Текст книги "Темница тихого ангела"

Автор книги: Екатерина Островская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Жена Рощина, – продолжил адвокат свой рассказ, – недомогала постоянно, у нее было больное сердце, ей и рожать-то было нельзя. Да и ребенок слабый. Она постоянно пропускала занятия, и молодая сокурсница часто заходила домой к Рощиным. Однажды жена сообщила Михаилу Юрьевичу, что у Тани в Афганистане погибли родители…

– В Афганистане? – переспросил Торганов, хотя прекрасно все расслышал.

– Да, они были врачами и работали в госпитале какого-то афганского городка – местных кадров не хватало, вот советские специалисты и трудились, делали операции и обучали местных эскулапов своему ремеслу. В городок вошли душманы и первым делом расстреляли местную администрацию и русских врачей. Михаил Юрьевич, оказывается, эту историю знал и потому стал относиться к сокурснице жены более внимательно. А может, и не только поэтому. Таня была очень красивой. Неудивительно, что, когда Ирина умерла, Рощин женился на Татьяне.

– Вы ее знали в то время? – догадался Николай.

– Видел, скажем так, – уклонился от ответа Шамин и пояснил: – Моя мать дружила с бабушкой Татьяны. Вот почему, когда случилось несчастье, моя матушка, абсолютно уверенная в невиновности Тани, попросила меня стать ее адвокатом.

– У вас был большой адвокатский опыт ведения уголовных дел, связанных с убийствами? – спросил Николай.

– Как раз наоборот: никакого опыта. Дело Рощиной было моим пятым и первым проигранным. Но до того, как податься в адвокатуру, я больше двадцати лет прослужил в следственном управлении ГУВД Москвы. А потому брался за дела, в которых инкриминированные подозреваемым преступления не подтверждались реальными фактами и все выводы следствия были шиты белыми нитками. С делом Рощиной сразу возникли проблемы: поначалу меня отговаривали защищать ее, видимо, зная о четырех выигранных мною процессах, говорили, что ей будет назначен другой, более опытный адвокат, потом не давали встретиться с ней, затем странным образом пропал мой ордер, который лежал в деле… Последнее обстоятельство и вовсе мелочь, но у меня возникли подозрения. Да и само обвинение в убийстве трех человек, включая нотариуса Семиверстову, а также обвинение в покушении на жизнь ребенка представлялись нелепыми. Зачем подделывать документы, когда… Впрочем, мы уже говорили об этом. Зачем пытаться убить семилетнего ребенка, который называет Татьяну своей мамой, потому что родную не помнит? Зачем вызывать милицию, а потом направлять на милиционеров пистолет? Все это похоже на поступки психически больного человека, но экспертиза установила, что Татьяна Владимировна Рощина абсолютно вменяема и в момент совершения преступления она полностью осознавала свои действия. Вот так еще до суда врачи вынесли свой приговор: Рощина – убийца, хотя подобных выводов никто от них и не требовал. Просто взяли и упомянули, что в момент совершения убийства… Это, кстати, весьма подействовало на журналистскую братию и на состав суда тоже. Хотя о составе суда поговорим чуть позже.

А пока вернемся к событиям той ночи. Следствие пришло к выводу, что Рощин в тот день узнал о подлости, совершенной женой, и, вернувшись домой, решил поговорить с ней на эту тему. Вполне возможно, что возник скандал, ведь речь шла о миллиарде долларов. Поняв, что в один момент может рухнуть все, Рощина схватила пистолет и выстрелила в мужа.

– Трижды? – уточнил Торганов.

– Так точно, ровно три раза. Причем с разных расстояний. Первый выстрел она произвела из коридора, подойдя к двери спальной. Михаил Юрьевич стоял у окна: пуля, пройдя навылет, разбила двойное остекление, ушла в темноту и на излете попала в раму окна первого этажа дома напротив. Пуля эта была найдена на рассвете. Второй раз Татьяна якобы выстрелила, войдя в помещение. Убитый первым выстрелом муж еще не успел упасть, он падал, когда вторая пуля попала ему в висок и, также пройдя навылет, попала в батарею парового отопления, располагающуюся под окном спальни. Третий выстрел был произведен в упор в лежащее тело.

Адвокат посмотрел на Торганова, ожидая его реакции, но Николай молчал.

– А теперь представьте, Николай Александрович, как надо владеть оружием, чтобы за две секунды, двигаясь достаточно быстро, с расстояния шести, а потом трех метров, выстрелить дважды в голову человека и оба раза попасть, да еще как!

– А почему вы считаете, что интервал между двумя выстрелами не превышал двух секунд?

– Потому что убитый наповал первым выстрелом Рощин не успел упасть.

– Ну, да, – согласился Николай, – как просто.

– Не так уж и просто, раз следователи не подумали об этом. Кроме того, за две секунды Татьяна Рощина проскочила три метра: или она вбежала быстро, начав стрелять еще из коридора, или же стрелял высокий человек с шириной шага никак не меньше восьмидесяти сантиметров. Трассологическая экспертиза точно установила места, откуда произведены выстрелы. На косяке двери остались микрочастицы порохового заряда, и на обоях в спальне тоже. Кроме того, экспертизой установлено, что пистолет во время выстрела находился оба раза на высоте около ста восьмидесяти сантиметров или около того. А если учесть, что стреляют обычно держа оружие перед собой на вытянутой руке, то каков должен быть рост предполагаемого убийцы, можете подсчитать сами. Если, конечно, убийца Татьяна Владимировна, то она применила для стрельбы уникальный прием, держа пистолет над головой. Для сведения, рост Татьяны – сто шестьдесят семь сантиметров. Но следователи посчитали, видимо, вероятным, что молодая женщина, никогда в жизни не державшая в руках оружия, могла быстро бежать, подняв над головой руку с пистолетом, и стрелять при этом со снайперской точностью. Третий выстрел был контрольным, хотя убийца знал наверняка, что Рощин мертв. А следовательно, убийца был…

Шамин посмотрел на Торганова, словно ожидая подсказки.

– Жестоким и наглым? – предположил Николай.

– Наверняка, – согласился адвокат, – но я о другом – он был раздражен. И само убийство не было подготовленным, а явилось результатом ссоры. В этом со следователями можно согласиться.

– Так, значит, все-таки Татьяна, – не понял Торганов. – А как же пистолет над головой?

– Вы не поняли меня, Николай Александрович, – вздохнул адвокат, – я просто высказал предположение, что убийца и его жертва были знакомы. Но давайте вернемся к событиям той ночи. Выстрел, выстрел, через пять секунд третий. Что делает в этот момент забытый нами телохранитель Рощина? Следствие предположило, что Денис Колосов спал, вероятно, одетым, потому что найден он был в костюме и в ботинках. Ну, предположим, ему нравилось не снимать обувь сутками и спать в пиджаке. Услышав выстрелы, Колосов вышел из своей комнатенки и получил тут же две пули: первую точнехонько в сердце, вторую в лоб. И обе в течение секунды. После чего Татьяна Рощина, если это действительно она, решает убрать последнего свидетеля – семилетнего Святослава, которого до этого момента любила как родного, заменяя ребенку и отца, и мать. Это так выразилась гувернантка, нанятая для того, чтобы следить за Светиком и обучать его английскому языку, в котором тот действительно преуспел. Мальчик потом уже отправил Рощиной в следственный изолятор письмо, написанное по-английски. Я его спросил потом, зачем он это сделал. А ребенок ответил: чтобы плохие дяди не смогли понять. Плохие дяди все поняли, и письмо Татьяне передано не было. Следователи даже предположили, что это закодированное послание от вероятных сообщников Рощиной. Письмо тщательным образом исследовалось, но ключ к шифру так и не был найден.

– А о чем говорилось в письме?

– Святослав сообщал, что у него все хорошо, учится он хорошо и в школе его хвалят. Тетя Люда, это младшая сестра Рощина, заботится о нем хорошо. А сам он очень скучает по маме. С нетерпением ждет встречи и очень-очень ее любит. Вот, собственно, и весь текст. Вы можете себе представить, что ребенок, в которого стреляет женщина, перед этим застрелившая его отца, через два месяца пишет ей, что очень и очень ее любит?

– Не могу, – признался Николай, – если, конечно, ребенок не дебил.

– Очень хороший и умный мальчик. К тому же вспомните, как он, обнимая предполагаемую убийцу, прижимался к спине Татьяны, а та, прикрывая его собой, готова была застрелить вооруженных милиционеров. И еще, если Рощина оказалась таким классным стрелком, то почему, войдя в комнату ребенка, она трижды выстрелила в него с двух метров и ни разу не попала?

– Не знаю, мне трудно предполагать.

– А вот следствие предположило, что убить беззащитного ребенка для женщины оказалось сложным делом с моральной точки зрения. И еще один вопрос, уважаемый член Комиссии по помилованию при президенте. Точнее, два вопроса. Откуда взялась в пистолете новая обойма? Ведь, как мы помним, до этого было произведено восемь выстрелов, следовательно, пистолет, что Рощина держала в руках, оказался разряженным. Так откуда взялась в нем обойма?

– Татьяна вставила.

– А откуда она взяла ее? Из кармана? Когда милиция застала Рощину в комнате ребенка на первом этаже, на женщине была длинная спортивная майка, на которой карманы отсутствовали. Можно, конечно, предположить, что Татьяна Владимировна бегала по дому, одной рукой держа над головой пистолет, а во второй руке запасную обойму. Не слишком ли много нелепых предположений?

– А может, она вставила патроны в старую обойму?

– Еще более нелепое предположение. Значит, вам кажется, что она носилась по этажам дома, сжимая в маленьком кулачке восемь запасных патронов? Нет, обойм было две. Теперь второй вопрос: где первая обойма, пустая? Следователи перерыли весь дом, но не нашли. Правда, они и не искали. Но я подсказывать ничего не стал. Приберег свои недоумения до заседания суда.

Теперь восстановим картину преступления. Рощин вернулся домой около двух ночи. Предположим, он не стал откладывать дело в долгий ящик и сразу приступил к серьезному разговору. «Родная моя, ненаглядная и единственная, – сказал Михаил Юрьевич, – мне стало известно, что ты наглым образом решила кинуть меня, развести, как лоха последнего, и заграбастать нажитый потом и кровью последний миллиард долларов. Ведь нехорошо это! Верни мне эти документы, которые и так не имеют силы, потому как они – липа. Вернешь документы, и я тебя прощу». Он говорил это шепотом, чтобы не мешать спать облаченному в костюм и ботинки охраннику Денису Колосову.

«Как ты мог такое про меня подумать? – еще более тихим голосом возмутилась Татьяна Владимировна. – У меня и в мыслях подобного не было!»

«А если я прижму нотариуса Семиверстову?»

«Нотариус, нотариус! Какой такой нотариус? – еле слышно удивилась Рощина. – Не знаю я никакого нотариуса!»

Минут пять они так побеседовали, после чего хозяин дома, ничего не добившись от жены, решил немного поспать, чтобы утром на свежую голову продолжить допрос. Он вошел в спальню и стал смотреть в окно, дожидаясь, пока обманщица-жена не сгоняет за пистолетом, а потом не прибежит к нему, стреляя из коридора. Потом Рощина начинает что-то искать в кабинете мужа и в некоторых других комнатах, а охранник Колосов стоит в гостиной первого этажа и прислушивается, размышляя – стреляли на самом деле или выстрелы ему приснились. Минут через пятнадцать-двадцать к лестнице, ведущей со второго этажа на первый, подходит хозяйка, держа в одной руке пистолет, а во второй запасные патроны.

«Ты чего здесь делаешь?» – спрашивает она Колосова.

«Так стреляли, – отвечает телохранитель ее мужа, – вот и стою. А вы, Татьяна Владимировна, случайно не знаете, кто это стрелял?»

«Так я и стреляла», – ответила убийца.

И, вскинув руку над головой, в долю секунды выстрелила дважды, с расстояния семи метров попав Колосову в сердце и в середину лба.

Потом она пошла убивать несовершеннолетнего ребенка, но трижды промахнулась с расстояния двух метров. После чего перезарядила пистолет и, подумав немного, позвонила в милицию.

С момента возвращения домой Рощина к этому времени прошло около сорока минут.

Наряды милиции примчались к дому еще через четверть часа, застав Рощину в положении, о котором мы уже не раз говорили. Присутствие посторонних или следов их пребывания в доме выявлено не было. После обеда в отдел милиции была вызвана вдова, которой не удалось поспать ни ночью, ни днем, она дала показания и тут же была задержана. Показания она давала и ночью, находясь у себя в доме. Зачем потребовалось вызывать ее повторно, да еще в такой спешке – непонятно.

Все эти вопросы пришли ко мне в голову, когда я впервые ознакомился с делом.

Теперь об орудии убийства – о том самом пистолете. «ПМ» не был нигде зарегистрирован и вообще считался похищенным из оружейной комнаты пограничной заставы на советско-китайской границе в Казахстане еще в 1991 году. На заставе пистолет числился за заместителем командира по политической части старшим лейтенантом Загороднюком, который утонул, купаясь в нетрезвом состоянии в реке Иртыш под городом Омском в 1994 году. Как пистолет оказался в руке Рощиной, непонятно. Она говорила, что его бросил один из убийц, она подняла его с пола для самообороны и не знала даже, заряжен пистолет или нет. Почему вдруг на суде решили, что пистолет принадлежал убитому Рощину, непонятно.

Когда, наконец, мой ордер на защиту Татьяны Владимировны Рощиной снова оказался в деле, я выехал на место преступления, чтобы попытаться отыскать свидетелей. Следователи, которые вели дело, свидетелей найти не смогли.

Первым делом я посетил семейную пару из дома напротив. В раму их окна угодила первая пуля. Это были пожилые люди. Ивану Васильевичу было на тот момент семьдесят четыре года, его жене чуть меньше. Иван Васильевич был ветераном войны, он сообщил мне, что на фронте его контузило и с тех пор слышит он не очень хорошо, а потому о событиях той ночи сказать ничего не может. Жена его, Клавдия Петровна, слушала наш разговор и кивала. После чего рассказала, что и у нее со слухом нелады, к тому же без очков почти ничего не видит. Сбегала и вернулась с очками для подтверждения своих слов. Иван Васильевич попросил жену принести и его очки тоже, что та и сделала очень быстро. Милейшие люди. Я беседовал с ними во дворе их дома, пил чай с клубничным вареньем, расспрашивал о детях и внуках, о каких-то памятных событиях на фронте.

«Михаил Юрьевич был хорошим человеком?» – спросил я тогда.

«Отличный мужик, – подтвердил Иван Васильевич, – и офицером наверняка был отличным».

«Хотели бы на фронте иметь такого командира?»

«Да у нас разные были, – ответил он, не задумываясь нисколько. – Трусы даже попадались. А за таким любой боец пошел бы в огонь и в воду. Жизнь бы за такого отдали, не задумываясь».

«Мы за его партию на выборах в Думу голосовали», – сообщила Клавдия Петровна.

«А сейчас-то зачем тогда его предаете?» – спросил я.

Поднялся, поблагодарил за чай и варенье и пошел к калитке.

Но дойти не успел. Иван Васильевич догнал меня.

«Послушай, – шепнул он мне, – я видел кое-что. Пойдем, расскажу, что знаю».

В доме никого не было – только хозяева и я. Но все равно Клавдия Петровна заперла входную дверь на ключ и на засов, наглухо закрыла все окна и даже в комнате, где мы продолжили разговор, прикрыла дверь.

И вот что они мне поведали.

В ту ночь старики спали, как вдруг что-то ударило в окно комнаты. Звякнуло стекло, долетел звук выстрела. Хозяева проснулись окончательно. Прислушались. Через несколько секунд – еще один приглушенный хлопок. Иван Васильевич определил, что стреляли в доме напротив, и сказал об этом жене. И тут сразу еще два – почти одновременно. Они подбежали к окну и стали наблюдать, что происходит. Сколько времени прошло, оба свидетеля не помнят, но потом один за другим прозвучали три выстрела. А через какое-то время из ворот дома Рощиных выехал черный внедорожник. Сколько людей находилось в машине, видно не было. Именно в этот момент Иван Васильевич посмотрел на настенные часы: ровно половина третьего ночи.

Часы были мне продемонстрированы, я сверил время со своими наручными: ветеранские были точны. А когда в ночь убийства подъехала милиция, а потом еще куча машин, старики решили пойти узнать, что же произошло, но им не дали даже выйти на улицу, сказали: «Понадобитесь, вас пригласят». И не пригласили.

«По документам вы оба числитесь понятыми при осмотре места происшествия», – напомнил я старикам.

«Так потом следователь приезжал и дал нам подписать какие-то бумаги, – объяснила Клавдия Петровна, – но мы ему решили сказать, что ничего не видели и не слышали».

«Решили или сказали?» – уточнил я.

«Сказа-али, – выдохнул Иван Васильевич, – это она меня заставила».

И показал на жену. У нас ведь знаете как: во всех проступках мужчин виноваты их жены. То, что осмотр места происшествия проводился без понятых, не может оказаться случайным нарушением установленного порядка. Только исходя из одного этого можно было бы выстраивать защиту на суде. А еще свидетели, разглядевшие автомобиль, выезжающий со двора дома Рощиных. Им бы, конечно, могли не поверить, но тот день не прошел для меня зря. Еще один человек видел ночью темный внедорожник, направляющийся к поселку Вешки, что совсем рядом с Кольцевой автострадой. Но тот свидетель показал, что в машине было двое людей, то есть слова Рощиной о том, что преступников было двое, подтверждались.

В районном управлении я попросил справку о происшествиях конца июля и почти сразу обнаружил сообщение о том, что неподалеку от Вешек на берегу озера в паре десятков метров от дороги был найден обгоревший мужской труп. Личность установить не удалось, хотя почти со стопроцентной вероятностью можно было утверждать, что убитому было не более тридцати лет: по крайней мере, при жизни этот человек ни разу не посещал зубного врача – не было нужды. Рост его не превышал ста семидесяти сантиметров, так что он не мог быть убийцей Рощина и Колосова. Неизвестный был застрелен выстрелом в затылок неподалеку от дороги, после чего его облили бензином и подожгли. В районном управлении милиции факт обнаружения трупа никак не связали с убийством депутата Государственной думы: мало ли в России трупов на обочинах дорог.

– А надо было связывать? – спросил Торганов.

– Конечно. В мире и без того все связано со всем. А тут конкретно: на весь район в среднем одно убийство в два месяца, а тут за ночь три трупа, причем неподалеку друг от друга: от дома Рощиных до окрестностей Вешек и пяти километров не будет.

Но все это, как я понимал, всего-навсего мои предположения, а ни предположения, ни даже косвенные улики судом рассматриваться не будут, хотя всякое сомнение должно истолковываться в пользу обвиняемого. Иногда так и происходит, смотря, конечно, кто обвиняемый. У правосудия и справедливости столько же общего, как у красоты и парикмахерской – смотря кого причесывать.

Шамин замолчал, а Николай, понимая, что это только начало длинной истории, ждал продолжения рассказа. Он решил позвонить Алисе и сказать, что задержится сегодня, хотел придумать причину задержки, но тут Алиса, словно почувствовав, что он думает о ней, сама позвонила.

– Ты где? – спросила она.

– У себя, работаю.

– Заканчивай. Я как раз мимо проезжаю. Минут через десять буду возле дома; спускайся – поедем к нам.

Николай отключил телефон, а Шамин внимательно смотрел на него.

– Кто вам звонил?

– Любимая девушка, – объяснил Торганов, – через десять минут она будет ждать меня внизу в машине, и мы поедем к ней домой.

– Тогда я попрощаюсь до завтра. А после двух приеду к вам.

Адвокат поднялся со стула и направился к выходу. У дверей он остановился.

– Простите меня за примитивное и занудное напоминание: никому не говорите о нашей беседе, а еще лучше вообще не говорите, что мы когда-либо встречались. Да, кстати, документы, подтверждающие передачу Татьяне Владимировне Рощиной всего состояния мужа, находились в его служебном сейфе, ключ от которого был только у Михаила Юрьевича. Другие экземпляры не найдены. Получается, что если Рощина совершила преступление, то почему компрометирующие ее материалы спрятала в сейф не она сама, а Михаил Юрьевич? А у нее не было даже копий. И если, как уверяли следователи, семейная ссора, приведшая к убийству, случилось из-за этих документов, то почему разгневанный Рощин не предъявил их как аргумент супруге-мошеннице?

Глава вторая

Алиса была весела и, как всегда, прекрасна. Николай поглядывал на нее, но думал о другой, которой теперь вряд ли удастся когда-либо увидеть не только Москву, но и какой-либо другой город, вообще ничего, кроме стен тесной камеры и унылых коридоров, ведущих из ниоткуда в никуда. Татьяна не услышит гула улиц, плеска речных волн, тихого шелеста листьев, звуков музыки и пения птиц.

День клонился к вечеру, в Москве были обычные пробки. Куда-то спешили автомобили и пешеходы, не замечающие красоты желтого, как осенняя листва, неба.

– Очень устала, – призналась Алиса, – сегодня обсуждали сценарии будущих передач. Разговор не окончен, но я всю группу пригласила к нам, чтобы и дело закончить, и отдохнуть.

«Хорошо работать, отдыхая», – подумал Николай и тут понял, что пропускает мимо ушей главное: Алиса в который раз произносит «к нам», говоря о собственном доме, то есть о доме своего отца, но Пал Палыч при этом не присутствует – не означает ли это того, что она и Торганова уже считает членом своей семьи? Это было приятно, но не более того, особой радости не доставляло, но тревоги и раздражения тоже. Свербила голову только одна мысль: как же та девочка? Но девочка осталась в далеком прошлом, а теперь есть осужденная за двойное убийство Рощина, чья жизнь теперь за горизонтом, не видимом никому, кроме тех, кто сам живет во мраке.

В резиденции Шабановых гостей ожидали накрытые скатертями сдвинутые столы с закусками и ведерками со льдом, из которых торчали горлышки бутылок шампанского и водки. Посреди всего изобилия в окружении блюдец с черной икрой возвышался большой самовар. Члены телевизионной группы, которой теперь руководила Алиса, не заставили себя ждать: они прибыли на двух микроавтобусах, предвкушая не деловую беседу, а веселую вечеринку – приятную тем, что она случилась неожиданно, да еще и в начале недели.

Коллеги расселись за столы, превращенные в один общий, и приступили к работе. Вскоре разговор перешел в крики и смех, а потом начались танцы. Одна из прибывших девушек, представившаяся Николаю как редактор программы, пригласила его танцевать. Торганов держал ее за талию, а девушка прижималась к нему почти ничем не прикрытой грудью и поглядывала через плечо Николая, чтобы удостовериться – не следит ли за ними Алиса. Но та была увлечена беседой с режиссером и оператором, которые беспрестанно курили, создавая дымовую завесу.

– Ах, – прошептала полногрудая редактор и прижалась к Торганову еще настойчивее.

Прижалась и немного потерлась, как будто проверяя – на месте ли ее грудь.

– Ах, – повторила редактор с томной тоской, – могла ли я себе представить, что меня будет обнимать за талию человек, который сжимал в объятиях саму Мишел Майлз!

– Мишел Майлз? – переспросил Торганов. – А кто это такая?

– Да будет вам, – прошептала редактор. – Мы про вас все знаем. Вы – герой нашей первой передачи. Алиса Павловна даже хочет пригласить Мишел в Москву и побеседовать с ней о вас. Представляете, какой ход! Две звезды в первом же выпуске программы.

– Ход я представляю. Только не понимаю, зачем это нужно?

– Как? Представляете, какой будет рейтинг! Я вам больше скажу: Алиса Павловна хотела, чтобы вы вызвали Майлз, но потом решила сделать вам сюрпрайз. Представляете: она ведет программу, беседует с вами в полутемном зале пустого ресторана, заходит речь о ваших голливудских увлечениях… и вдруг вспыхивает прожектор и его луч выхватывает в дальнем, самом темном углу фигуру Мишел Майлз во всем блеске бриллиантов! Гениально, правда? Мишел бросается к вам на шею…

– Почему вы решили, что она бросится ко мне на шею? Почему не на руки, например?

– В сценарии написано: М.М. бросается вас обнимать. Но если она бросится вам на шею, вы можете взять ее на руки. Делайте, что хотите, у нас импровизация приветствуется. Мы творческие работники и подходим ко всему с чувством и пониманием…

Грудастая коллега Алисы прижалась к Николаю с такой страстью, что он чуть не рухнул на спину.

– Осторожно, – предупредил Торганов партнершу.

– У меня просто ноги подкашиваются, когда я ощущаю вас…

«Ужас! – подумал Николай. – Какой она редактор, если не умеет не только правильно строить фразы, но и разговаривать без помощи бюста!»

И отстранился, отступив на шаг. Оказалось, что вовремя: Алиса как раз обернулась и посмотрела на них. Торганов помахал ей рукой.

А редакторше сказал:

– Скоро стемнеет, и вам придется танцевать с осветителем.

– Да ну его! – тряхнула прической коллега Алисы. – Чего с ним танцевать: он гей. Вот если бы вы его пригласили!

Тут она, судя по всему, представила подобную картину и захихикала. Захват ее рук ослаб, Николаю удалось выскользнуть.

Он вернулся к столу, поцеловал Алису в подставленную щеку и шепнул:

– Мне кажется, что ваша редактор – нимфоманка.

– Зато ее многие ценят, – улыбнулась Алиса. – Говорят, что она ко всему подходит творчески.

Воспользовавшись паузой, режиссер и оператор наполнили водкой бокалы для шампанского, быстро осушили их и стали закусывать черной икрой, причем каждый взял в руки по блюдечку с бутербродами.

– Вот, – объяснила Алиса, – обсуждаем с коллегами, как тебя лучше подать.

Оба коллеги одновременно кивнули, потому что с набитым ртом не могли произнести даже самое короткое слово.

– Как угодно подавайте, – подмигнул Алисе Торганов, – только не запеченного на вертеле.

И режиссер, и оператор, продолжая работать челюстями, снова кивнули с самым серьезным видом.

– Расслабьтесь! – приказала им Алиса.

И, взяв за руку Николая, потащила его в круг танцующих сопродюсеров, администраторов, редакторов, звукорежиссеров и ассистентов, гримеров и костюмеров, осветителей и водителей микроавтобусов. Теперь Алиса и Торганов стояли посреди этой толпы, она обхватила его руками за шею. Танцевать не хотелось, обоими владело одно желание – остаться наедине.

– Я тебя никому не отдам, – шепнула Алиса в самое ухо Николаю.

Но и эти слова лишь постучались в его сознание, не решаясь зайти и остаться в нем навсегда. А он сам, преуспевающий и популярный человек, замер в нерешительности и страхе, словно собираясь пройти по узкой и дрожащей в безвоздушном пространстве полоске вечерней зари, разделяющей его жизнь надвое.

Гремела музыка. Чему-то радовались незнакомые люди.

Вскоре с неба посыпались первые капли дождя. Перебираться в дом не было никакого смысла, потому что надвигалась ночь, а у каждого из присутствующих имелись собственные планы. Прощание было недолгим – уже вовсю моросило, и гости спешили к своим микроавтобусам. Когда обе машины, битком набитые, выезжали со двора, за стеной ливня уже невозможно было что-либо разглядеть. Дождь бил по деревьям, по крыше дома, вспенивал поверхность переполненного бассейна, лупил по столам с неубранной посудой, вымывая из блюдечек остатки черной икры.

Ночью Алиса сказала:

– Мы совсем не предохраняемся. Тебе что – наплевать на последствия?

– Какие последствия? – переспросил Торганов, хотя прекрасно понял, что она имеет в виду.

– Возможная беременность, – объяснила Алиса.

– Так дети – это лучшее, что нам может послать судьба.

– Я не готова. В мои планы не входит нежелательная беременность. Я хочу сделать нормальную карьеру, чтобы потом заниматься всем, чем захочу.

– Ты и так ни в чем себе не отказываешь. Разве что в материнстве.

– Я хочу раскрутить несколько программ, потом открою собственный канал или куплю уже действующий. Популярные передачи перейдут туда, канал станет рейтинговым, рекламное время у нас будет стоить дорого, но…

– А замуж не хочешь выйти?

– Можно и замуж, но без детей. И потом, знаешь, какие сейчас дети!

Она усмехнулась.

Или ему показалось, что усмехнулась?

– В другой раз поговорим на эту тему.

– Другого раза может и не быть, если откладывать подарки судьбы. Судьба может обидеться и станет дарить в лучшем случае красивые конфетки, набитые солью.

– Торганов, ты дурак? – спросила Алиса.

Накрылась одеялом и повернулась к Николаю спиной.

Так они чуть не поссорились. Ему долго не удавалось заснуть – он все вспоминал свое американское прошлое.

Бывшая жена Джозефина тоже не хотела детей.

– Беременность уродует фигуру, – повторяла она, – а потом, я морально не готова к такой обузе.

Но это она повторяла после свадьбы, а женила на себе Николая, сообщив ему со слезами счастья, что у них будет бэби. Торганов не обрадовался тогда и не расстроился, но особенно и не отбивался. Женился и женился, почти уверенный в том, что когда-нибудь разведется. «Когда-нибудь» пришлось ждать долго. Уже не живя вместе, они продолжали считаться супругами.

Коля женился, когда заканчивал второй курс юридического факультета в Колумбийском университете. Собственно, из-за женитьбы не смог продолжить учебу: узнав о браке сына, Ирина Витальевна заявила, что теперь он человек семейный, а следовательно, самостоятельный, и ее помощь, точнее, материальная помощь ее американского мужа, Коленьке больше не нужна. Пришлось устраиваться на работу. Но муж матери помог и в этом, пристроив Торганова в известную юридическую фирму «Страусс, Страусс энд Шумахер» помощником адвоката. Страуссы являлись друг другу родными братьями, а младший партнер Шумахер приходился им дядей по линии матери. В конторе трудились племянники и племянницы, а также секретарши, отнюдь не посторонние некоторым членам семьи. Коля Торганов не был ничьим родственником, а потому приходилось вкалывать за всех, получая столько, что его жена иногда плакала от жалости к себе.

Перед браком жена уверяла Торганова, что она чистый и доверчивый человек. Может, это так и было, только вот беременность оказалась ложной. Звали наивную девушку Джозефиной О’Нил-Торганофф. Колина фамилия прицепилась к ней только после свадьбы, разумеется, и молодая жена часто попрекала русского мужа этим обстоятельством.

– Какая же я дура! – говорила она, сидя перед телевизионным экраном.

Говорила так громко, чтобы Николай, находившийся на кухне и занятый приготовлением ужина, мог слышать отчетливо.

– Какая же я дура! – повторяла она еще громче и еще отчетливее, с еще большей печалью в голосе. – Взяла себе фамилию, которую сама и выговорить не могу.

Джозефина переживала не только из-за новой фамилии. Ее предками были ирландские переселенцы и мексиканские иммигранты. Волосы ее имели медно-рыжий цвет, а сквозь смуглую кожу проступали темные веснушки. Некоторые сокурсники Ника Торганова считали ее красивой и даже завидовали ему, когда Коля начал с ней встречаться. А потом те же люди посочувствовали ему, узнав, что он обязан жениться на мисс О’Нил. Видимо, они уже тогда догадывались, что под обличьем маленькой мексиканской собачки чихуа-хуа скрывается ирландский волкодав.