Текст книги "Энгенойская ведьма (СИ)"

Автор книги: Екатерина Наговицына

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

И в это время один из недалеко прятавшихся парнишек автоматчиков, вдруг встает и шепчет: 'Не могу я! Не могу тут быть!'. А в следующую секунду в полный голос: 'Не могу!!!'.

Меня как подкинуло. Я к прицелу. И в этот миг выстрел грянул. Я сама еще частично там, у норы этой проклятой, духом находясь, увидела, как пуля уходит точно в цель, в пацана этого двадцатилетнего. Обрезал, мразь, пацаненкову судьбу прямо на половинке...

Но и я не растерялась тогда и в ответ пулю послала, да не простую. Нет, ты не смейся, Кирюха, не серебряную. Хотя, ты знаешь, для той твари в самый раз было бы. А заговоренную, чтоб точно во врага! Специально для подобного случая припасенную. Не спастись от нее ни человеку, ни оборотню. И выстрелы наши слились в одно гулкое эхо. А я уже смотрела, как медленно оседает парнишка, опрокинутый и сломанный той вражеской пулей, знала, что ничем не помочь. Парень падал мертвый. Тело еще не понимало, что случилось, а душа уже освободилась. Но я тоже попала, в свою Цель.

Когда добрались до этого проклятого места, нашли отличную лежку. Не лежка, а мечта любого снайпера. В скале был просторный лаз. С одной стороны, отлично замаскированный, на высоте, откуда просматривалось все наше расположение. Прикрывался он пуленепробиваемой крышкой. С другой стороны – выход в низинку, к ручью. Пойди найди, даже собаки бы не взяли.

Вытащили мы из норы этой девчонку мертвую. Молоденькую и, ты знаешь, жуть какую красивую. Пуля ей в шею попала и весь хребет раздробила, так что голова на жилах и лоскутах кожи болталась. Командир и солдатики тогда словно завороженные на нее смотрели: то ли сраженные ее красотой, то ли молодостью, то ли тем, что так долго поймать, не могли. Только я стояла, смотрела и видела, что не девка это вовсе. Под красивой оберткой была тварь страшная и мерзкая, жрущая жизни наших ребят.

Отвернулась и полезла в лежку ее, переборов отвращение и жуть. Нашла, что искала – шкатулку небольшую с зеркальной крышкой, а в ней оберег – заговоренные куски плоти человеческой и кости переломанные, пересыпанные травой колдовской, да вороньими перьями. Из-за шкатулки этой я ее увидеть и не могла, а вот смрад этот до сих пор помню. Когда вылезла, подошла к ней и под удивленные взгляды, ударами приклада, отсекла голову от тела. Почему-то захотелось подстраховаться от мороков ночных. Иногда к приданиям старины надо прислушиваться. Просто очень искаженные многие до нас сейчас доходят. Но вот штука в том, что когда голову от тела отбила, она глаза открыла, а тело дернулось, как будто воздух выдохнуло и пальцы, словно когти сжались и по земле проскребли. Парни в ужасе отшатнулись, кто-то креститься стал. А я уже знала – вот она победа, на моем счету. Не человека победила, а ровню себе – это дорогого стоит. Считай, её сила мне перешла.

– А зло? – Кира заворожено слушала, забыв про все на свете.

– А что зло? Зла самого по себе не бывает. Но если человеку дается сила, он сам выбирает, во что ее превращает. Кто-то злобу выбирает, а кто-то доброту, – улыбнулась Тамара, легко щелкнув слушательницу по носу.

– А ты добрая, – и, переборов смущение, Кира добавила, – Ведьма...

И как будто даже испугалась дерзости своей. А Тамара наоборот, рассмеялась легко, совсем по-девичьи. А отсмеявшись, серьезно и задумчиво глядя вдаль, ответила:

– Я делаю то, что, считаю, должна делать. И тут общей оценки нет. Для своих я – добро, а для врагов я – зло страшное. И, как еще во времена Великой Отечественной войны, говорил Василий Зайцев – 'имя мне снайпер, кинжал в сердце врагов моей Родины.' И ты должна стать хорошим клинком, из булатной стали, чтоб боялись и трепетали недруги, и не важно в каком обличии они будут. А для этого еще учиться и учиться.

***

Не спалось ночью Кире, ворочалась с боку на бок. Во-первых, в палатке не было Тамары. Она заступила в наряд и находилась сейчас где-то в 'секрете'. Во-вторых, не шел рассказ из головы, подтверждающий болтовню теток из отдела кадров, услышанную при оформлении документов о переводе.

Те косились на нее любопытными, недобрыми взглядами, шушукая за спиной. Из обрывков фраз поняла тогда Кира, что все не просто в ее трудоустройстве, а всецело обязана она какой-то ведьме. По шипящим пересудам было ясно, что кадровые тетки ведьму эту не любят, а вернее, жуть как боятся. И улучив момент, когда в кабинете осталась одна, самая вроде как не вредная Клавдия Ивановна, подкатила к ней, предварительно вручив большую шоколадку, так сказать, за хлопоты и скорость в оформлении бумаг. Клавдия расчувствовалась такому отношению, так как была женщиной скупой и даже прижимистой, и при этом неистово завидовала своей начальнице, Татьяне Максимовне, которой различные подарки вручали с завидным постоянством, обходя рядовых служащих стороной. А руководительница с царского плеча иногда выставляла на стол для чаепития коробки конфет и печенье, которые были ей не по вкусу.

Клавдия Ивановна торопливым воровским движением сунула шоколад в сумку и разоткровенничалась. Что мол, видит она, что Кира девчонка душевная, хорошая, добрая, а вот идет в лапы Тамарины, как овца на заклание. А Тамара эта – ведьма жуткая. Много чего знает и умеет страаашные дела творить, – нарочито растягивая слова и округляя глаза, вещала Клавка. Кира вроде как удивлялась, охая, провоцируя кадровичку на подробности, и та валила их, как из мешка, сама уже не понимая, где правда, а где их бабские домыслы.

По ее рассказам выходило, что ведьма Тамара змеей заползла в их бригаду и различные слухи шли впереди ее поступления. Люди говорили, что силы колдовской она не малой. Снайперской работой лишь прикрывает дела свои темные. Какие – ей, Клавдии неизвестно, но ясно дело, что не христианские. Как уж они были против, чтоб ее взяли, но тут силы были явно не равны. И придя в бригаду, стала она в доверие втираться, да добрыми делами прикрываться. Так, например, однажды пришла к самому командиру бригады Олегу Викторовичу и попросила, чтоб он жену с дочкой в гости к свекрови назавтра не пускал. Подождет, мол, цирк до следующего раза.

Комбриг тогда в самом деле опешил, начал горячится, с чего вдруг она ему будет указывать, но вдруг осекся, удивившись тому, откуда она знает про то, что жена с дочкой собирались завтра ехать в другой город, к его матери, и что та обещала билеты в цирк купить. Комбриг сказал тогда Тамаре, чтоб она не морочила ему голову. А уже через день сам к ней пришел и благодарил, чуть не со слезами на глазах. Оказывается, рейсовый автобус, на котором собиралось ехать его семейство, попал в жуткую аварию, в которой многие пассажиры погибли, а многие покалечились. И что Бог послал ему Тамару, и она уберегла от страшного его близких. Спрашивал, чем он может ее отблагодарить, а та лишь улыбнулась и ответила, что когда-нибудь обратится с просьбой и вот тогда очень важно, чтоб он не забыл про этот день и помог. Дескать, больше ничего не надо. Викторович заверил, что сделает.

И вот сейчас, видимо, этот день пробил, и попросила Тамара не повышения по службе, не благ каких-то, а чтоб взяли на службу ту, которая придет, и пришла именно Кира. А теперь все гадают, зачем она нужна этой ведьме.

Кира же удивилась, почему они эту таинственную Тамару так не любят, ведь как получается, замечена она была в делах добрых. Помогла сохранить семью комбригу, да и ни в чем другом зла не делала. На это Клавка раздраженно передернулась и, понизив голос, доверительно зашептала Кире на ухо:

– Ага, что ей, ведьме, людей запутать. Раз плюнуть. Ну, сделала добро комбригу, вот ведь невидаль, а взамен опоясала его обещанием, которое тот ни за что не нарушит. А может, она специально эту аварию и подстроила, и людей погубила, чтоб авторитет себе поднять. А насчет зла, так в этом ты, Кира, еще слишком молода и опыта у тебя нет. – Клавка со значением посмотрела на Киру и продолжила рассказывать, как недавно, перед этой командировкой, зашла Тамара к ним и сказала начальнице прямо в лицо, что если та еще будет слухи распускать и злословить, то получит такие проблемы, что про нее и думать забудет. Развернулась и ушла гордая как царица. Начальница тогда плюнула ей вслед и разразилась таким матом, какой еще никто и никогда в их отделе не слышал. А через час, когда Татьяна Максимовна заваривала кофе, у чайника вдруг ручка отпала, и крутой кипяток обварил ей ноги. Да так, что до сих пор мается. Ожог никак не сходит, все время мокнет и болит. Но и это еще не все. Муж ее на днях объявил, что устал от их совместной жизни и постоянного недовольства жены по различным поводам и уходит к другой женщине. Татьяна, конечно, баба крутая и бывает несдержанна, но все ж как-то не ожидала, что муж-подкаблучник от нее сбежит. Так ведь мало было этой ведьме над бедной женщиной так покуражиться, добила она ее полностью. Недавно поставили сынку Максимовны страшный диагноз – диабет.

В этом месте, по лицу Клавдии проскользнула легкая злорадная усмешка: 'Правильно, а как ему не заболеть, если мать с работы постоянно тащит то конфеты, то торт, то шоколад. Все дитятку своему родному. Как будто у других детей нет'. Но тут же спохватилась, взяла себя в руки и добавила уже со скорбной миной на лице: 'Малец-то чем перед ней, ведьмой, виноват!'

Так что сейчас Татьяна Максимовна в их диспутах участия не принимает, быстро уходит в свой кабинет и практически до конца рабочего дня оттуда нос не кажет. Слышно только, как иногда плачет, как будто собака скулит. Сникла и подурнела. А другие сотрудницы уже обзавелись разными оберегами и молитвами, выбросили кучу денег на разные заговоренные вещицы и поэтому могут себе позволить посудачить о делах ведьминых злобных и недостойных. Надеются, что не подведут талисманы и не услышит Тамара их пересуды.

А Киру, ей, Клавдии, дескать, искренне жаль. Сразу понятно, что задумала Тамара что-то ужасное, и нужна ей душа свежая, чистая, незапятнанная. Так что, пусть держит ухо востро и будет начеку...

Пока ехала, думалось всякое. Мысли были мрачные, мнилось страшное, да и Тамару она представляла себе почему-то вредной, злобной и сварливой теткой. А по приезду удивилась. Тамаре было за сорок, а внешне выглядела она прекрасно. Да еще поразили Киру внимательные, добрые, какие-то совершенно солнечные глаза. И по характеру оказалась легкой, веселой и совершенно не такой как ее обрисовали. Сначала даже Кира подумала, что наговорили женщины, разыграли и напугали новенькую для своего развлечения, но быстро смекнула, что в конторских бабских пугалках и страшилках всё-таки что-то было. В отряде поглядывали на них с легкой опаской и уважением, держались подальше и ни с какими глупостями не подкатывали. Ее это удивило и порадовало, одной проблемой было меньше. Но вот колола душу одна мысль – зачем же стала нужна ей Кира.

К утру вернулась Тамара. Зашла, сразу наполнив палатку запахом ночного влажного горного кавказского леса и корицы. Прислонила к своей кровати винтовку, раскинула на стул маскировочную сеть и шепотом спросила:

– Ты чего не спишь?

– Тебя жду. Переживательно как-то стало.

Тамара подошла к Кириной кровати:

– Да ты что, не накручивай себя. Все хорошо.

Кира вздохнула и задала вопрос, который почему-то тоже не давал покоя:

– А ворона та, что к снайперской лежке прилетела, куда делась?

– Ворона, – Тамара задумалась на секунду, – думаю, что как таковой вороны и не было. Просто нас, – и она улыбнулась, – ведьм, видят иногда в образе несколько ином, необычном. С кем по духу своему ближе, в таком виде и проявится.

– А ты в каком образе?

– Придет время, может и увидишь. А сейчас спать давай. Утром головы не оторвешь.

Но Кире надо было удовлетворить свое любопытство до конца:

– Том, подожди, а шкатулку ее ты куда дела?

– Ну, Кирюха, любопытной Варваре сама знаешь что сделали. – И не раздеваясь, легла на свою кровать, прикрыв глаза, закинув руки за голову, договорила:

– Все, что внутри было, по ветру развеяла, а саму шкатулку разломала о камни и выбросила в обрыв.

И словно предчувствуя следующий вопрос, продолжила:

– А девку ту заминировали и подорвали, как будто она сама на мину наступила. Так что и сейчас душа ее черная в образе вороны где-то кружит, и к любопытным девчонкам ночью прилетает и в макушку клюет. Вот и все, давай спать.

– Есть, товарищ капитан.

Но через несколько секунд Кирюха все же не выдержала и, приподнявшись на локте, вглядываясь в предрассветном сумраке в сторону напарницы, спросила главное, в чем нестерпимо хотелось поставить точку:

– Том, а ты знаешь, что тебя тетки в бригаде не любят и болтают разное?

Женщина усмехнулась и ответила, не удивившись переходу в разговоре:

– Знаю. И некоторые мужчины тоже. Но я ж не леденец, чтоб все меня любили. Только боятся они меня, а главное зло в них самих сидит. Всё, быстро спать.

И Кирюха, откинувшись на скатку, заменяющую ей подушку, мгновенно провалилась в сон.

***

– Парни, Крушнова никто не видел? – Тамара обратилась к проходившим мимо солдатикам второй роты.

– К связистам уходил. Пытается с Ханкалой связаться, чтоб подтвердить прилет вертушек для предстоящего выхода.

– Вертушки это хорошо, ' Крокодилы' это то, что надо, – как будто сама себе пробормотала Тамара и, кивнув в сторону командирской штабной машины, позвала Киру, – пойдем, поздороваемся. Может, Саню там найдем.

Он действительно был в 'шишиге'. Вместе с двумя радистами пытались наладить связь, но что-то не получалось. Прием фонил и шумел, периодически выхватывая какие-то чужие обрывки переговоров. И вдруг, в тот самый момент, когда Кира с Тамарой поднялись в кузов, связь стала чистой, как будто говоривший стоял рядом.

– Эй, русский Ваня, слышишь мэня? – голос был приглушенный, с сильным кавказским акцентом. Парни, до этого беззлобно ругавшие технику, от неожиданности замолчали, как будто тот далёкий мог услышать их и без аппаратуры.

– Знаю, слышишь. Так вот, запомни: я с моими людьми приду и буду тебя и друзей твоих убивать. Горло тебе медленно резать буду, да.

Крушнова, аж передернуло. Задел его бандит за живое, сдернув тонкую корочку с душевной раны, и он, схватив тангенту, сдавленным от злобы голосом просипел:

– Слышь, ты, скотина, я тебе сам глотку перегрызу, когда найду.

На другом конце гортанно засмеялись, довольные эффектом.

– Боишься, Ваня! Правильно делаешь. Я много ваших убил и дальше буду. Я рядом, кафир. Ближе, чем ты думаешь.

У Крушнова заходили желваки от кипящей ярости. Было видно, что он сдерживает себя, чтоб не разбить радиостанцию одним ударом, сорвав на ней злобу от бессилия:

– Кто ты, шакал? Как тебя зовут? Я тебя найду, сердце тебе вырву и собакам его отдам. А уши отрежу и засуну в глотку, как ты это делал с нашими парнями.

Чеченец смаковал ситуацию, отвечал протяжно и пафосно:

– Имя мне народ, и ты меня никогда не найдешь, это я первый с тебя кожу сдеру и в землю закопаю по шею. Слышишь, да.

Тамара резко подошла и с силой вытянула из плотно сжатых пальцев тангенту:

– А ты народом не прикрывайся. Имя твое Арби, а фамилия Юсупов. Ты помощник главаря банды Касумова. Хочешь, еще кое-что расскажу, например, что родные твои живут в Самашках. А старшая дочь сейчас в Моздоке. Сказать при твоих дружках, чем она там занимается? И еще – этот Ваня, с которым ты сейчас говорил, найдет тебя, и слово свое сдержит.

В рации забулькало, послышались проклятия. Было понятно, что Тамара попала в цель.

– Кто ты, русская тварь?!

– Я, Арбиша, твой ночной кошмар. Я та, кем тебя пугала бабка в детстве.

– Шайтан, – взревел чеченец.

– Нет, я всего лишь русская ведьма, и я знаю, чего ты боишься.

В рации послышался ругань, и уже другой голос просипел:

– Эй, что ты гонишь! Тебе нас не запугать, мы вас всех уроем.

Тамара улыбнулась.

– О-о, здравствуй, Мустафа. Вот ты сейчас с нами время теряешь, некрасивые слова говоришь, а лучше бы домой поспешил, с сыном попрощался. Умрет он завтра. Так что беги, беги быстрее. – Чеченец вскрикнул, и связь прервалась. Все присутствующие заворожено смотрели на женщину стоящую у аппаратуры. Первым в себя пришел командир второй разведроты:

– Тамара, откуда... – только и смог выдавить из себя Саня.

– Я все это знаю? – она обернулась и посмотрела ему в глаза.

– Юсупова, с одной из прошлых командировок. Его тогда задержали, и он в ногах у командира валялся, клялся детьми и женой, что чист перед нами, что простой овцепас и никому ничего плохого не делал. А после того, как его отпустили, продолжал по ночам обстреливать наши позиции, пока какая-то темная история там с ним не приключилась. Теперь вот по ночам по лесу не бродит. Опасается.

– А про сына? – не удержалась Кира.

– Знаю и всё. Иногда бывает такое озарение, – и тут же обратилась к Крушнову: – Саша, мне надо с тобой переговорить. Пойдем, выйдем.

И Крушнов вышел за ней, все еще находясь под впечатлением от радиоэфира.

***

А уже через день, по темным неосвещенным улицам села не спеша шел чеченец. Не торопясь, с чувством собственного достоинства вышагивая по грязной жиже, покрывающей дорогу, Арби размышлял. На свежем воздухе ему всегда лучше думалось. Он считал, это из-за того, что он отличный воин, привыкший к жизни в горах и длительным переходам. И сейчас ему было о чем подумать. Сомнения, страхи и доводы разума стекляшками калейдоскопа, менялись в душе: 'Что может сделать эта урус баба? Мне – джигиту, воину?!' В какой уж раз он задавал себе этот вопрос и сам же отвечал: 'Ничего! Меня не запугать этими штучками. Знает она, видите ли, меня. Так много, кто знает. Люди боятся и уважают. Но что известно соплеменникам, то обязательно узнают эти неверные псы. Ну и пусть! Всех задушу, как давил этих щенков все эти годы. Группа у нас сильная. Нохчи в ней все правильные, проверенные, не выдадут!' По лицу проползла самодовольная ухмылка, которая быстро слетела от неприятно царапнувшей мысли: 'Знают, значит, где моя семья. Надо весточку дать, чтоб покинули Самашки. И с Марьям надо разобраться, чтоб не позорила род.'

Здесь он действительно не был своим. Жил на окраине села в доме, принадлежавшем когда-то осетинской семье, которая в начале девяностых оказалась нерасторопной, не поняв, что бежать, бросая все, надо было не только русским. А кто не спрятался, как говорил его сынишка, играя в прятки, – я не виноват. Но было еще одно непонятное и оттого особо пугающее.

Возвращался он с похорон единственного сына очень уважаемого чеченца... Смерть не редкость на этой земле. Но здесь дело было иное. Умер парень глупо. В подполе родительского дома, куда запер его собственный отец, пытаясь уберечь от неизвестной беды. А там, от спертого воздуха или еще от чего, стало парню плохо, и он упал, да так неудачно, что расшиб голову о бетонную заливку, в которой был схрон с оружием. И можно было еще парня спасти, но отец строго-настрого запретил подходить к входу, закидав его сверху коврами. А когда минула полночь, и он, откинув крышку, позвал сына, довольный что обманул рок, ответом ему была тишина и скрюченное остывшее тело. Мустафа даже рассудком немного повредился. Стоял на коленях, перед зияющей пастью погреба, медленно раскачиваясь, все время повторяя: 'Ешап!!!' – как на чеченском языке испокон веков зовется ведьма. Пока на вой женщин не сбежались соседи и не оттащили его в сторону. Вот ведь как бывает.

На похоронах Мустафа так и не пришел в себя. Плакал, хоть не подобает это правоверному, и все время беззвучно уговаривал ведьму сжалиться и вернуть ему сына. Глупец. Нет никакой ведьмы. Стечение обстоятельств и только, неизвестно как угаданное той бестией. Нет, Арби этим не напугать. Он вообще ничего не боится. Но тут так некстати вспомнилось, как однажды заморочило его что-то в ночном лесу, подымая из глубины души суеверный ужас. Громадная тень кружила вокруг, присвистывая и постукивая, не громко, а как будто гвоздь в доску забивая – тук...тук...тук. Он затыкал уши, но стук и свист пробирались через сжатые ладони и впивались занозами в голову. И от этого такой мороз по спине пробегал, что хотелось броситься со скального обрыва, на котором он устроил лежку. И даже очередь из автомата не помогла – не услышал звука выстрелов. Мрак поглотил их. От наваждения этого пополз на четвереньках, мотая головой. А потом не выдержал и побежал, как мальчишка, до лагеря, не оборачиваясь, спиной ощущая, как скользит что-то темное и непонятное следом. То, что не боится металла и быстро проговоренных молитв. То, про что рассказывала давным-давно старая прабабка, остерегая его от ночного леса. Тогда, с рассветом, лежа в землянке, списал все на крутую афганку, которой вдосталь насыпали братья арабы. Трава была забористая, крепкая, вот и накатила на мозги, выковыривая детские, давно забытые пугалки, путая в липком страхе. На этом и порешил. Но обстреливать позиции русских по ночам перестал – ну их к псам!

От неприятного воспоминания по телу пробежал озноб. И в это время, со спины послышался легкий шорох, и тихий голос сказал:

– Ну здравствуй, Арбиша. – Оборачиваясь, чеченец очень удивился блеснувшей в холодном свете полной луны полоске стали.

Наутро тело бандита Арби Юсупова найдут соседи. Сбежится народ, и все в ужасе будут смотреть даже не на затолканные в рот, отрезанные уши, а на дыру в груди, где раньше билось сердце помощника главаря банды Касумова.

А всего несколькими часами позже расправы в расположении отряда около вольеров, где жили овчарки кинологов, к одиноко стоящей фигуре подошел разведчик.

– Ты была права, Тамара, – он встал рядом, так же глядя на низко блестящие звезды, – Знаешь, у этого 'чеха' были часы Федора. Он скулил и уверял, что это его, еще отцовские. Но я-то точно знаю, чьи. Я сам эти 'командирские' Федьке подарил на день рождения, пожелал, чтоб долго и исправно отсчитывали его жизнь. И вот друга уже нет, а часы есть. Этот ублюдок трофей себе на память оставил, мерзота, – и, словно спохватившись, протянул то, что сжимал в руке. – Это тебе. Как просила.

И Крушнов, отдав ей мертвое сердце, развернулся и пошел прочь.

Тамара окликнула его:

– Саша, сколько времени?

Разведчик, скользнув взглядом по всегда точным 'командирским', не оборачиваясь, крикнул:

– Десять минут четвертого.

Когда силуэт скрылся за палатками, Тамара равнодушным взглядом мазнула по тому, что держала в руках, и вдруг с такой силой сжала ладони, что сердце лопнуло и ошметки плоти и сгустки крови стали падать в вольер, где их тут же начали жрать вечно голодные собаки. Тамара одним движением вытерла ладони о деревянную перегородку и, не торопясь, пошла в сторону своей палатки. Пора было ложиться спать.

***

Напасти не оставляли отряд. На следующем выходе по проверке территории группа опять нарвалась на засаду. Бандиты пропустили головной дозор и, когда ядро невольно растянулось на трудно проходимом горном участке, дали залп с нескольких стволов. Васеев даже понять ничего не успел, когда пуля ударила его в грудь и опрокинула с такой неожиданной силой, как будто невидимая кобыла лягнула в грудь копытом. В голове первой проскользнула мысль, от которой бросило в жар, – неужто подрыв?

Несколько минут он продолжал скрюченно лежать, как рыба, выброшенная на берег, хватая вмиг пересохшим ртом воздух. Грудь при каждом вздохе раздирала ломота, как будто в легких разбили бутылку и она разлетелась на тысячи маленьких острых осколков, впившихся в грудину, мешая дышать и двигаться. Даже без врача было понятно, что сломано ребро, а может и не одно. Но Володя благодарил себя за то, что не брезговал надевать на все выходы бронежилет. Пуля пробила два полных автоматных магазина и завязла в броне. Все это было цветочками по сравнению с тем, что могло бы быть. Немного успокоив рвущееся из груди сердце, со стоном перекатился в сторону, и только оказавшись за ближайшим деревом и отдышавшись от вновь резанувшей кипучей боли, через пелену плавающих в глазах красных пятен, смог, наконец, осмотреться.

Скоротечный бой прошел без него. Парни, которых он сам лично натаскивал и тренировал, не подвели. Слаженно отбили нападение. И сейчас, рассредоточившись, залегли за укрытия, выбрав самые выгодные позиции. По нависшей тишине, которую разрывал только крик двух раненных бойцов, было понятно, что бандиты уже сбежали. Напакостили и смылись, не дожидаясь последствий. Опираясь на собственный автомат, Вова тяжело поднялся. От нехватки воздуха и обжигающей рези голова закружилась и в глазах потемнело, но он смог удержаться на ногах и уже секунду спустя нашел в себе силы начать отдавать команды. Радист вызывал подмогу. Раненых перевязали и вкололи промедол. Васеев от помощи отказался, понимая, что тем двоим она важнее, только лишь, морщась, стянул с себя разгрузку и бронежилет. Правда, уже в расположении ему стало хуже. Видимо растрясло в машине. Док, осмотрев внушительную гематому и прощупав место удара, сокрушенно поцокал языком, пробормотав его давешнюю мысль о том, что могло быть хуже, и еще нечто успокоительное про то, что это, однозначно, до свадьбы заживет. Вначале, когда Василевский предложил ему ехать вместе с остальными ранеными в госпиталь в Ханкалу, Володя отказался, но командир был непреклонен.

– Езжай, Вов, здоровье одно.

– Андреич, ты чего меня рано списываешь? Я еще из-за такой ерунды по госпиталям не мыкался! – И дружок, насупившись, отвернулся, смяв в сердцах сигарету и отбросив ее в сторону.

Игорь усмехнулся и протянул ему целую сигарету.

– Не психуй. Покажись врачам. Возьми справку, будет не лишнее. И обратно. А чтоб ты не думал, что я хочу тебя скинуть, то проследишь, чтоб парней нормально отправили в госпиталь, и заодно продукты получите.

– Вот это другое дело! – просиял Володя и осторожно, чтоб не закашляться, затянулся сигаретой.

***

Правда, его радужное настроение как водой смыло, когда он увидел, что с ними в Ханкалу едут и девчонки.

– Это еще чего? – недовольно протянул он Василевскому.

– Вовка, не кипятись. Ты пока парней будешь оформлять, девчата с парочкой бойцов до рынка мотанутся. Закупятся. Надоела казенщина, сил нет. А как ни крути – скоро Новый год.

До Ханкалы доехали, не проронив ни слова. Парни, обколотые обезболивающим, спали в болезненном сне. Кира с тревогой вглядывалась всю дорогу в их пожелтевшие лица. Она как будто сама дышала вместе с ними. Очень тщательно вымеряя каждый вздох и сравнивая его с тем как неслышно, почти незаметно дышат раненые. Сдерживая себя от простого человеческого порыва сесть прямо на дощатый пол Урала и гладить их по голове, уговаривая потерпеть еще немного и внушая, что обязательно все будет хорошо и они поправятся. Но почему-то было стыдно этой слабости. Не хотелось показаться размазней и сопливой девчонкой перед заместителем командира, который, когда залазил на борт, сделал привычный ему рывок и аж задохнулся от накатившей боли и, не совладав с собой, со стоном осел. Кира участливо придержала его, и он тут же отпрянул от нее, скривившись, как будто съел что-то кислое. Чем очень сильно расстроил и даже обидел ее. Она же от чистого сердца, хотела помочь. Но было понятно – Васееву не нужно подобное участие. Дальнейшую дорогу он просидел, привалившись на борт, устало прикрыв глаза, только иногда, когда машину сильно подкидывало на ухабах, морщился и почти незаметно вздыхал.

Кира изредка, украдкой поглядывала на него. Мужественное лицо притягивало к себе взгляд. Она искренне не понимала, за что заместитель командира так их не любит. Ведь ничего плохого они не совершили и даже ни в чем никого не подвели. И вдруг она поймала себя на совсем детской мысли: очень вдруг захотелось, чтобы этот суровый дядька оценил бы и похвалил ее когда-нибудь как хорошего бойца. Конечно, она понимала, что это из области мечтаний.

Тамара же, все время, пристально вглядывалась в окружающую местность. Автомат держала наготове, удобно уложив его на колене и направив ствол в проплывающий мимо лес, готовая в любую секунду открыть огонь, если того потребует обстановка. Но было пустынно и спокойно. Она не смотрела ни на парней, ни на Васеева, ни на Киру. По ее отрешенному лицу казалось, что она вообще отсутствует и сейчас находится где угодно, но только не с ними. А когда они доехали и, спрыгнув с борта, молча наблюдали, как солдатики отнесли раненых в госпиталь, Кира наконец-то вдохнула облегченно. Ей на секундочку показалось, что теперь с бойцами все будет хорошо и они обязательно выздоровеют.

– Знаешь, Кир, если бы ты погладила их по голове и сказала добрые слова, им точно стало бы легче, – задумчиво сказала ей Тамара и, не оборачиваясь, пошла следом за ушедшими. А Кире вдруг стало до такой степени горько от всего навалившегося за эту поездку, что на глазах предательски заблестели слезы.

'Ну почему я такая несуразная? Прав Васеев, что так презрительно хмыкает. Никогда не стать мне настоящим снайпером. Вон и Тамара, все про меня поняла и слабость мою почувствовала. Да и парням, получается, не помогла, хоть и могла. Испугалась собственного сострадания. Захотелось быть суровой и сильной, а на самом деле – квашня квашнёй'.

Но на размазывание соплей не было времени. Не хватало еще, чтоб Тамара, выйдя, увидела ее в таком расклеенном состоянии. Или того хуже, чтоб вообще раскаялась в том, что за нее попросила и поручилась. Кира быстрым движением смахнула накатившуюся слезу и, злясь на саму себя, залезла обратно в кузов машины.

Через несколько минут вышла Тамара, и они поехали на закупку. Кира весь путь молчала, понуро уперев глаза в пол, и по приезду без желания поплелась к уличным прилавкам. Но рынок сразу окатил её своим гомоном, ослепив и заворожив обилием фруктов, копчёностей и всяких -разных сладостей. Все, уже отвыкшие от этих вкусностей, невольно растянулись, разглядывая товар. Парни ушли вперед. Кира наоборот, отстала, залюбовавшись аппетитно-оранжевыми апельсинами, и невольно вздрогнула от непонятного шипящего звука, сразу интуитивно выхватывая взглядом напарницу.

Источником этого отвратительного змеиного шипения была скрюченная жуткая старуха, одетая во все черное. Она, направив в сторону Тамары свой изуродованный артритом указательный палец и что-то злобно бормоча, периодически издавала этот мерзкий сипящий звук. Кире стало не по себе. По спине её предательски пробежал озноб оттого, что Тамара стояла, как вкопанная, в оцепенении глядя на то, как мерзкая карга приближается к ней, раскачиваясь, вскинув костлявые, в синих жгутах вен, руки. И только пальцы старухи в пигментных ржавых пятнах хищно сжимались и разжимались, как будто она пыталась что-то ухватить своими желтыми от времени, длинными кривыми ногтями.