Текст книги "Любить или воспитывать?"

Автор книги: Екатерина Мурашова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Спасатель миров

– Я про вас узнал, потому что в газете писали!

– О господи… – я даже не стала спрашивать, в связи с чем обо мне писали в газете, но мальчишка счел нужным пояснить:

– Там было о том, что всякие начальники собрались в Смольном и решали про компьютерные клубы: то ли нужно, то ли не нужно их закрывать…

Я моментально вспомнила и сразу заинтересовалась. Дело в том, что эта тусовка в Мариинском дворце, на которую меня как-то случайно (как практического психолога) позвали, состоялась лет пять – семь назад. Обычная говорильня ни о чем, единственная запомнившаяся мне деталь: у всех собравшихся мужчин-депутатов на руках был маникюр. Я сидела молча, в голове вертелась строчка из Пушкина с отчетливым вопросительным знаком в конце… Но сколько же тогда было лет мальчишке?! Семь, восемь? И в этом возрасте он уже читал газеты, интересовался судьбой компьютерных клубов и запоминал на всякий случай фамилии участников совещания?!

– Послушай, но ты же тогда, наверное, только в школу пошел…

– Да, во второй класс. Мать к вам тогда приходила с моим старшим братом, он деньги из дома украл и как раз в этом клубе и потратил. Она нам про газету и сказала: вот, глядите, это как раз тот психолог из нашей поликлиники…

– А, так вот что… – все прояснилось. Я выдохнула с облегчением.

Как оказалось, преждевременно.

– Вы должны знать, – сказал парнишка, назвавшийся Альбертом (из немцев, что ли? – подумала я. Вполне, кстати, могло быть – внешность «истинного арийца», взгляд прямой, похож на юношу-укротителя с Аничкова моста). – Вы же там, среди них, и как раз по этому делу. Если вы не в курсе, то я просто не могу сообразить, как мне еще узнать…

– А что надо узнать-то?

– Если догадался я, значит, и другие тоже. Я же, конечно, не самый умный. И значит, где-то обязательно должны быть люди, которые пытаются предотвратить. Я хочу им помогать, быть среди них. Я готов, физически и морально, я учусь в математической школе, изучаю два языка и еще могу научиться – много и быстро. Я ничего не боюсь.

– Так, – я снова насторожилась. Бред? Галлюцинации? Интересно, кем он меня видит и считает? Участником жидомасонского заговора? Глубоко законспирированным «человеком в черном»? Жаль, что я не помню его семью, мать, брата… Но сколько их было, таскавших деньги из дома на эти чертовы клубы… – Альберт, ты не мог бы объяснить конкретней, о чем речь? Я пока не совсем тебя поняла.

– Как вы думаете, почему, если Вселенная бесконечна в пространстве и во времени, мы до сих пор не встретили представителей более развитых цивилизаций, свободно передвигающихся между звездами и галактиками?

Наверное, он принимает меня за инопланетянку, решила я, с глубокой печалью думая о вердикте психиатра и о том, что я скажу матери Альберта.

– Два варианта, – сказала я вслух. – Либо они зачем-то шифруются. Либо, достигнув определенной стадии развития, приблизительно как у нас сейчас, гуманоидные цивилизации попросту гибнут. Возможно, в ужасных междоусобных войнах.

– Нет, – сказал Альберт. – Они просто теряют волю к внешнему познанию. Неужели вы не видите, что сейчас прямо вокруг вас это уже происходит? Или вы просто меня проверяете?

Я заколебалась. Что лучше – сказать «проверяю» (тогда он быстро и четко изложит содержание своего бреда или галлюцинаций) или честно признаться, что я ничего такого особого не вижу (он может разочароваться во мне и уйти, и тогда психиатру, о котором не писали в газетах, придется к нему заново пробиваться)?

Была и еще одна причина для колебаний: я, вопреки очевидности, вообще не чувствовала в нем психиатрии (обычно, если она есть, чувствую едва ли не с порога). Но что же тогда?

– Не вижу, – в конце концов призналась я. – А может быть, просто не понимаю, о чем речь. Поясни.

– Вы когда-нибудь играли в сетевую онлайновую игру последнего поколения?

– Нет.

– Тогда вам не понять. Там все есть. Там красиво. И понятно. И не опасно. И ты можешь там жить, учиться, развиваться, менять обличья, влюбляться, дружить, враждовать. И все это не вставая с кресла, за вполне умеренную сумму денег. Там комфортно. А когда выходишь обратно в настоящий мир, то возникает ощущение… пронизывающего сквозняка. И хочется спрятаться обратно. И это только начало, примитив. Все же развивается огромными темпами. Вы понимаете, что с ними стало?

– С кем?

– С другими цивилизациями. Они вовсе не вымерли. Просто закуклились и сидят на своих планетах. Вся внешняя наука остановилась, космос просто никому не нужен. Они живут вот в этих внутренних выдуманных мирах. Может быть, для них уже машины их выдумывают. И мы к этому идем. Все мои друзья, у которых хорошо работают мозги, хотят быть разработчиками компьютерных игр… Вы, может быть, этого и не чувствуете, и не видите, потому что вы другие. Вы в любом случае доживете свою жизнь в реале, у вас все главное в нем, так вы сформировались, вам, наверное, даже и подумать смешно, что может быть иначе…

– Альберт, но что же делать? – серьезно спросила я. – Если магистральный путь эволюции во вселенной действительно таков и все более развитые там уже сидят…

– Нельзя сдаваться, – убежденно сказал Альберт. – Всегда можно что-то сделать. Я уверен: если вовремя спохватиться, говорить об этом на все углах, – найдутся люди, можно предотвратить. А если у нас будут космические корабли, мы же сможем полететь туда и дать и им, нашим братьям по разуму, свободу выбора…

– Они ведь уже выбрали…

– Нельзя сказать о человеке, с которым случился инсульт, что он выбрал быть парализованным, – глядя мне в глаза, возразил Альберт. – Если у кого-то есть лекарство, он должен попытаться поставить его на ноги. Так я вижу. А вы видите иначе?

Я долго молчала.

– Почему вы ничего не говорите? – спросил Альберт.

– Я удивлена. Я просто первый раз в жизни вижу человека, который на полном серьезе собирается спасать мир. И даже не один мир, а много. Не человек-паук, не бэтмен, не супермен, не в кино или в книге, а в самом что ни на есть реале, – честно ответила я.

– Вы считаете меня психом?

– Нет, теперь уже нет. Я, пожалуй, тобой восхищаюсь, – прислушавшись к себе, сформулировала я.

На глазах Альберта выступили слезы. Усилием воли он загнал их обратно. Это трудно, но возможно.

– Вы мне верите, но вы никого не знаете, – сказал он, и в его словах не было вопроса.

Я кивнула.

– А вы сами?

– Я уже немолода, Альберт. Я в реале и могу уже только вот тут, по соседству. Немного помогать тем, кто пришел. Миры – нет, миры мне уже не по зубам. Но я желаю тебе удачи.

– Спасибо. Я не знаю, получится ли у меня, но я в любом случае не сдамся. Никогда, пока я жив. И я практически уверен, что не буду одинок. Есть другие…

– Конечно, есть, – кивнула я.

И подумала: спасатели миров часто бывают одинокими даже в толпе приверженцев. Он еще этого не знает… Но все-таки: пусть у него все получится!

Последний перекресток

– Если бы вы только знали, как я вас ненавидела! – воскликнула молодая женщина, усаживаясь в кресле.

Я несколько напряглась (а кто не напрягся бы на моем месте?) и даже не нашлась, что сказать. «Я вас не знаю»? «А за что, собственно?»? «И что же вам теперь от меня надо?»? Все это казалось неправильным.

Ребенку, который вежливо спросил: «Можно взять?» – и, получив утвердительный ответ, принялся расставлять на ковре игрушечную кухню, на вид было не больше четырех лет. Быть у меня они могли года два назад, не раньше (рискованных советов матерям младенцев я не даю), и я должна была запомнить или мать, или мальчика.

– Мне было тогда двенадцать лет, – продолжила женщина, печально, но вроде бы совершенно не агрессивно улыбаясь.

Я начала мысленно перебирать самые безумные истории времен начала моей практики, но ни на чем не могла остановиться. Тогда на меня чаще обижались родители, а подростки, наоборот, обычно оставались довольны разговором – я, иногда демонстративно, работала исходя из интересов ребенка. Что же такое я проделала лет пятнадцать назад, что она до сих пор это помнит, а теперь… теперь что? Наконец-то пришла в чем-то разобраться? Не поздновато ли?!

– Я должна была прийти год назад. Мама меня просила. Но я все как-то откладывала… какие-то дела… или, может быть, просто собиралась с силами…

Наконец у меня появилась возможность что-то спросить, и я не преминула ею воспользоваться:

– Что произошло год назад? О чем просила вас ваша мама?

– Год назад мама умерла. Незадолго до смерти она просила меня: после… в общем, сходить к вам и рассказать.

– Мои соболезнования…

Моя растерянность вернулась в полном объеме, ибо я все-таки работаю в детской поликлинике, и с последней волей умирающего человека мне по работе сталкиваться еще не приходилось. Что же там такое было?

– Вы посоветовали маме отдать меня в интернат. Она так и сделала.

– Я?!

С ума сойти! Женщина, сидящая передо мной, выглядела совершенно нормальной. Никаких девиаций, хорошо одета, правильная речь, симпатичный ребенок… Что же с ней творилось в двенадцать лет? Почему я не помню этого, явно экстраординарного, случая? И как это я могла дать ее матери такой дикий совет?! Скорее всего, тут какое-то недоразумение.

– Простите, но это, наверное, недоразумение…

– Нет-нет, никаких недоразумений. Меня вы вообще не видели и, конечно, помнить не можете. И дело было вовсе не во мне. Дело было в моей маме.

Мать-алкоголичка? Наркоманка? Мои мысли заметались, как тараканы по кухне. Я не помнила!

– Моя мама была серьезно больна. Онкология. Врачи давали ей год от силы. У нее не было родственников. Она пришла к вам просто поговорить, но не удержалась и стала просить совета…

Хоп! Я наконец вспомнила эту женщину.

Это был очень тяжелый визит, один из тех, когда понимаешь, что именно психологическая помощь нужна человеку, как воздух, но помочь ничем не можешь. Просто не знаешь как. И не в силах в этом откровенно признаться, начинаешь нести первостатейную, под руку подвернувшуюся чушь, сам себя не одобряя и презирая… Потому я и забыла ее. Обыкновенное вытеснение по кому-то там из классиков жанра.

Ей было совсем немного лет. Она была худощавой и, должно быть, вообще-то миловидной. Все портили черные круги под глазами и дешевый парик.

– Моей дочке всего одиннадцать, – говорила она. – Я не боюсь смерти. Совсем, поверьте. Жизнь не особенно баловала меня, но в общем я ей признательна. Но я готова выть от ужаса при мысли о том, что станет с моей дочкой после того, как я умру. У нас никого нет.

– А отец? Бабушки, дедушки?

– Я родила ее без отца. Он был со мной, но сразу говорил, что не хочет ребенка. Когда я забеременела и сказала, что не буду делать аборт, он просто исчез. Даже не знаю, где он сейчас. Мои родители жили в деревне, под Воронежем. Отец погиб, когда я была маленькой. Мама умерла два года назад…

– Есть разное лечение…

– Официальная медицина честно сделала для меня все, что положено. Больше они ничего не могут. В экстрасенсов и колдунов я не верю. К сожалению, и ни во что прочее тоже. Было бы очень удобно думать, что я смогу следить за своей дочкой с небес и даже иногда о чем-то предупреждать и что-то советовать ей, но – увы… Вы верите в Бога?

– К сожалению, тоже нет.

– Но вот вы психолог, близки к медицине… Поймите, просто сидеть и ждать скорой смерти – это же невыносимо, – с отчаянием заключила она.

– А дочка – знает? – спросила я.

– Да, – она кивнула. – Мы очень близки. Я не смогла от нее скрыть, мне показалось это нечестным, ведь она остается здесь, и ей тоже нужно подготовиться, прикинуть возможности, варианты. Мы много разговариваем… Скажите: неужели ну совсем-совсем ничего нельзя еще сделать?

Я опустила глаза, не в силах выносить ее взгляд.

Молчание длилось, иногда прерываясь какими-то незначащими репликами. Я малодушно ждала, когда она попрощается и уйдет. Но ей было просто некуда идти. Дочка в школе…

– Есть всякие шарлатаны, – глядя в пол, подчеркнуто грубовато сказала я. – И от психологии – тоже. Но мы не все знаем о мире и не всегда можем различить, где прячется зерно истины. Вам важны имена? – она отрицательно покачала головой. – Тогда так. Смотрите: вы шли по жизни вот этим путем и пришли туда, где вы сейчас находитесь. Положение далеко от блестящего, и мы обе знаем, куда эта дорога приведет в самом скором времени. Если бы вы шли другой дорогой, возможно, все сложилось бы иначе. Время, конечно, назад не поворачивается. Но кто знает, прошли ли вы уже последний перекресток, на котором можно с этой дороги свернуть? Только поворот должен быть очень резким, иначе снесет в прежнюю колею…

– Как это? Куда свернуть? Объясните, я не понимаю! – она слушала со вполне понятной жадностью.

– Вы по профессии бухгалтер. С детства об этом мечтали?

– Нет, конечно, – она даже улыбнулась. – Кто же с детства мечтает быть бухгалтером? Просто это везде нужно, а мне в городе устраиваться надо было, дочку растить. А тут и дома всегда подработать можно… было, – она с усилием добавила прошедшее время.

– А мечтали вообще-то?

– Ну конечно! Как все девчонки, наверное, – актрисой. В Инну Чурикову была влюблена. В самодеятельности на усадьбе играла. Когда автобуса не было, за пять километров на репетиции бегала. В десятом классе всем классом спектакль поставили, вместе с учительницей литературы. «Двенадцатая ночь» – Шекспир, не как-нибудь. В райцентре играли и в трех колхозах. Успех был…

– А после? В чем смысл?

– Последние годы – только дочка, – твердо, глядя мне в глаза, сказала она.

– Перекресток – это все изменить. Немедленно. Все.

– Как?

– Уехать отсюда. Подальше, например, в Сибирь. Устроиться в театр, например, в Красноярске. Или в Норильске. Хоть подметать. Хоть костюмы шить. Хоть в массовку, рот открывать. Только не бухгалтером.

– А дочка как же? У нее школа.

– Дочку – в интернат, – сглотнув, сказала я. – Если вывернетесь, потом заберете ее к себе.

– А как же оформить?

– Покажете чиновникам справку с диагнозом, скажете, что завтра уезжаете на лечение в тайгу, к колдуну. Они сразу все сделают.

Она смотрела на меня огромными, обведенными черной каймой, блестящими глазами.

– Кто не рискует, тот не пьет шампанского, – сказала я.

– Мне уже нечем рисковать, – и, еще помолчав, добавила: – Спасибо, я подумаю. До свидания.

Она ушла. Я вздохнула с облегчением. Была уверена, что мои дикие советы она выкинула из головы сразу за порогом кабинета.

– И что же – ваша мама тогда действительно уехала в Сибирь?! – потрясенно спросила я у молодой женщины.

– Почему – в Сибирь? – она удивленно подняла брови. – Она уехала в свою родную деревню, под Воронежем. Там же у нас от бабушки дом остался. Здесь продала мебель и еще что-то из ювелирки. Купила «жигули»-развалюшку. Стала на них ездить. Устроилась в поселковую школу учительницей математики. Сразу организовала там театральную студию. Туда к ней и дети, и взрослые ходили. Потом уже это называлось народный театр. Они и в Воронеже часто выступали, и в других городах…

– А вы?

– Я ее не видела и не слышала два года. Думала, конечно, часто, что она уже умерла, а воспитатели мне все врут. Но она мне сразу честно сказала: это пусть призрачный, но шанс. Надо его использовать. Я ей поверила, но вас все равно ненавидела – думала, что, не будь вас, я хоть сколько-то еще с мамой бы пожила, а так она где-то без меня помрет… После восьмого класса она меня на летние каникулы забрала – тут я и увидела, что она вовсе не умирает, и волосы у нее красивые, как прежде…

– Вы остались с ней?

– Вы знаете, нет. Вокруг нее было так много народу, все время эти репетиции, декорации, костюмы… Меня театр не интересовал совершенно, да и в деревне мне жить как-то не хотелось. В общем, мы с ней договорились так: я буду кончать школу в интернате, а к ней приезжать на все каникулы. Так и было. Потом я поступила в институт, жила в нашей городской комнате, потом вышла замуж, родила Сашу…

– От чего скончалась ваша мама?

– От воспаления легких, потом отек… Больница в райцентре, сами понимаете. А она вечно простужалась в этом театре, в поездках, кашляла…

У меня возникли некоторые сомнения в диагнозе, но я не стала задавать дурацких, явно запоздалых вопросов.

– Я приехала с мужем, привезла Сашу, мы успели попрощаться. С трудом протолкались среди поселковых… Я так говорю… – женщина промокнула глаза платком. – Но вы меня не слушайте, ее там любили, это дорогого стоит! В общем, она меня просила, чтобы я вам рассказала, а вы – другим. Может, кому-то еще поможет. Она же после шестнадцать лет прожила, меня воспитала, Сашеньку успела потискать, и театр этот… Там теперь ученица ее… Вот я и пришла…

– Спасибо вам, – искренне сказала я. – И будьте спокойны, я сделаю все так, как хотела ваша мама. Я расскажу о ее судьбе. И просто уверена, что кому-то это наверняка поможет.

Бабушка Груня

Тетка была крупнокостной и громогласной, в зеленом сарафане и ярко-красной губной помаде. Работала маляром-штукатуром, была главной в бригаде (начальник, командир? – не знаю, как правильно). С собой, как катер баржу, притащила (видимо, для моральной поддержки) тоже очень крупного и молчаливого мужа. Он сидел на стуле в позе кучера, многократно описанной в русской классической литературе, и так же покорно и угрюмо смотрел в пол. К родителям прилагались два сына-подростка – двенадцати и четырнадцати лет, старший уже в заклепках и готических шнурованных ботинках, младший еще с пухлыми телячьими губами и стриженный ежиком с челочкой.

Мать крикливо и абсолютно стандартно жаловалась на сыновей. Старший шляется, курит, прогуливает, учителей ни в грош не ставит («А люди из сил выбиваются, чтобы этих оболтусов хоть чему научить! Домой по вечерам звонят, беспокоятся, время тратят, от своих деток отрывают!»). Младший весь в компьютере, равнодушен к учебе, врет, что ничего не задано. «А голова-то у него светлая, это все говорят, мог бы учиться, образование получить, а это ж в жизни как важно, скажи, отец, вот мы институтов не кончали, так вот всю жизнь и горбатимся…» Последнее звучало не слишком убедительно, так как минутой раньше мать во всеуслышание заявила, что любит свою работу и нигде, кроме как в бригаде, себя не представляет. Я уже давно все поняла и могла бы продолжить ее монолог с любого места. Но, видно, женщине надо было выговориться, и поэтому я ее не прерывала.

Когда дело все-таки дошло до разговора с сыновьями, мальчишки, как это ни странно, ничего не отрицали, не ссылались на то, что их не понимают, и вообще не выглядели особенно поперечно-полосатыми. Да, шляюсь, да, курю, так у нас все курят. Собираюсь бросать. Да, в компьютере. Да, понимаю, что надо учиться. Да, все время собираюсь взяться, но как-то не выходит. Видят ли какую проблему в семье? Да, мать все время так орет и обзывается, что стены трясутся. Не, мы не обижаемся, мы с детства привыкли. У нас, как и у бати, давно в ухах бананы…

– Если вы хотите, чтобы вас услышали, вам нужно резко сменить манеру предъявления ваших, пусть даже самых справедливых, требований и пожеланий, – сказала я матери. – Готовы ли вы учиться, пробовать, ошибаться и снова пробовать?

– На все готова, – неожиданно лаконически сказала мать и сложила руки на высокой груди. – Поехали, учите.

Я решила, что отдельно попробую на практике обучить ее методике «неоскорбительной коммуникации», а сейчас, посколь– ку она, выговорившись, еще чего-то ждет от данной встречи, немного поговорю о теории.

Как я и ожидала, мать оказалась много «поперечней» сыновей и все время молчащего мужа.

– Да что вы говорите такое! Я-то могу хоть сколько о своих чувствах разоряться, да только кто меня слушать-то будет?! Тем более, вы говорите, ответа не ждать. Уткнутся они один в телевизор свой, другой в компьютер, третий вообще к приятелям сбежит – и вся недолга. Останусь я с кошкой на кухне по вашей методе разговаривать!

– Будете разговаривать с кошкой, – твердо сказала я. – И посмотрим, что выйдет. Главное, чтобы вы могли сказать, а они знали. Метода такая, понимаете?

– Не понимаю, в чем тут…

– Да. Есть, – вдруг отчетливо произнес отец семейства, о присутствии которого в кабинете я, честно говоря, уже почти по– забыла.

Мать удивилась, похоже, не меньше меня и запнулась на полуслове.

– Простите, я, похоже, не совсем вас поняла?.. – после довольно существенной паузы, убедившись, что он больше ничего не добавит, обратилась я к мужчине. – Вы где-то встречались с действенностью предлагаемой мною методики?

– Бабка Груня, – сказал отец.

– Это которая тебя рóстила? – уточнила жена, заглянув мужу в лицо.

Мужчина молча кивнул.

Я, мысленно собрав силы, приступила к осаде крепости. Почему-то это показалось мне важным.

Вот что я (а вместе со мной и все собравшиеся в кабинете) в конце концов узнала. Рассказываю, разумеется, своими словами, ибо каждую фразу из отца семейства приходилось тянуть клещами.

Родителей у Пашки не было. Куда они подевались, похоже, он и сам толком не знал, так как говорили ему в разное время и разные люди разное. То ли отец спился, а мать умерла. То ли, наоборот, спилась и сгинула мать, а отец погиб. То ли кто-то из них был наркоманом, а второй пытался его вытащить и не сумел… В общем, история однозначно печальная и с плохим концом. Воспитывала Пашку баба Груня. Жили вдвоем, бедненько, но, в общем, вполне прилично. В учебе Пашка никогда не блистал, в школе из-за своей молчаливости считался туповатым. Но хулиганом не был, учителям не дерзил, переписывать двойки приходил исправно, и тройки ему ставили.

Потом наступила подростковость. Гены тут сработали или неуспех в школе и отсутствие всяческих увлечений, но только Пашка отчетливо пошел «налево». Компании, выпивка, «легкие» девушки, прочие развлечения, уже отчетливо на грани (а то и за гранью) криминала.

Сорок пятый размер обуви, рост метр девяносто, плечи с трудом в дверь проходят. Что могла сделать совсем уже старенькая бабушка Груня? Ни-че-го. Плакала втихомолку, а вслух сказала всего один раз:

– Ах, Пашенька, проклятая я эгоистка! Ты-то с друзьями гуляешь, жизни радуешься, когда и гулять молодежи, как не по ночам. А я-то все у окна стою, тебя дожидаючись, и ведь не о тебе, а о себе, проклятой, думаю: если уж и Пашенька, голубок мой, по горке скатится, так с чем же я перед Господним престолом стоять буду? Не с чем… И ведь сделать-то, что обидно, больше уже ничего не могу. Не осталось у бабки Груни ни сил, ни слов, ни молитвы даже. Только у окна стоять… Да что ж ты, Пашенька, все меня слушаешь-то? Не слушай эгоистку старую, я ведь какая ни есть, а все равно тебя больше всего на свете люблю…

И вот вечерне-ночной город, веселая молодежная компашка, гульба в разгаре. Семнадцатилетний Пашка вдруг замирал столбом, увидев как наяву: у темного окна в ленинградском дворе-колодце стоит крохотная высохшая старушка в аккуратном белом платочке, беззвучно шевелит морщинистыми губами, пытаясь молиться, и острыми, почти не выцветшими глазами всматривается в фиолетовую глубокую темноту двора – не идет ли любимый внучок Паша? Потом проходит в кухню, пьет корвалол (от него запах надолго остается, а у Пашки острое обоняние) и снова возвращается на свой пост. Бабушка Груня…

– Ребя, я, наверно, домой…

– Пашка, ты чего?!

– Бабка волноваться будет.

– Ха! Бабкин внучок! – кличка, конечно же, закрепилась.

Шел по переулку и вслух ругался матом. Там же, позади, самое интересное. Куда я иду?!

Увидев Пашку внизу, бабушка Груня сразу пряталась в свою комнату и затихала, притворяясь спящей. Но ее хитрость никогда не удавалась, потому что во сне бабушка всегда храпела. Пашка раздраженно грохотал на кухне, с жадностью молодого самца пожирая оставленный ужин, потом шел в свою комнату, валился на кровать и уж тогда слышал за стенкой непременный храп: дождавшись Пашеньку, бабушка с легким сердцем засыпала. И какое-то странное облегчение испытывал в эту минуту и сам Пашка: он дома, за стеной, наконец успокоившись, уснула его живая, родная бабушка. Он все сделал правильно.

– И ведь это она своим у окна стоянием меня спасла. Только она! – с силой сказал зрелый мужчина, муж и отец. – Друзья мои тогдашние почти все сели, или спились, или иначе сгинули. А я и ПТУ закончил, и работу сразу хорошую нашел. И женился… вы не глядите, что она все орет, она женщина очень хорошая, и сыновья у нас тоже…

К концу рассказа мужа жена плакала практически навзрыд. Младший мальчик тоже украдкой утирал глаза. Старший по-отцовски хмурился и глядел в сторону.

Но женщина все-таки была человеком действия.

– В воскресенье… нет, в субботу – все вместе на могилку к бабушке Груне поедем! – решительно заявила она. – Давно ведь никто не был – стыд нам! Ты, отец, краски купи, кисточек и инструмент возьми – поправим там все, покрасим. А я цветочков куплю и еще елочки такие маленькие, светленькие в магазине видела, куплю. Посадим – красиво, утешно будет. И вы тоже поедете, – строго кинула она сыновьям. – Вы хоть прабабушку и не помните (баба Груня умерла, когда старшему годик исполнился), но поблагодарить ее должны – за отца! Ясно вам?!

– Да мы понимаем, – буркнул старший.

Младший кивнул, шмыгнув носом.