Текст книги "Музыкальная шкатулка Анны Монс"

Автор книги: Екатерина Лесина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Дверь и вправду открылась, впустив создание небесной красоты.

Ксюша таких девушек только в журналах и видела… или еще на рекламных щитах. Создание было длинноногим, смуглым и темноволосым. Красоту свою дива не скрывала, и короткие шортики с рваным краем сидели на ней как влитые. Просторная блуза из тонкой ткани позволяла оценить и талию, и грудь, и даже татуировку на боку… Руки ее украшали золотые браслеты, шею – широкое ожерелье с искусственными камнями. В ушах покачивались тяжелые серьги, почти касавшиеся плеч.

– Ты кто? – поинтересовалась дива, окидывая Ксюшу крайне недружелюбным взглядом.

Глаза яркие, а ресницы – длиннющие… и лицо идеально – каждой своей чертой.

– Ксюша, – ответила Ксюша, уже понимая, кого она перед собой видит. И что вряд ли эта встреча – к добру. Похоже, придется ей все-таки другую работу подыскать. – Секретарь.

И как вот эта красавица посмотрела в сторону Игната!– Секретарь… – странным тоном произнесла девушка и ручку свою нежную на стол положила, демонстрируя роспись на длинных ногтях. – Я Елена Павловна.

На плече Елены Павловны висела сумка, а из сумки выглядывала крохотная дрожащая собачка, в ее глазах застыло выражение тоски и обреченности.

– Сделай чай. Только зеленый и с жасмином. Никаких пакетиков, не люблю… и заваривай при температуре восемьдесят градусов. Без сахара.

Наверное, она ждала, что Ксюша возмутится, но та лишь кивнула: чай так чай. Есть у нее зеленый и с жасмином, папины друзья передали, из Китая. А Ксюша такой не пьет, вот сюда и принесла… и пригодился.

– Кажется, мы сегодня раньше уйдем, – сказала она, когда за Еленой Павловной закрылась дверь.

Помимо чая, Ксюша и кофе сделала, а в шкафчике нашлась пачка печенья. И высеребренный поднос пригодился.

В кабинете явно назревала ссора. Ксюша не собиралась подслушивать, но не услышать тонкий нервный голос Елены Павловны было невозможно. Она или чего-то требовала, или в чем-то кого-то упрекала, а может, и то и другое сразу.

Игнат отвечал тихо.

– Может, не лезть к ним пока? – Ксюша покосилась на дверь с опаской, но все же решилась.

Елена Павловна изволили кричать и, увидев Ксюшу, совсем уже задохнулись от возмущения.

– Ты… – она ткнула длинным пальцем в Ксюшину сторону. – Подслушиваешь?!

– Вы чаю просили. – Ксюша поставила на стол поднос. – И кофе.

Чай. Кофе. Печенье. Сахарница из старинного набора, приобретенного по случаю на Птичьем рынке – порою там совершенно замечательные вещи попадались. А еще высокий кувшинчик для сливок. И вазочка с бумажными салфетками.

Елена Павловна следила за каждым движением Ксюши, и глаза ее все заметнее темнели… странно! Она ведь красива, эта женщина, и прекрасно отдает себе отчет в своей красоте. Тогда откуда этот гнев?

– Выбирай, – прошипела она в спину Ксюше.

А что выбирать, так и не сказала.

Из кабинета Елена Павловна вылетела спустя минуту и, выплеснув содержимое чашки прямо на бумаги, сказала:

– Дерьмо! Я же просила сделать нормальный зеленый чай…

Выглянув из-под стола, Хайд оскалился. Он не собирался нападать на громкую женщину, лишь предупреждал ее о своем присутствии.

– Это что?! – Голос ее стал нормальным. – Игнат, ты видел это чудовище?! Ты по-прежнему считаешь, что…

– Я считаю, что тебе пора уйти, – Игнат распахнул перед невестой дверь. – Прогуляйся. Успокойся. Тогда и поговорим.

– Ты еще пожалеешь!

И дверью громко хлопнула.

Ох… вот чего Ксюша терпеть не могла, так это становиться свидетелем чьих-то ссор. Тем более что в нынешнем случае она подозревала, что является не только свидетелем, но и предметом ссоры.

– Зайди, – велел ей Игнат.

Ну вот, сейчас ее опять уволят. Ксюша поднялась, стряхнула с бумаг капли чая и решительно направилась в кабинет.

Начальник ее определенно пребывал в смятении. Сложив руки за спиной, он расхаживал по кабинету и выглядел хмурым.

– Извини, – шеф бросил на Ксюшу крайне неприязненный взгляд. – Ленка порою перегибает палку.

Ну да, Ксюша ууже заметила.

– Вот не пойму я вас!

– Кого? – на всякий случай уточнила Ксюша.

– Баб! Вроде все у нее есть, ни в чем ей не отказываю. Так какого рожна ей опять надо?

Это был риторический вопрос, на который Ксюша при всем своем желании не сумела бы ответить.

– Чай ей не тот… – проворчал Игнат.

– Это хороший чай, настоящий. Папе из Китая прислали, – молчать было неудобно, а обсуждать чужих невест – неприлично. Вот чай – дело другое.

– Из Китая, значит…

– Да, он там работал одно время. Но если вы зеленый не любите, есть и черный. И еще – белый.

Игнат воззрился на Ксюшу так, словно она ему что-то неприличное предлагала. Ну она же не виновата, что дома, на антресолях, у нее годовые запасы чая хранятся!

– И ройбош, но это уже не Китай – Африка.

– Тоже прислали?

– Да. Папа во многих местах работал… сейчас он в Египте… вроде бы был в Египте, но уже мог и уехать.

– И кто же у нас папа?

– Реставратор. И мама тоже, только она – специалист по фрескам, причем лучший. – Ксюша гордилась своими родителями, хотя, конечно, жизнь у них была совершенно сумасшедшая. Если раньше они хоть иногда задерживались в городе, то теперь если и заглядывали, то на пару дней всего. Да и зачем приезжать, если есть скайп, Интернет и прочие радости жизни? И Ксюша уже взрослая. – А бабушка рукописями занимается… тоже восстанавливает их. Дедушка – переводчик, ну, то есть не совсем переводчик, он шесть древних языков знает…

– А ты – секретарь? – Игнат остановился.

Ну да, секретарь. Что плохого в том, чтобы быть секретарем? Знал бы он, как тяжело жить в семье, где сплошь одни творческие и увлеченные личности, которые вечно забывают о таких мелочах, как запас продуктов в холодильнике, квартплата и собственное расписание?

Семейными талантами Ксюшу природа обделила, и дедушка шутил, что сделано это было нарочно, дабы все остальное семейство не перемерло с голоду…

– Так получилось, – просто ответила Ксюша. – И… если хотите, я спрошу про шкатулку. Только мне надо подробнее знать, о чем именно спрашивать.

Про труп можно и не рассказывать… или рассказать? Мама считает такие истории очень романтичными. Бабушка посоветует ей носить с собой монтировку или хотя бы гаечный ключ приличных размеров, который она полагала всяко более надежным средством, нежели газовый баллончик.

– У них связи и опыт. Может, подскажут что-нибудь…

Игнат разглядывал Ксюшу и отвечать не торопился.

– Пошли пообедаем, – наконец сказал он. – Я жрать хочу.

Вот зачем он притворяется грубым?

– Хот-доги любишь?

Не очень-то, но в ресторан ее с Хайдом не пустят, и Ксюша согласилась на хот-доги. Только, наверное, это не совсем прилично – уходить на обед с начальством. И если бы не любопытство – а Игнат явно желал рассказать ей что-то, но не хотел об этом говорить в кабинете, – она отказалась бы.

В парке было людно.

Играла музыка, звенели карусели, и шарманщик с обезьянкой приставал к прохожим, предлагая им вытянуть счастливый билетик.

А хот-доги и вправду были вкусными, со свежим салатом и каким-то совершенно волшебным острым соусом. Игнат взял три – для Хайда тоже, пусть и без салата, и без соуса.

– Про Петра Первого знаешь? – Настроение у Игната явно не улучшилось, он снова стал в чем-то сомневаться и явно подыскивал предлог, чтобы отвязаться от Ксюшиного общества.

– Смотря что, – Ксюша не собиралась давать ему повод отвязываться от нее.

– Про него и про Анну… Монс вроде. – Он сунул руку во внутренний карман пиджака, вытащил нелепый копеечный блокнотик и произнес: – Точно, Анна Монс. Слышала?

– Кто же про нее не слышал?

Ксюша поняла, что зря она это сказала: вот Игнат-то как раз и не слышал. И выражение лица у него сделалось обиженным, словно его уличили в недостатке образования. Мол, приличный человек просто-таки обязан знать подобные вещи, а если не знает…

– Ее еще «Кукуйской царицей» называли. – Ксюша слизала капельку соуса, пытаясь определиться, с чего начать. – Будучи в изгнании, молодой царь Петр очень близко сошелся с иноземцами, в частности с Лефортом. На это знакомство смотрели сквозь пальцы, считая, что особого вреда от него не будет. Царь под присмотром, козней против сестры не строит, и пусть себе развлекается, главное, чтоб к власти не сильно рвался…

– А он прорубил окно в Европу.

– Да, но немного позже. Хотя, наверное, с этого и началось. Лефорт же счел это знакомство весьма полезным и – со своей стороны – сделал все, чтобы заинтересовать Петра. В Немецкой слободе все было иначе… ну, я так думаю. Это как другой мир, в который Петру позволено было заглянуть. С одной стороны, дом и царица с ее приверженностью старому укладу, неторопливому, сонному. Бесконечные молитвы, сидение у окошка, разговоры о божественном… или сплетни. С другой – веселый Кукуй, где иностранцы курят табак и музыку слушают.

Игнат проводил взглядом парнишку с сигаретой в зубах и плеером на поясе.

– Тогда, по российским законам, за курение табака полагалось рвать ноздри клещами и клеймить, – пояснила Ксюша. – Да и музыка, помимо церковной, мягко говоря, не одобрялась.

– Да уж…

– Вообще, развлечения были специфическими… довольно-таки. Казни, вот… долгие, кровавые. Петр потом и сам частенько за топор брался, например, когда стрелецкие головы после мятежа летели. Еще – травля зверей… медведя. Волка. Порою – и людей… а в Немецкой слободе все было иначе. Там не было калик перехожих, юродивых, нищих. Грязи, обычной для московских улочек. Напротив, все было чисто и аккуратно, люди приветливые, и каждый рад царю. Свои-то ему не особо радовались, не знали, за кем еще власть останется. А немцы спешили его к себе приглашать. Наверное, это было… удивительно? Все – другое, начиная с нарядов и заканчивая обычаями. И всякие диковины тут же… европейская наука уже шагала вперед, а в России жили по старинке. В Кукуе эта разница становилась особо заметна.

У бабушки получалось рассказывать интереснее. А если еще и папа брался рисовать… пара линий – и оживали перед Ксюшей виды старинных городов, с их узкими улочками, с удивительными и немного нелепыми – в нынешнем восприятии – домами. С людьми, которых давно уже не было на свете…

– Петр не только развлекался, но и учился. – Ксюша вытянула ноги. – Но мы о другом… там, в Немецкой слободе, он и встретил Анну Монс. Есть версия, что встреча эта была подстроена Лефортом, который спешил упрочить свою власть над царем и для того подсунул ему собственную любовницу. Анна была дочерью виноторговца, человека состоятельного и деловитого. Он дал Анне образование, что само по себе было удивительно для Петра. Вероятно, она была умна… многие ее современники говорили, что и красива очень… Как бы там ни было, к моменту знакомства ее отец был уже несколько лет как мертв, а дела семьи шли не самым лучшим образом. Пришлось отдать за долги мельницу и лавку, вдове с детьми осталась лишь гостиница…

Ксюша покосилась на начальника. Тот сидел, подперев подбородок ладонями, и разглядывал Хайда, а Хайд пялился на Игната.

– Да я слушаю, – словно оправдываясь, произнес Игнат. – Интересно! В школе… там все просто было. Петр пришел к власти, побил шведов, открыл выход к морю. А еще – Петербург построил. Вроде и все… про его баб нам никто не рассказывал.

Прозвучало это как-то обиженно, словно теперь, спустя многие годы, Игнат чувствовал себя обделенным по части информации.

– Итак, знакомство их состоялось, и красота Анны не оставила Петра равнодушным. Очень скоро Анна становится любовницей царя, а потом и фавориткой… Ее власть растет год от года, и это пугает многих, ведь Петр – уже не тот волчонок, которого Софья держит на цепи, чтобы выставлять его напоказ перед народом. Да и Софьи больше нет, зато есть царь, злопамятный и не собирающийся никому спускать былых обид. А еще – он чужой боярам. В нем теперь слишком много иноземщины, но привычки, выработанные веками, велят им подчиняться. И они терпят, надеясь, что царь вскоре перебесится. Он же и не думает останавливаться, спешит переделать Россию на манер Немецкой слободы.

Отец утверждал, что это были те самые «благие намерения». Ведь разве царь хотел дурного? Разогнать многовековой дурман, установить порядок, чтобы были вокруг чистота и благодать.

– Анна Монс – рядом с ним… он дарит ей дорогие подарки, к примеру, свой портрет, усыпанный алмазами. Или каменный дом в два этажа. Он выплачивает ей и ее матери пансион. А еще доходит до того, что он жалует ей целую волость с деревнями. Небывалой роскоши подарок! Более того, в угоду Анне царица Евдокия, законная жена Петра, отправляется в монастырь.

Игнат хмыкнул, непонятно, одобрял ли он подобный шаг царя или же выражал свое осуждение Петру.

– Петр в открытую живет с Анной. И ходят упорные слухи о том, будто он вновь готов жениться – на немке! Естественно, это не могло понравиться боярам. Они готовы терпеть иноземную любовницу, но никак не иноземную царицу. Вот только характер у царя не таков, чтобы ему можно было перечить.

– И что им помешало? – Игнат вытер пальцы клетчатым платком.

– Она сама… – Отказавшись от платка, Ксюша достала из сумочки салфетку. – Анна Монс царя не любила. Более того, есть свидетельства, что она с трудом выносила его присутствие. Для нее Петр был все-таки слишком диким и… русским. Ее пугали резкие перемены его настроения, то, с какой легкостью он впадал в гнев, его злопамятность и жестокость. Она принимала его знаки внимания, поощряла его. Терпела. Но – не более того, и, пожалуй, это чувствовалось. Ну, и слухи, конечно… Петр на многое закрывал глаза, к примеру, на то, что Анна – или же люди, к ней приближенные, – не стеснялись брать взятки, зачастую решали судебные тяжбы в свою пользу, исключительно пользуясь царским покровительством. Но любовник – дело иное. Нелепая гибель саксонского посланника приводит к обыску в его вещах. И среди всего прочего там находят любовные письма от Анны, а еще – ее медальон…

– Серьезный прокол!

– Да, пусть этот роман и не был свежей новостью – письмам на тот момент уже было несколько лет, – но такого оскорбления царь не простил бы… или простил бы, но окружающие поспешили воспользоваться ситуацией. Анна попала под домашний арест, который продлился три года. Имущество ее было конфисковано, а Петру спешно подсовывают новую красавицу, на сей раз русских кровей…

– И все?

– Ну… Анна позже получает свободу, ей даже позволено выйти замуж и покинуть Россию. Но с Петром она больше не пересекается. Вроде бы… я ведь только самые общие детали помню.

Ксюша ожидала вопросов и уточнений, но Игнат только плечами пожал и поинтересовался:– Мороженого хочешь?

В парке было хорошо.

Жара еще не накатила, и от близкого фонтана тянуло приятной прохладой. Девчонка, сидевшая рядом с ним, не вызывала у него раздражения. Напротив, она рассказывала о вещах, о которых вроде бы полагалось знать, так что Игнат почти не чувствовал себя ущербным.

Ну да, по истории у него законный трояк был.

Как и по физике, химии, биологии… неуч он, что уж тут поделаешь. Ну, не лезла абстрактная наука в его голову, несмотря на все усилия преподавателей. Отца он расстраивал… маму… ей все казалось, что Игнат плохо старается.

Ксюша ела ежевичное мороженое с видом задумчивым донельзя.

– Знаешь, – сказала она, облизывая верхнюю губу, – он и правда мог бы подарить ей шкатулку… ну, Петр увлекался всякими такими штуками… диковинами… и мастером был неплохим… если, конечно, историки не врали. И тогда выходит, что… что это очень дорогая вещь. Я бы сказала, бесценная, но сейчас все свою цену имеет, так что – дорогая.

– И как она попала к Перевертню?

Ну, не верить же в самом деле в чудесное наследство!

– У Анны Монс были брат и сестра, оставшиеся в России. Брат, кстати, стал любовником Екатерины Первой… правда, потом его казнили. А сестра была фрейлиной… ей тоже досталось. Ее даже кнутом прилюдно били на площади, а потом и вовсе сослали в Сибирь. Правда, позже вернули… и, если шкатулка попала к кому-то из них, она, значит, осталась в России. Перешла к их детям, законным или нет… а от детей – и дальше.

Пока однажды не оказалась в руках Перевертня, впрочем, чтобы из рук этих вскоре выскользнуть.

Интересный вариант, однако! И нуждающийся в проверке, правда, Игнат понятия не имел, как проверяются подобные штуки. Но есть у кого спросить.

Надо же… папа – реставратор! Мама – специалист по фрескам. Дедушка – переводчик с мертвых языков… и еще – бабушка, археолог. А сама Ксюша, выходит, белая ворона в разноцветном семействе? И по виду ничуть данным фактом не тяготится.

Секретарь.

Или секретутка, как Ленка выразилась. Еще и заявила, чтоб Игнат выбирал, кто ему дороже! Ушла, хлопнув дверью, телефон отключила, обычные бабские фокусы, которые она не раз использовала, пытаясь доказать ему, кто в доме главный. И ведь раньше у нее это как-то получалось.

Приходилось думать, как помириться, искать подходы, названивать ей, слать эсэмэски, выпрашивая прощение… и потом пробиваться сквозь стену ее обиженного молчания, уговаривая Леночку забыть о ссоре.

А сейчас вдруг – стало лень.

Пусть себе… охота ей в оскорбленное достоинство играть – дело ее, у Игната другое занятие имеется.

– В общем, так: ты сейчас к себе отправляешься, и никаких гостей больше, ясно? Про шкатулку спроси, авось и получится разузнать что-то.

Рыжая кивнула, но вид у нее был донельзя рассеянный. Слышала ли она его? А если слышала, то прислушается ли к голосу разума? Нет, псина у нее, конечно, отменная, громадная, как танк, и выглядит внушительно. Только рассчитывать на то, что один вид собаки отпугнет убийцу, не следует.

Тот, кто хочет избавиться от Ксюши – если, конечно, он действительно хочет именно избавиться, – найдет способ устранить и это препятствие. По-хорошему, девчонку следовало запереть в надежном месте, ненадолго, на пару-тройку деньков, пока Игнат не разберется с этим делом, но вот знать бы, где это надежное место находится!

К себе везти? С Ленкой точно истерика приключится.

Да и эта… вряд ли обрадуется.

Нет, замки на двери теперь хорошие, дверь – прочная. И если Ксюха головой будет думать, все обойдется.

– Смирно не получится, – сказала Ксюха, поднимаясь со скамейки. – У меня собака. Ее выгуливать надо. И вообще… я не понимаю, что ему от меня нужно?Игнат этого тоже не понимал, но непонимание свое оставил при себе. На нынешний вечер у него имелись иные планы, касавшиеся внезапной смерти Оленьки. Если разобраться, то с этой самой Оленьки все и началось. А еще невесту Стаса отыскать бы не мешало, если она, конечно, не плод Эллочкиного богатого воображения.

Время шло. Анна считала не дни, а недели, и они пролетали быстро. Казалось бы, вот еще недавно она, глупая девочка, гляделась в зеркало и трепетала накануне встречи с человеком, который изменит всю ее жизнь. Так и получилось. Вот только хороши ли эти перемены?

Пять лет прошло.

Много… и мало, если разобраться. В зеркале она себя прежнюю видит, разве что пополневшую слегка, так ей худоба и не к лицу. И глаза изменились. Прежде-то вспыхивали, то от гнева, то от радости, а ныне Анна – пуста. Вычерпали ее досуха тени, которые что ночью, что днем покоя ей не дают.

Просят, просят… все-то им мало!

И матушка все нашептывает, дескать, надобно помочь хорошим людям. Да только Анна выросла, знает, что не по доброте душевной эта помощь. Ну да пускай. Устала она бороться.

Сняв с полки шкатулку, Анна открыла ее и завела.

Простенькая музыка по-прежнему пробуждала в душе ее томление, и на губах Анны появлялась мечтательная улыбка. Она уже не вспоминала, скорее наново сочиняла историю о прекрасной девушке, которую однажды увидел король. История была глупой – о любви, и Анна сама стыдилась ее, но эти мечтания – пожалуй, единственное, что осталось ей.

Реальность была… разной.

Нет, Анна не бедствовала. Петр был по-прежнему щедр, что деньгами, что подарками, да и купцы, смирившись с тем, что не спешит Кукуйская царица уходить в тень, ныне кланялись подношениями, искали ее заступничества. Хотя и шептались за ее спиной, что, дескать, приворожила царя немка.

Кляли ее.

И свечи ставили – за упокой ее души, безбожники! Но что с дикарей-то взять?

Не о них думала Анна, не о подарках, не о деньгах, не о доме своем каменном в восемь окон, роскошном, как мечталось ей некогда, не о лошадях и выездах, а о чем… самой бы узнать! Но росло в ее груди непонятное томление, не то зависть, не то злость беспричинная. И порою хотелось закричать, вцепиться в волосы служанке, кинуть в нее щеткой для волос или расплакаться и рыдать, пока вовсе все ее горе слезами не вытечет. Скажи кому – не поймут.

Анна и сама себя не понимала.

Ревновала ли она?

Отнюдь нет: за прошедшие годы она успела примириться и с норовом своего любовника, и с его непостоянством, когда Петр, исчезая на целые дни и недели, и не думал даже записочку короткую ей черкнуть, а после, вдруг, будто вспомнив про Анну, писал длинные письма. Сама собой иссякла ненависть к царице. Теперь Анна жалела эту женщину, никому-то не нужную. Пусть и носит она корону, но разве стала Евдокия от этого счастливее? Безразличны были Анне и наветы, и жалобщики, спешившие донести царю о ее, Анне, якобы непотребствах.

Не верил он им…

И пусть себе. Нет, в ином дело… А в чем? Как узнать?

Анна, поддавшись настроению, велела заложить выезд. Одевалась долго, придирчиво перебирая наряды. Хороша… как есть хороша… пусть и шепчутся, что снулая она, словно рыбина. Кругом лжецы, кругом завистники, ну да Анне все равно.

Куда ехать?

А не знает она! Куда-нибудь, лишь бы быстро, прочь от дома, от терзаний, от всего, что душит ее. И кучер свистнул, щелкнул кнутом, срывая коней с места. С гиканьем, с криками полетели они по улице, пугая нищих и воронье… пять лет прошло, а все-то в Москве по-прежнему. И пусть Петр признает, что российский закостенелый уклад ломать надобно, да только не спешит с этим. Прежде-то матушка ему мешала, но уж год как не стало грозной медведихи, царицы-матушки Натальи Кирилловны. И некому боле удерживать Петра. Шепчутся бояре, что вовсе разорит он, беспечный, Россию, раздаст все немчуре…

Воевать вот вздумал, да не с Крымом, как его сестрица, которую многие все чаще вспоминали, но на Азов войско двинул… не сидится ему в Москве, к морю его тянет.

Слышала Анна про этот поход, что тяжек он был безмерно, неудачен, что многие люди сгинули зазря. И вновь зашептались в народе. Дескать, знак это свыше: Господь карает безбожника, старые заветы отринувшего. И надо бунтовать, требовать, чтоб отрекся антихрист от престола и отдал его сестре своей. При ней-то иначе все было, правильно!

Он же словно и не слышал этого ропота, с упрямством своим, которое было сродни безумию, вновь готовился ударить по Азову. Но, битый, Петр мыслил иначе. И развернул в Воронеже небывалое строительство. День и ночь стучали топоры, строились галеры. Стягивалось войско, зализывало раны, вот пройдет зима – и вновь двинется Петр Азов воевать. Удачно ли?

Анна не думала об этом.

Скучно ей. Тяжко.

И стучит Анна кучеру, машет, чтоб ехал быстрей.

Пушки, корабли, крепости… не женского это ума дело…

На площади кони замедлили шаг, и к карете Анны потянулись купцы, те, что поплоше, но с товарами. Трясли отрезами тканей, отпихивая один одного, совали в окошко, умоляя пощупать, оценить, глядели на Анну, часто моргая, крестясь и божась, что товар их – наилучший…

Когда и как в карете объявилась старушонка, Анна не заметила. Должно быть, эта женщина, сухонькая, обряженная в черные лохмотья, однако – при всем том – чистая, просто взяла и возникла в экипаже. Анна отвернулась от окошка и увидела ее. А старушка прижала тонкий пальчик к губам и прошептала:

– Не кричи! Не желаю я тебе зла, девка.

У нее было гладенькое личико, детское, блестящее, точно маслом намазанное, с пухлыми щечками и вздернутым носиком, под которым пробивались черные волоски. И только морщины вокруг глаз – серых, ясных – выдавали возраст да еще, пожалуй, сами глаза.

– Ты кто? – Анна быстро справилась со страхом, не закричала, призывая на помощь. Незваная гостья пробудила в ней любопытство.

– Человек божий, – усмехнувшись, ответила старушка. – По миру хожу, на людей гляжу… тебя вот увидела, думаю, дай подойду поближе, нагляжусь на красоту этакую.

Подбородок у нее кругленький, и бровки аккуратные, прорисованные. А нижняя губа оттопыривается и влажно поблескивает – оттого, что старушка часто-часто по ней языком проводит.

– Томно тебе? – спросила старушка и, протянув цепкую ручонку, ухватилась за платье Анны, помяла ткань в пальцах и выпустила. – Все-то ты имеешь, да ничего не желаешь, верно?

Анна кивнула.

– Тело в бархатах ходит, ест с золота, с серебра, досыта, а душа – голодна… накорми душу, красавица, а то хуже будет, – в этих словах Анне почудилась угроза. Но нет, приветливо улыбается гостья.

– Как?

Анна и накормила бы, все бы сделала, лишь бы покой обрести.

– А хочешь, я тебе погадаю? – Из черных юбок старуха достала колоду карт, не таких, которыми Анна изредка баловалась. – Или не на картах? На кофею умею… или вот над водой… или поворожить?

Сжалось сердце: запретной была ворожба. И ворожей, ежели случалось их найти, судили судом скорым, а смерть их и вовсе лютой была.

– Боишься? – блеснули в полутьме старушечьи злые глаза. – А и бойся, так оно вернее. Страх людей останавливает! Только не потребую я с тебя души и платы тоже. Найдется местечко в доме твоем – рада буду, а нет, то и дальше пойду…

– А я?

– А что – ты? Думаешь, ты одна душой маешься, голос ее слышишь – да расслышать не можешь?

Анна отвернулась к окошку.

Держать ворожею при себе? А ну как донесет кто? У Анны много врагов, и рады они будут, если она себя запятнает. Сразу вспомнят старые сплетни и новых насочиняют… Отправить ее прочь? А с душою – что? И правда ведь, неспокойна она.

– Не бойся, красавица, – сказала старушка, убирая карты. – Никто ничего не поймет, ежели ты сама рот закрытым держать станешь. Скажи, что с богомолья я, что многие места святые видела и тебе о них рассказываю, а также о чудесах, именем Господним совершенных.

Она перекрестилась и поклонилась, сделавшись похожей на всех богомольных старух сразу.

– Что поддалась ты уговорам царя, решила ближе узнать истинную веру… тогда-то никто не посмеет потревожить тебя, да и меня.

– А ты и вправду…

Анна слышала, что ворожеи души не имеют, что отдают они ее дьяволу за дар предвидеть грядущее и что на шее у них метка особая – родинка рогатая. А потому к Святому Кресту подойти и коснуться его не смеют колдуньи. Даже не к православному. Старушка же рассмеялась и вытащила из-под воротника крестик.

– Из самой Святой Земли, – объяснила она и поцеловала распятие. – Все в этом мире – от Господа и по воле его. Не пожелай он, чтобы я ворожила, разве ж наделил бы меня этим даром? А остальное – людские выдумки. Сама ведь знаешь, как люди горазды придумывать.

Анна знала. И больше не нашла, что возразить, только еще раз заглянула в глаза старухи, сделавшиеся вдруг темными, глубокими, словно колодцы.

– Не спеши, красавица. Всему свое время.

Старушка в доме прижилась.

Она была тиха, любезна и почтительна, но при всем том как-то умудрялась быть везде и сразу. То она со служанками беседует, и дуры эти, рассевшись по лавкам, слушают ее, рты разинув, как птенцы глупые. А она и рада, сочиняет сказки о чудесах земель дальних. Может, конечно, и не сочиняет. О себе старушка рассказывала мало, нехотя, только оговаривалась, что, мол, хватило в ее жизни дорог и бродить бы ей до самой смерти, если б не доброта Анны.

Звать себя велела Апраксией, но слуги почтительно именовали богомолицу матушкой.

Она же лишь усмехалась да кивала, а когда кто-либо, осмелев, испрашивал ее благословения, Апраксия отвечала так:

– Не у меня просить надобно, – она крестилась, и, насколько Анна вообще понимала эту странную женщину, вполне искренне. – У Господа нашего! Сходи в церковь, преклони колени, поставь свечку – и благословен будешь. А я – лишь человек…

Она и правда не требовала ни награды за свое служение, ни почестей, и в доме довольствовалась малым. Ела лишь нескоромную пищу, даже когда поста не было, а уж если он случался, Апраксия порою и вовсе отказывалась от еды и могла голодать подолгу.

– Что я, – отмахивалась она от вопросов. – Вот истинные схимники, те и месяц целый способны на росе одной жить, той, которую Господь на травах рассыпает. А слышала я, будто есть святые, вовсе с обретения святости от мирской пищи отказавшиеся. Так и живут, молитвами да милостью Божией.

Это не было лицемерием, она и правда верила – истово, искренне, и молитвы ее были столь горячи, что Анна попросила поминать в них ее имя, да и Петрово тоже. Пусть уж сбережет его, окаянного, Бог.

Не менялась сперва Апраксия, оставаясь и наедине с Анной. Им не мешали, думали, будто наставляет святая женщина немку в истинной вере. И свои же слуги, прежде лишь крестившиеся вослед хозяйке, вдруг стали улыбаться, точно Анна и правда собиралась совершить некий предобрый поступок.

Знали бы они…

За запертой дверью покоев Анны Апраксия преображалась. Она распрямляла сгорбленную спину, поводила плечами, словно сбрасывая с них неимоверную тяжесть, и черным платком отирала лицо. От жеста этого исчезали морщины, щеки становились более пухлыми, а подбородок – мяконьким.

– Садись, красавица, – всегда одинаково говорила Апраксия, указывая на креслице.

Для гаданий она облюбовала небольшой круглый столик изящной работы.

– Садись и слушай…

Знакомая, поистершаяся от прежних гаданий колода появлялась из складок юбки. И карты, послушные коротеньким пальчикам, мелькали быстро.

– Коснись, – она совала колоду под руку Анны, и когда та осторожно, дрожащей рукой – уж сколько времени минуло, а Анна не в состоянии была одолеть страх – касалась карт, ловко ее отдергивала. Сдвигала. Вновь перемешивала: – О нем думай, о касатике…

Анна думала изо всех сил, старательно вспоминая царя, его фигуру, худое лицо с вечной нервозной гримасой, усы щеткой и глаза навыкате. Привычку ходить, размахивая руками.

Апраксия метала карту за картой, склонялась над ними, глядела, и лицо ее отражалось в темной поверхности стола.

– Удача ждет его в скором времени… большая удача, которая большой прибыток принесет. Чего он хочет, то и сбудется… с войною это связано, поглянь – мечи одни выметнулись. Вот эти – вверх торчат, воевать идут, а те, мечи врагов евонных, вниз, в землю смотрят…

…И вскоре дошли до них новости, что сдался гордый Азов, покорился царю.

– А ты-то думала, что я тебя обманываю? – хихикала Апраксия, вновь берясь за колоду. – Нет мне резона лгать. Скажи, какая мне с того выгода?

Анна думала, гадала, но не могла себе этого представить.