его больше не слышал!» В этот момент я узнал в этом полицейском Казимиру Монтейру, с которым был знаком в детстве.

Один из подчиненных Монтейру поднял с пола грязную половую тряпку и стал засовывать ее мне в рот. Монтейру ударил меня сзади по ногам так, что мои колени подкосились, сел на меня сверху и ногами сжимал ребра так, что я понимал, что они сломаны. Во время этих издевательств Монтейру повторял, что это мне за его собственные ребра.

Голова гудела от полученных ударов, и я уже мало что понимал. В кабинет привели еще какого-то человека, ему диктовали, что нужно написать, дали мне какую-то бумагу на подпись, я механически подписал и попросился к окну глотнуть воздуха. Из окна увидел свою жену во дворе и закричал из последних сил.

После обращения к врачу у Мигела Оливейры констатировали контузию, черепно-мозговую травму, переломы ребер, ушиб почек и другие травмы.

Сержант Монтейру арестован 18 апреля 1958 года по многочисленным обвинениям в коррупции, злоупотреблениях властью и особой жестокости во время допросов подозреваемых.

Все свидетельства и факты преступлений зафиксированы в уголовном деле. Свидетели обвинения многократно сравнивают его с дьяволом.

По совокупности преступлений должен быть приговорен к 25 годам заключения.

Сам задержанный, сержант колониальной полиции Монтейру, своей вины не признает. Утверждает, что поступает строго по убеждениям салазаризма и в традициях лузотропикализма.

Из показаний арестованного Монтейру Казимиру:

Я, сержант колониальной полиции Казимиру Эмериту Роза Телеш Жордан Монтейру, заявляю, что действовал и действую строго в интересах власти и правительства премьер-министра Антониу Салазара. Как полицейский, являюсь представителем власти в колонии. Не всегда соблюдаю права подозреваемых, но всегда действую строго в интересах властей.

Да, я применял недозволенные законодательством методы, но исключительно на благо государства. Невозможно в каждом случае все оформить по закону и получить санкцию прокурора при задержаниях и обысках. Это только в кино едут на задержание с мигалками и кричат: «Откройте, полиция!», что полная хрень, нельзя давать преступникам время приготовиться к вооруженному отпору. К заподозренным в антигосударственной деятельности, к ранее судимым, к наркоманам, пьяницам, оппозиционерам и тому подобной мрази нужно относиться соответственно и выбивать из них признания всеми доступными способами.

Моя задача – получить признание. Когда подозреваемый упирается, мы наносим предупредительные удары по почкам, конечностям, в пах, по ребрам, в солнечное сплетение. Голыми руками бить утомительно, лишняя трата сил, которые нужны для последующих допросов. По голове и по лицу мало толку бить – по лицу задержанных бьют только неопытные сосунки. Даже от поверхностных ударов остаются заметные следы, и если придется отпустить задержанного до того, как следы сойдут, он может зафиксировать побои.

Моя жестокость оправдана. Тем, кто верит в презумпцию невиновности, не место в полиции. Инакомыслящие, все эти оппозиционеры, враги «Нового государства» – скопище жестоких и опасных тварей. Рядом с ними я испытываю ужас и отвращение, как любой достойный гражданин нашей страны. Чтобы преодолеть этот ужас, я должен внушить ответный ужас подозреваемым.

Всем понятно, что добиваться признательных показаний можно только при соблюдении всем понятных, но нигде не записанных правил. Их я всегда соблюдаю. Никогда не прошу санкции у руководства, не вмешиваю вышестоящее начальство – сразу приношу готовый результат, а если результат есть, кому какое дело, как он получен.

Жестокость методов дознания соответствует тяжести расследуемых преступлений и оправдывается полученными результатами. Причиняемая мною физическая боль и моральные мучения – лишь один из инструментов воздействия на подозреваемых в интересах «Нового государства». Моя репутация как садиста-зверюги среди всех этих оппозиционеров и бандитов помогает развязывать им языки. Еще до начала допроса они знают – у Монтейру молчать нельзя, он же, сучара, запросто заколотит до смерти! Поэтому у меня и не молчат!

Получаю ли я удовольствие во время допросов с пристрастием? Нет, это моя работа, пока бью, думаю об ужине или о футболе. Только если подозреваемый идет в отказ, долго сопротивляется, тогда появляется спортивный интерес – на какой минуте его сломаю.

Самое говенное, если во время допроса подозреваемый окочурится, тогда сразу козел отпущения нужен. Начальство только победы себе приписывает – и ручки не замарали, и повышение получили. А как жмурик в камере, то начальство сразу в отказ идет, на тебя все вешает, без учета былых заслуг, типа, они там не знали, что сержант окурки о подозреваемого тушил, головой об угол сейфа его шарашил и ножку стула в жопу засовывал.

Некоторые идиоты потом в суде изобличать систему пытались, что они жертвы этой системы. Ничего подобного делать не собираюсь. Я служу своему государству. Я – винтик в огромном государственном механизме, но винтик, который работает без сбоев. Пока государственный механизм функционирует, и я, его составная часть, должен исправно осуществлять свои функции, которые мое государство одобряет.